Собрание сочинений. Том 3. Ремесло

Я не могу передать свою мысль точнее, потому что боюсь сделать Гоголя человеком, предсказывающим будущее, а из себя комментатора, который вчитывает в прошлое настоящее.

Но факт состоит в том, что Гоголь и Толстой, причем, конечно, Толстой в большей мере, чем Гоголь, не положили в основу своего представления о будущем те факты, которые, казалось, уже предопределили будущее целиком.

Любопытно было бы просто сравнить когда-нибудь Россию Булгарина и Россию Гоголя, Россию Толстого и Россию Боборыкина.

У Булгарина вы не найдете лирических мест, у Боборыкина подробно описан купец и деловой человек.

Но с точки зрения Булгарина и Боборыкина Октябрьская революция совершенно непонятна, они – люди дня. Для нас Толстой и Гоголь совершенно понятны. Мы видим в них ход нашей истории.

В противоречие своему непосредственному окружению, они были предопределены будущему, они ощущали те противоречия своего времени, которые разрешались через десятилетия и столетия.

«Авторская исповедь» – это комментарий к «Выбранным местам из переписки с друзьями». В этой переписке есть четыре письма о «Мертвых душах». Это письма о России.

Гоголь запрашивал страну, что она думает о «Мертвых душах».

«И хоть бы одна душа поговорила во всеуслышание! Точно как бы вымерло все, как бы в самом деле обитают в России не живые, а какие-то мертвые души».

Гоголь оправдывался в лирических местах, Гоголь писал о русской песне. «Я предчувствовал, что все лирические отступления в поэме будут приняты в превратном смысле. Они так неясны, так мало вяжутся с предметами, проходящими перед глазами читателя, так невпопад складу и замашке всего сочинения, что ввели в равное заблуждение как противников, так и защитников».

Гоголь начинает говорить о птице-тройке, о конце «Мертвых душ».

Я приведу цитату очень большую, читайте ее внимательно, за нею будет другая цитата.

Я до сих пор не могу выносить тех заунывных, раздирающих звуков нашей песни, которая стремится по всем беспредельным русским пространствам. Звуки эти вьются около моего сердца, и я даже дивлюсь, почему каждый не ощущает в себе того же. Кому при взгляде на эти пустынные, доселе не заселенные и бесприютные пространства не чувствуется тоска, кому в заунывных звуках нашей песни не слышатся болезненные упреки ему самому, именно ему самому, тот или уже весь исполнил свой долг как следует, или же он нерусский в душе. Разберем дело, как оно есть. Вот уже почти полтораста лет протекло с тех пор, как государь Петр I прочистил нам глаза чистилищем просвещения европейского, дал в руки нам все средства и орудия для дела, и до сих пор остаются так же пустынны, грустны и безлюдны наши пространства, так же бесприютно и неприветливо все вокруг нас, точно как будто бы мы до сих пор еще не у себя дома, не под родною нашею крышею, но где-то остановились бесприютно на проезжей дороге, и дышит нам от России не радушным, родным приемом братьев, но какою-то холодною, занесенною вьюгой почтовою станциею, где видится один ко всему равнодушный станционный смотритель с черствым ответом: «Нет лошадей!» Отчего это? Кто виноват?

Когда прочитаешь этот отрывок, то вспоминаешь Пушкина.

От ямщика до первого поэтаМы все поем уныло. Грустный войПеснь русская…

Пойдем дальше. В «Путешествии из Петербурга в Москву» во 2‑й главе Радищев писал:

Лошади меня мчат; извозчик мой затянул песню, по обыкновению заунывную. Кто знает голоса русских народных песен, тот признается, что есть в них нечто, скорбь душевную означающее. Все почти голоса таковых песен суть тону мягкого. На сем музыкальном расположении народного уха умей учреждать бразды правления. В них найдешь образование души нашего народа.

О тройке, о песне писали давно.

Была противоположность между великим русским народом и русским государством. Гоголь понимал Россию, понимал николаевщину.

Он понимал тогдашнюю чиновничью, хвастливую и ничтожную Россию.

Он понимал, что для той России нет лошадей.

У нее не было пути в истории, кроме пути через разрушение основ социального строя.

Путь России неясен, и песня, полная восторга и величия, – была с этим в странном противоречии. У Гоголя было два познания страны – бытовое и песенное. Про песни Украины он писал:

Песня сочиняется не с пером в руке, не на бумаге, не с строгим расчетом, но в вихре, в забвении, когда душа звучит и все члены, разрушая равнодушное, обыкновенное положение, становятся свободнее, руки вольно вскидываются на воздух и дикие волны веселья уносят его от всего.

Гоголь писал:

Ничто не может быть сильнее народной музыки, если только народ имел поэтическое расположение, разнообразие и деятельность жизни; если натиски насилия и непреодолимых вечных препятствий не давали ему ни на минуту уснуть и вынуждали из него жалобы и если эти жалобы не могли иначе и нигде выразиться, как только в его песнях.

Эта вещь написана в 1833 году и долго не могла пройти через цензуру.

Писалась она как рецензия на сборник украинских песен.

Для Гоголя существовала Россия песни, она же Россия истории, и Россия «Мертвых душ» – помещичья и чиновничья.

Запад после Наполеоновских войн имел свой путь, путь приобретателей короля Людовика, ходящего на рынок с зонтиком, говорящего народу «обогащайтесь».

Пиквик страдает от несовершенства английских законов, но Англией он доволен. Пиквик торговал с колониями, у него есть деньги.

Несчастье Пиквика – это случайное пребывание в долговой тюрьме.

Сделайте Чичикова моложе, привлекательней, разверните намек о лице Наполеона, – вы получите героев Стендаля и Бальзака.

У Стендаля и Бальзака нет мысли о народной песне.

Гоголь думал: деловые люди, приобретатели должны перестроить Россию, должны вывести ее из тупика, иначе – «нет лошадей».

Вместо этого он видел плутов и взяточников, «которые умеют обойти всякий указ, для которых новый указ есть только новая пожива, новое средство загромоздить большею сложностию всякое отправление дел, бросить новое бревно под ноги человеку».

Самый устав, которым пользовался Чичиков, самая возможность заклада душ очень злободневна. Это только что было разрешено и сейчас же сделалось основой для новой спекуляции.

Может ли Чичиков стать положительным типом? Это вопрос о судьбах России.

Гоголь не решил вопроса с Чичиковым, он пытался опоэтизировать его, дать ему намек на любовь, слить его с песней.

Гоголь попытался проверить Чичикова русской историей, сведя его с генералом Бетрищевым. Генерала Бетрищева Гоголь писал долго, сохранились выписки из истории Финляндского полка.

Бетрищев должен был взять на себя больше исторического материала, и вот Бетрищев встречается с Чичиковым.

Встреча мирная. Чичиков изменился за это время. Он стал остроумнее, бойчее, с него сошел сантиментализм. Случайно Чичиков сказал, что Тентетников пишет историю отечественных генералов. Молодой человек был вызван на свидание с Бетрищевым. Тентетников говорил о том, что не генералы, а народ победил в 12‑м году.

Он отвечал, что не его дело писать историю кампании, отдельных сражений и отдельных личностей, игравших роль в этой войне, что не этими геройскими подвигами замечателен 12‑й год, что много было историков этого времени и без него; но что надобно взглянуть на эту эпоху с другой стороны: важно, по его мнению, то, что весь народ встал, как один человек, в защиту отечества. Тентетников говорил довольно долго и с увлечением, весь проникнулся в эту минуту чувством любви к России. Бетрищев слушал его с восторгом, и в первый раз такое живое, теплое слово коснулось его слуха. Слеза, как брильянт чистейшей воды, повисла в седых усах. Генерал был прекрасен; а Улинька? Она вся впилась глазами в Тентетникова; она, казалось, ловила с жадностью каждое его слово; она, как музыкой, упивалась его речами.

Генерал хоть на минуту может стать участником русской истории, отказываясь от того, что сам ее выражает.

Чичиков в русской истории не участник, он ею пользуется, но создавать не хочет.

…Чичиков, желая поместить и свое слово, первый прервал молчание. «Да, сказал он, страшные холода были в 12‑м году». «Не о холодах тут речь», заметил генерал, посмотрев на него строго.

Разговор Чичикова о холодах – это разговор о том, что победа 12‑го года объясняется географическими особенностями России. Если дело в холодах, то, значит, дело не в русском народе.

Об этом писали очень много, много спорили и за столом генерала спорили еще один раз.

Гоголь примеряет Чичикова на русскую историю. Не получается. Нет у Чичикова доли в будущем.

Гоголь писал:

Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: «вперед!» …Какими слезами, какой любовью заплатили бы ему!

Откупщик Муразов, Костанжогло, и Чичиков, и Герман этого слова сказать не могут.

Гоголь хотел показать Чичикова в его росте, хотел дать путь превращения хищника в гражданина.

Он хотел дать в Чичикове национальные русские черты, он не считал Чичикова мертвой душой, поэтому он хотел дать ему возможность прикоснуться к поэзии лирических отступлений.

Для этого нужно было принять мир Людовика с зонтиком, мир Муразова.

Гоголь этого не мог сделать.

Он шел к Чичикову от России, от песни – и не мог сделать его своим героем. Наполеон – это буржуазный герой, герой победившего третьего сословия и в уменьшенном виде – герой личной борьбы. Упорный, талантливый – он и есть герой того времени.

Пушкин в «Пиковой даме» сказал этому герою, что он не будет победителем.

Гоголь должен был верить в Пиквика, в добродетельного человека, не слишком полного, не слишком худого, уже заработавшего себе право на спокойную жизнь.

Поверить в Чичикова мог Булгарин, плут Иван Выжигин становился добродетельным человеком не без помощи матери своей – проститутки.

Гоголь не мог ни отвергнуть, ни поверить ему.

Для того чтобы сделать Чичикова способным к развитию, к человеческим чувствам, он ставил его рядом с самым поэтическим, что имел в душе своей. Он передавал часть лирического своего волнения Чичикову, но образ не получался.

Пытался Гоголь поэтизировать Костанжогло и отношение Чичикова к нему.

О настроении Чичикова Гоголь говорит диккенсовскими словами.

Когда потом поместились они все в уютной комнатке, озаренной свечками, насупротив балконной стеклянной двери в сад, и глядели к ним оттоле звезды, блиставшие над вершинами заснувшего сада, – Чичикову сделалось так приютно, как не бывало давно: точно как бы после долгих странствований приняла уже его родная крыша и, по совершении всего, он уже получил все желаемое и бросил скитальческий посох, сказавши: «довольно». Такое обстоятельное расположение навел ему на душу разумный разговор гостеприимного хозяина. Есть для всякого человека такие речи, которые как бы ближе и родственней ему других речей. И часто неожиданно, в глухом, забытом захолустье, на безлюдье безлюдном, встретишь человека, которого греющая беседа заставит позабыть тебя и бездорожье дороги, и бесприютность ночлегов, и беспутность современного шума, и лживость обманов, обманывающих человека. И живо врежется, раз навсегда и навеки, проведенный таким образом вечер, и все удержит верная память: и кто соприсутствовал, и кто на каком месте сидел, и что было в руках его, – стены, углы и всякую безделушку.

Так и Чичикову заметилось все в тот вечер: и эта милая, неприхотливо убранная комнатка, и добродушное выражение, воцарившееся в лице умного хозяина, но даже и рисунок обоев… и поданная Платонову трубка с янтарным мундштуком, и дым, который он стал пускать в толстую морду Ярбу, и фырканье Ярба, и смех миловидной хозяйки, прерываемый словами: «полно, не мучь его», и веселые свечки, и сверчок в углу, и стеклянная дверь, и весенняя ночь, глядевшая к ним оттоле, облокотясь на вершины дерев, осыпанная звездами, оглашенная соловьями, громкопевно высвистывавшими из глубины зеленолиственных чащей.

Это поэтично по-диккенсовски. Чичиков здесь дома, но песня не помещается.

Тема не могла быть завершена, и Гоголь рассыпал уже построенную часть «Мертвых душ».

Не может показаться из‑за сцены новый ревизор.

Новый ревизор будет слишком похож на Хлестакова.

Тот человек, которому подражает Хлестаков, всего только помпадур. Он будет дописан Салтыковым-Щедриным.

Царская Россия Гоголем отвергнута.

Буржуазная Россия – это Чичиков и Костанжогло.

Костанжогло успокоился, ему уже не надо прибегать к рискованным, чичиковским предприятиям.

Песенная тема, тема будущности народа, развития его внутренних сил – не разрешена.

Чичиков недописан, потому что он – неверное решение будущности России. Хлестаков никогда не был сыгран до конца, потому что он не был дописан, доказан, как критика России.

Великий писатель находится в противоречии со своим временем, потому что в нем есть черты будущего, заложенного в настоящем.

Будущее – во многом отрицание настоящего, а не только развитие его.

Гоголь и Пушкин провели свою жизнь в дороге, воспевали дорогу.

Дорога отрывала их от непосредственного давления окружающей действительности. Дорога сливала их с песней, с ожиданием будущности великого народа, с птицей-тройкой.

«Портрет» и гоголевский реализм

I

В 1835 г. в типографии вдовы Плюшар с сыном вышла книга «Арабески» – разные сочинения Н. Гоголя.

Книга была разделена на статьи, статьи разбивались по отделам.

Вот в этой книге и был напечатан «Портрет».

Вы все помните содержание этой вещи: молодой художник покупает портрет. Дальше я не знаю, как рассказывать; буду рассказывать по первому гоголевскому варианту.

Художник покупает портрет за 20 рублей, но забывает его в силу какого-то безотчетного отвращения в магазине. Чудом портрет переносится в дом художника.

Ночью видел художник сон: старик, нарисованный на портрете, соблазнял его. Соблазнял он его просто и длинно. Речь старика занимает целую страницу. Старик говорит: «Что тебе за охота целые веки корпеть за азбукой, когда ты давно можешь читать по верхам… Бери все, что ни закажут, но не влюбляйся в свою работу… Брось этот чердак, богатую квартиру… Я тебе и денег дам, только приходи ко мне…» С художника требуют деньги за квартиру. Квартальный тяжелой лапой ломает раму портрета, из рамы выпадают деньги.

Чертков, художник, нанял квартиру, начал принимать заказы; рисовал портрет и случайно вместо портрета молодой девушки продал эскиз Психеи.

Все время идут разговоры о деньгах.

Старик манит художника пальцем и показывает горсть червонцев.

Художник виноват в жадности и в том, что он недоучился технике.

Художник гибнет. На аукционе рассказывается история портрета с подробной биографией ростовщика Петромихали.

В рассказе об этом ростовщике есть черты реального ростовщика, о котором можно прочитать у Пыляева.

Вероятно, в истории «Портрета» примешалась память о «Портрете» Мельмота Скитальца.

Вот содержание вещи, которая была напечатана 100 лет тому назад.

Рассказ длинен, в нем подробно рассказывается о художнике, который продал кисть дьяволу за золото и потом с трудом выкупил свою душу.

II

Мы много говорим о влияниях.

Мы не различаем точно влияния и стадиальности – способность выбирать влияния, заразительность их.

У Марка Твена в одной вещи описывается, как трудно разбудить спящего, как он не слышит сам собственного оглушительного храпа, но достаточно чиркнуть над ухом спичкой, спящий просыпается. Этот звук выбирается его сознанием, он влияет.

Эти элементарные и далеко не новорожденные соображения совершенно необходимы.

Гоголь переделал «Портрет». В этом нет ничего изумительного, но изумительно то, что «Портрет» был напечатан после переделки в журнале «Современник», цензурное разрешение на книжке 30 июня 1842 года.

Повесть родилась вновь. Гоголь в сопроводительном письме писал о том, что повесть необходимо напечатать, что она злободневна, полемична, и Плетнев согласился с ним.

III

Повестей о художниках в русской литературе много.

В 1833 г. написал повесть о «Художнике» писатель Тимофеев. Это большая повесть. Вся драма в ней в том, что художник принужден писать портреты. Разговор художника в повести Тимофеева – это диалог с ростовщиком из «Портрета».

Боже мой, боже мой! прекрасен этот свет, прелестна эта жизнь; но чего все это нам стоит!

Люди, люди! для вас полуимпериал дороже вас самих!

Решено! – С завтрашнего же дня начинаю писать портреты! Один из товарищей моих обещался доставить мне работу. Подкрепи меня, всемогущий!

Товарищи мои называют меня мечтателем, безумцем; смеются над моею антипатией к портретам. Может быть, они и правы!

Художник Чертков не имеет у Гоголя характеристики своего происхождения. Вероятно, он не дворянин, потому что Гоголь говорит про него: «Притом русский человек, а особливо дворянин или художник…»

Тут, несмотря на объединение, между дворянином и художником стоит «или».

Художник Тимофеева разночинец. Он родился в грязной избе, воспитывался с лакеями, его оскорбляют ежеминутно. Он мучается, стремясь вдохнуть жизнь в портрет, и слышит: «Помилуйте! как же это можно!.. тут нет ни на волос сходства! Это карикатура, а не портрет! – Поправьте нос, убавьте немного рост, сделайте почернее брови».

Художник Тимофеева мечтает о статье в журнале, чтобы его похвалили. Художник в этой очень наивной повести уходит в пещеру, которую выкопал себе в Парголове.

У художника любовь к женщине выше его по состоянию, и кончает он неизвестно чем. Не то он уезжает в Италию, не то он попадает в сумасшедший дом.

По времени написания вещь Тимофеева предшествует первому варианту «Портрета» Гоголя, стадионально вещь совпадает с «Портретом».

Старая академия в числе своих воспитанников имела очень много крепостных, она приготовляла высококвалифицированных мастеров для двора и поместий.

В новой академии, в академии гоголевских времен, появились разночинцы.

История бедного молодого человека начиналась в академии художеств.

Голод, и голод не просто, а голод человека, который требует права на жизнь, царствовал в академии. Были такие группы учеников, в которых на три человека приходилась одна деревянная ложка. Ложку эту вешали над пустыми щами на веревочке. Голод окружал не только художника, но и его семью.

К тому времени, когда был напечатан первый вариант «Портрета» и еще не появилась вторая редакция, была обнародована другая повесть. Повесть эта называлась «Белая горячка». Автор ее Иван Иванович Панаев.

Повесть относится к 1840 году. Содержание ее: художник-разночинец случайно попадает в высшее общество, влюбляется, гибнет. Художник пишет портрет с аристократки. В повесть вставлено описание художественной выставки и портретов на ней. В повести описан Нестор Кукольник с его статьями об искусстве. Даны образцы статей. Журналист развращает художника. Художник начинает стремиться к деньгам.

Денег, денег! И он с заспанными глазами, полудремлющий, для добывания денег принимался за портреты. Писать портреты чрезвычайно прибыльно, и вся мастерская его была загромождена портретами.

Журналист говорит:

Пиши теперь портреты, – ничего, так должно! Не кручинься о том, что у тебя в голове нет мыслей.

Между первой и второй редакцией «Портрета» или, скажем точнее, между временем появления их в печати прошло 7 лет.

Русская литература чрезвычайно повысила свое мастерство. «Портрет» в первой редакции наивен. Эта наивность во второй редакции уничтожена. Выброшена ненужная сцена соперничества из‑за покупки портрета. Портрет покупается за двугривенный, а не за 50 рублей.

Портрет попадает в дом Черткова самым естественным способом.

Изменен сон Черткова. Нет уже наивных уговоров, речей портрета.

В сон введен тройной повтор: три раза просыпается Чертков во сне.

Эти черты мастерства придают вещи правдоподобие, снимают ее условность.

Чертков заказывает о себе статью, такую статью, которую мог написать журналист ив «Белой горячки». Отрывки из статьи Гоголь приводит начиная с заглавия: «О необыкновенных талантах Черткова».

Вот как кончается эта статья:

Великолепная мастерская художника (Невский проспект, такой-то номер) уставлена вся портретами его кисти, достойной Вандиков и Тицианов. Не знаешь, чему удивляться: верности ли и сходству с оригиналами или необыкновенной яркости и свежести кисти. Хвала вам, художник! вы вынули счастливый билет из лотереи. Виват, Андрей Петрович! (журналист, как видно, любил фамильярность). Прославляйте себя и нас. Мы умеем ценить вас. Всеобщее стечение, а вместе с тем и деньги – хотя некоторые из нашей же братии, журналистов, и восстают против них – будут вам наградою.

Такая статья по тону могла бы быть написана Булгариным, но в панибратстве ее возможна пародия и на Кукольника, того длинного человека, которого описывал Панаев под именем Рябинина.

Изменялось во второй редакции и преступление художника. В первой редакции художник подсунул картину за портрет, во второй он сделал другое.

…Он отставил портрет в сторону и отыскал у себя где-то заброшенную головку Психеи… Уловленные им черты, оттенки и тоны здесь ложились в том очищенном виде, в каком являются они тогда, когда художник, наглядевшись на природу, уже отдаляется от нее и производит ей равное создание. Психея стала оживать, и едва сквозившая мысль начала мало-помалу облекаться в видимое тело.

Здесь описана целая система рисования.

В академии рисовали не реального натурщика, а рисовали антик, пользуясь натурщиком как средством вспомнить реальность и оставляя отдельные черты реальности, как бы окрашивая ее античную, заново осуществленную скульптуру или рисунок.

Художник первого варианта «Портрета» был виноват в том только, что он недоучился, художник второго варианта виновен был в академической измене реализму.

IV

Второй вариант повести полемичен и определяет собой целую эпоху.

Появились портретисты, такие как Зорянко, которые изумительно передавали глаза и шелк и были в то же время Чертковыми высшей марки.

Про Зорянко писали статьи. Я приведу отрывок из одной.

Между портретами на нынешней выставке первое место занимают портреты Г. Зорянко. Не было им подобных на предыдущих выставках, сколько помним; не будет и на последующих, если сам Г. Зорянко не захочет превзойти самого себя.

Тяжка обязанность наша: мы теперь должны сказать нечто, чему никак не поверят ни скептики, ни даже некоторые энтузиасты. Но надо высказать все, потому что мы уверены, что скептики не поверят по привычке, а энтузиасты – потому что они следуют своему личному, иной раз одностороннему мнению. Мы ставим портреты Г. Зорянко наравне с портретами великих живописцев, сознавая, и то лишь для безопасности нашего изречения, что у всех великих мастеров были ошибки.

Зорянко сравнивается с самыми знаменитыми художниками и даже с писателями.

Тон статьи о Зорянко и судьба художника Зорянко похожи на статью в «Портрете» и на судьбу Черткова, хотя Зорянко и умер совершенно благополучно. Но Зорянко не является прототипом Черткова, наоборот – Чертков является прототипом Зорянко.

Эпоха требовала от художника благообразия, за которое прощала даже несходство.

VI

Гоголь в «Арабесках» хотел прославить Брюллова и написал в своей книге статью о картине Брюллова. Статья была включена во вторую часть «Арабесок», так же как «Несколько слов о Пушкине» вставлены были в первую часть.

В эпоху второго «Портрета» Гоголь ушел от Брюллова к Иванову. Брюллов был оставленным художником для него, как была оставлена первая наивная тема – овладение мастерством вне оценки того, каково это мастерство.

Кончалось дворцовое искусство. Толстые дамы становились натурой художника, нужно было рисовать новую реальность, которую было трудно принять и про которую нельзя было сказать правды, потому что она сама была неполноценна.

Гоголь эту правду понимал, он учил, как исследователь – грузовые потоки страны, опрашивая зимние обозы, но помнил, что происходит в николаевской стране.

До сих пор остаются так же пустынны, грустны и безлюдны наши пространства, так же бесприютно и неприветливо все вокруг нас, точно как будто бы мы до сих пор еще не у себя дома, не под родною нашею крышею, но где-то остановились бесприютно на проезжей дороге и дышит нам от России не радушным, родным приемом братьев, но какою-то холодной, занесенною вьюгой почтовою станциею, где видится один, но ко всему равнодушный станционный смотритель с черствым ответом: «Нет лошадей!» Отчего это? Кто виноват? (Гоголь. «Четыре письма к разным лицам по поводу „Мертвых душ“»).

Гоголь видал в своей стране все, он понимал ее, но не мог описать ее иными методами, чем методом Черткова.

У Андрея Белого есть указание на то, что Скудронжогло во второй части «Мертвых душ» написан в цветной гамме ростовщика из «Портрета». От Петромихаля перешло к Скудронжогло многое: и темный цвет лица, и примесь чего-то желчного и озлобленного.