Цена счастья

Но сейчас он испытывал странное и почти пугающее чувство. В её глазах таилось нечто другое, заставляющее его грезить о ней с той самой первой встречи на корабле. Глядя на её пальцы, сжимающие подол платья, Кемаль задавался вопросом: станут ли они играть на его истерзанном сердце так же уверенно, как Ёзге-ханым когда-то взяла ту октаву? И горький парадокс судьбы заключался в том, что Анна тоже играла на фортепиано. Кемаль взял её ладонь и положил себе на грудь.

— Послушай, как бьётся, — сказал он, пытаясь разрядить повисшее напряжение. — Моё сердце стучит так громко, потому что рядом ты.

Слова прозвучали слишком поэтично, и ему казалось, что всё, что он скажет сейчас, будет звучать фальшиво.

— Кемаль… ты женат. И всё это ни к чему, — сказала она, глядя ему в глаза.

— Да, да… ты права. Но ты многого не знаешь, — поспешно перебил он её.

Анна усмехнулась.

— Ха-ха-ха. Так говорят девяносто процентов мужчин, и ты, вероятно, входишь в их число, — сказала она, смеясь, но в этом смехе не было лёгкости.

Кемалю стало неприятно. Её слова звучали с особым упрёком, который бывает у женщин, давно потерявших доверие к мужчинам или никогда им не доверявших. Его тело пылало от желания и отчаяния одновременно, но оказаться в числе этих девяноста процентов он не хотел.

— Анна… Я не знаю, что ты думаешь, но с того момента, как я тебя увидел, я каждую минуту думаю о тебе. Я знаю, что ты мне не веришь, а даже если и веришь — для тебя это, возможно, не имеет никакого значения. Но что бы ты ни думала, это не потушит огонь внутри меня. Он разгорается с каждым днём всё сильнее, оставляя по вечерам чёрный след слепых надежд. И даже если ты сейчас скажешь, что никогда больше не захочешь меня видеть, я приму это как кару Всевышнего…, — неожиданно, на одном дыхании, выпалил Кемаль.

Анна молча слушала, не отводя взгляда. Иногда она смотрела на его губы, бросала строгий взгляд на его ладони. Он хотел извиниться и сказать, что этого больше не повторится, но в этот момент Анна вдруг прильнула к нему. Её губы мягко коснулись его щеки, и в ту же секунду она освободила свои кисти из его рук. Кемаль инстинктивно хотел прижать её к себе, но Анна снова отпрянула и резко встала.

— Давай поедем в Ортакёй за мороженым, — неожиданно сказала она, будто ничего не произошло.

От растерянности и секундного счастья Кемаль потерял дар речи. Они медленно спустились по полуразрушенным ступенькам вниз. Её внезапный поцелуй вселил в него огромную веру в то, что он ей всё-таки небезразличен. И даже если бы сейчас вдруг внезапно пошёл снег, его жар надежды растопил бы всё вокруг без остатка.

Спустившись вниз, он остановил первое проезжающее такси, решив оставить машину на парковке. Они уселись рядом на заднем потёртом сиденье автомобиля. В салоне тихо играла турецкая музыка. Водитель ехал не спеша, деловито покуривая сигарету и выпуска куче дыма через приоткрытое окно. Кемаль взял руку Анны и положил её себе на колено. Её кожа была невероятно тёплой и мягкой на ощупь. Он чувствовал, что уже любит её до кончиков ногтей, хотя с момента знакомства прошло совсем немного, но даже это короткое время казалось целой вечностью.

Они вышли и, минуя ряды торговцев с вафлями, направились в сторону мечети Ортакёй. Проходя последнюю палатку, откуда тянуло сладким ароматом жареного теста и клубники, Кемаль вдруг вспомнил:

— Ты хотела мороженое, — остановившись, сказал он.

— Я думала, ты забудешь, — ответила Анна, радостно улыбаясь.

Время близилось к закату, и солнце щедро разливало золотистый свет, подсвечивая минареты мечети и старую брусчатку. Этот свет окутывал профиль Анны, превращая её в живое воплощение картины, которую Кемаль бережно дорисовывал в своём воображении. Они присели на лавочку возле большого дерева, росшего прямо посреди площади. Анна с невероятной скоростью расправлялась с мороженым, которое предательски стекало по одной стороне вафельного рожка.

Кемаль сидел и ловил себя на мысли, что именно такие простые мгновения — и есть то самое счастье, которое невозможно удержать, но так легко потерять. Он не хотел возвращаться домой. Одна лишь мысль о том, что им скоро придётся расстаться с Анной, приводила его в отчаяние и вызывала глухую, необъяснимую злость.

«А вдруг у Анны кто-то есть?» — внезапно запаниковал он.

Его воображение, ещё недавно рисовавшее её картину, теперь выстраивало в ряд безликих конкурентов у её дверей. Яд ревности, который он сам впрыснул в этот идеальный вечер, начал медленно отравлять всё вокруг.

— Кемаль, что с тобой? — уловив его рассеянный взгляд, спросила Анна.

Он поймал себя на мысли, как удивительно женщины умеют чувствовать малейшие сдвиги в настроении. Кемаль уверил её, что с ним всё в порядке, но Анна внимательно смотрела ему в глаза, словно проверяя правдивость слов.

Внезапно в её сумке звякнул телефон, грубо разорвав романтическое настроение. Этот короткий сигнал прозвучал как звук лопнувшего стекла, напоминая, что их украденное время истекло. Анна достала телефон и быстро пробежалась взглядом по экрану.

— Мне нужно срочно вернуться домой, — взволнованно сказала она.

— Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Кемаль, почувствовав, как напряжение мгновенно сменило её недавнюю лёгкость.

— Нет, — Анна на секунду замялась. — Просто соседка написала, что в доме меняют код и нужно быть на месте, чтобы получить новые ключи.

Кемаль кивнул, не задавая лишних вопросов, но внутри что-то неприятно сжалось. Ему вдруг стало ясно: причина её внезапной спешки была вовсе не в коде от двери. То чувство ревности, которое мучило его последние десять минут, вспыхнуло с новой, болезненной силой, словно кто-то подлил масла в едва тлеющий огонь.

Анна собралась так быстро, что Кемаль даже не успел предложить подвезти её. Он посадил её в такси и ещё долго стоял, глядя вслед жёлтой машине, ускользающей всё дальше по Муаллим Начи Джаддеси.

Солнце почти скрылось за горизонтом, оставляя после себя лишь едва заметные лучи. Когда такси окончательно скрылось из виду, он вернулся туда, где оставил свой автомобиль. В этот вечер Босфор был необычайно тёмным. Казалось, будто кто-то случайно опрокинул чернильницу и смешал бирюзовую воду с иссиня-чёрной краской. Последние пятнадцать минут он тащился в пробке между Бешикташем и Нишанташи, отрешённо крутя руль и не испытывая ни малейшего желания возвращаться домой. Войдя в квартиру, он услышал голос Мелек, доносящийся с кухни. Она громко смеялась, снова и снова повторяя:

— Я же тебе говорила, а ты сомневалась.

«Очередные сплетни», — мелькнуло в его голове, и, не останавливаясь, он направился прямиком в душ.

Включив кран с прохладной водой, он мгновенно оказался под ледяным потоком. В его сознании всплывали обрывки, словно кадры из кино: Босфор, тонкий разрез её платья, серебряный кулон, лежащий на груди, и тот сладковатый тёплый аромат кожи и волос, который он помнил после её ухода. Этот запах словно обвивал его разум, заставляя кровь нестись по венам с пугающей скоростью. Его мысли путались, дыхание сбивалось, и тело отзывалось предательской пульсацией внизу живота. Через несколько минут это внутреннее пламя накрыло его горячей лавиной, смешав в тесной душевой воду, образы и остатки того огня, что испепелял его последние восемь часов.

Выйдя из душевой кабины, он провёл пальцем по запотевшему зеркалу: «Анна», но через пару секунд стёр имя полотенцем.

Увидев его в дверях кухни, Мелек попрощалась с кем-то и резко повесила трубку.

— Я писала тебе и звонила, но ты не брал телефон! — недовольно воскликнула она, даже не поздоровавшись. — Ты как сквозь землю провалился!

Кемаль подумал о том, что уже давно туда провалился.

— Пойдём смотреть кино, — вдруг неожиданно сказала она. — Какой-нибудь триллер или детектив.

Да, Мелек была права. Кемаль любил захватывающие сюжеты, в которых разгадка, казалось бы, лежит на поверхности, но в последний момент всегда наступает неожиданный финал. Они прошли в гостиную, усевшись на большой диван. Кемаль взглянул на Мелек. Она смотрела кино одним полусонным глазом. Ему казалось, что и он находится в таком же полусонном состоянии. Решив её не тревожить, он выключил телевизор. Просидев в темноте несколько минут, он поднялся с дивана и дотащился до кровати. От окна тянуло прохладой, но стоило ему погрузиться в мягкий пух, как вновь нахлынули неприятные мысли.

Несмотря на внезапное ощущение счастья, Кемаля мучила совесть. Как бы он ни относился к Мелек, она всё ещё была его женой, которая с упорством пыталась его вернуть. Он понимал, что не любит её, а может быть, и никогда по-настоящему не любил, и всё, что связывало их эти годы, было ненасытной страстью. Да, Мелек была горячей женщиной, которая умела сводить его с ума именно в постели. Мысли о совести и вожделении путались, пока в какой-то момент веки не сомкнулись, и через несколько минут он провалился в глубокий сон.

Проснувшись утром, он быстро собрался и вышел из дома, стараясь не разбудить жену. Он дошёл до пристани в Каракёе. Вскоре судно, издав пронзительный гудок, отшвартовалось от берега.

Ах, Стамбул! Как же он любил этот город. С пыльным горячим асфальтом, липнущим к подошвам ботинок. С ветром, уносящим шляпы с голов прохожих и распускающим кудри у женщин. С крикливыми чайками, пронзительно выпрашивающими еду. Со сладким запахом каштанов, поднимающимся тонкой струйкой от тележек уличных торговцев. Этот город был похож на волшебный калейдоскоп, где никогда не знаешь, какая картинка выпадет завтра.

Иногда день может быть пропитан сладким лукумом, а иногда вечер остаётся с привкусом тухлой рыбы. Но Кемаль любил Стамбул любым — хмурым и ярким, промозгло-холодным и изнывающим от жары. Ему казалось, что в этом городе он — недостающая крупинка огромного пазла, где каждая новая картинка — всего лишь очередная сцена его жизни.

Волны мягко раскачивали судно, унося счастливых и несчастных людей прочь от берега. Мерная качка вапура убаюкивала, но не приносила забвения. Кемаль понимал: сколько бы раз он ни пересекал Босфор, он лишь возит свою тоску с одного берега на другой, и вода не в силах смыть то, что было выжжено на сердце.

Глава 7. Аннабель: Одна рана на двоих

Проснувшись чуть позже обычного утром, Мелек обнаружила, что Кемаль уже ушёл из дома, и решила ещё немного понежиться в постели. Последние дни её мучило странное ощущение — то ли усталости, то ли глухого раздражения, не имеющего чёткого названия. Жизнь казалась пресной, выцветшей, будто лишённой вкуса. Она старалась изо всех сил, чтобы Кемаль уделял ей больше внимания, но все её попытки словно разбивались о невидимую стену. Хотя в глубине души она прекрасно понимала, что причиной холода Кемаля была она сама. Её взбалмошный характер, несдержанность и острый язык — всё это шаг за шагом разрушало их союз, который уже давно с трудом можно было назвать браком.

Мать Мелек — Айлин — никогда не была рада этому союзу. Она считала, что Кемаль недостоин её дочери. Будучи дамой светского общества, Айлин с пелёнок присматривала для Мелек «достойного» жениха, но непослушная дочь успела выскочить замуж за сына торговца средней руки. И пусть по стамбульским меркам семья Кемаля вовсе не была бедной, в понимании Айлин денег у них не было вовсе.

Это случилось после очередной вечеринки у Февзи. Мелек была пьяна, и когда Кемаль попытался увезти её домой, едва стоявшую на ногах, она вдруг, не сдерживая злости, выкрикнула на весь зал:

— Ты вообще кто такой, чтобы мне указывать, что делать? Сын неудачника — и такой же неудачник, как твой отец!

Мёртвая тишина, повисшая в зале, звенела в ушах Кемаля громче любого крика. В этом вакууме он физически ощутил, как рассыпается в прах хребет его достоинства, а осколки его фамильной гордости впиваются в кожу под взглядами сотен жадных глаз.

Кемаль стоял посреди зала кафе в Нишанташи. На него были устремлены десятки, а может, сотни жадных и любопытных глаз, ожидающих хоть какой-нибудь реакции: вспышки гнева, оправдания, скандала. Но Кемаль, не сказав ни слова, просто развернулся и вышел на улицу. После той ночи он не появлялся дома больше недели. Он не отвечал на звонки Мелек, не брал трубку у друзей. Его жизнь незаметно, но окончательно разделилась на «до» и «после». И даже спустя год, когда воспоминания о той гадкой сцене почти стёрлись, Кемаль так и не смог простить Мелек за сказанное и за то, что позволил унизить себя и имя своей семьи.

На протяжении последующих лет Мелек тщательно и почти демонстративно пыталась сгладить свою вину, но в её усилиях не было искренности. Все её последующие старания были лишь декорациями в театре одного актёра, где Мелек играла роль идеальной жены, забыв, что Кемаль уже давно видел изнанку этой сцены.

Каждая новая ссора для Кемаля отзывалась эхом той проклятой ночи, и никакая близость не могла заглушить ту боль, которая медленно засасывала его в чёрную пропасть, приготовленную женщиной, чьи руки когда-то сводили его юношеский разум с ума.

Раз в год его посещала навязчивая мысль о разводе. Она возникала внезапно, как головная боль, и так же внезапно исчезала. Мелек, чувствуя эти моменты, становилась безупречной и страстной женщиной, от которой сложно уйти. И здесь был один жестокий нюанс. Мелек была изощрённой любовницей. Она знала толк в том, как вернуть мужчину не словами, а телом. Эта телесная магия была словно паутина, которую она плела с животной грацией, заставляя Кемаля забывать об унижении в обмен на несколько часов дурманящего забвения.

Мелек, пролежав ещё несколько минут, резко встала с кровати и отправилась в душ. Включив холодную воду, она направила на себя резкую ледяную струю. Тревога вновь накрыла её с неожиданной силой. В этой тесной кабине Мелек была единственно настоящей. Она думала о первом свидании с Кемалем на холмах Пьер Лоти. Об университете и теннисном корте, где она, смеясь, пригласила его сыграть, прекрасно зная, что он не умеет даже держать ракетку. Угрызения совести не отпускали её даже спустя столько лет, но гордыня и резкий характер не позволяли произнести самое простое и самое сложное слово — «прости».

Поднявшись с затёкших ног, она выключила воду. Вспомнив вчерашний вечерний разговор с Айше, Мелек поспешно вышла из душа и направилась на кухню. Любопытство быстро взяло верх над мрачными размышлениями, и уже через несколько минут она громко смеялась, обсуждая детали очередных светских сплетен, словно ничего внутри неё не болело вовсе.

Утро выдалось удивительно лёгким. В театре в Кадыкёе репетиций не было, и внезапный выходной навеял мысль о побеге из города. Посмотрев расписание кораблей, Анна вдруг захотела уплыть подальше от шумного Стамбула. Собравшись с мыслями и быстро приготовив завтрак, Анна выскочила из дома и поймала такси. Вскоре небольшой корабль отчалил от пристани в Ускюдаре, издав протяжный гудок.

Анна поднялась на верхнюю палубу, с интересом разглядывая азиатский берег. Элегантные особняки соревновались с небольшими домами, у причалов которых покачивались частные лодки. Время будто замедлилось, мягко раскачиваясь на волнах и унося её всё дальше от дома и городской суеты.

Спустя полтора часа корабль пришвартовался в небольшой рыбацкой деревушке, высадив всех пассажиров до последнего. На берегу выстроилось несколько маленьких кафе. Пройдя несколько заведений, Анна выбрала самое близкое к воде, где запах моря смешивался с ароматом свежего кофе и жареной рыбы.

Хозяин кафе курил чёрную трубку с костяной ручкой и исподтишка наблюдал за Анной сквозь очки, спрятав половину лица за раскрытой газетой Sabah. Интерьер кафе был собран из времени и соли. Старые рыболовные снасти украшали пространство: морские ракушки, словно выброшенные волной, расползлись по стенам, выкрашенным в выцветший синий цвет; под потолком паутиной тянулась рыбацкая сеть, а на массивных деревянных опорах висели капитанские телефоны для связи. Над главным входом висели большие металлические часы с надписью 49 Bond Street, London. Неизвестно, где хозяин раздобыл их — привёз ли из Лондона или купил в какой-нибудь антикварной лавке, — но часы смотрелись здесь так, будто всегда принадлежали этому месту.

Анна маленькими глотками пила кофе и думала об их встрече с Кемалем. В её глазах мелькнула тихая грусть:

«Как бы ей ни нравился этот мужчина, их счастью вряд ли суждено сбыться».

Она слишком хорошо понимала правила этого города. Знала нрав местных женщин, умеющих защищать своё до последнего взгляда, слова и фамилии.

И этот чёртов Юсуф… Он возникал в её мыслях как тень, преследующая при любом свете, не давая ни вздохнуть свободно, ни позволить себе забыться. Его присутствие в её памяти отравляло саму возможность счастья, превращая каждый порыв к Кемалю в попытку побега из тюрьмы, у которой не было стен, но были очень длинные руки.

От нахлынувших мыслей ей стало настолько горько, что даже сладкий лукум оказался бессилен перед её отчаянным настроением. Среди звона посуды внезапный гудок парохода заставил её вздрогнуть, вырвав из тревожных мыслей. Она поспешно расплатилась и быстрым шагом направилась к причалу. Она взошла на корабль и заняла место у окна. Корабль отплыл от причала и резким рывком пошёл вперёд, всё дальше унося её от берега.

В проливе было волнение. Судно сильно качало, и чёрные волны то и дело с глухим, тупым звуком бились о борта, словно проверяя его на прочность. Анна вздрогнула от очередного удара и инстинктивно прижала к себе сумку, словно этот жест мог удержать её от падения или успокоить разбушевавшуюся стихию. Корабль наклонялся то вправо, то влево, резво беснуясь на волнах. Чайки кричали, окружая мачты с обеих сторон, и их пронзительные звуки придавали ещё больше драматизма и без того зловещей пьесе моря. Когда корабль причалил к берегу, Анна буквально выпрыгнула на сушу и быстрым шагом направилась прочь от пирса, с чувством облегчения, что под ногами снова был надёжный асфальт.

Дождь мелкой сеткой застилал тёмную брусчатку, оставляя на ней бликами расписные отражения красных огней автомобилей. Не дожидаясь зелёного света, она быстро перешла трамвайную улицу. Пройдя чуть дальше, она свернула на улицу, ведущую к Чукурджуме. Дождь немного утих, и местные торговцы один за другим вытаскивали на улицу свои столы с винтажной одеждой, старой посудой и разным барахлом, пригодным на все случаи жизни и ни для одного конкретного.

Немного устав от подъёма по холмистой улице, ведущей вверх, Анна сбавила шаг. Проходя мимо витрины очередного магазина, она вдруг остановилась. Её взгляд зацепился за куклу, висевшую на крючке у входной двери, похожую на марионетку. Взгляд куклы был настолько пронзительным, что Анна не могла отвернуться.

Она подошла ближе и взяла в ладонь маленькую фарфоровую руку, украшенную тонким, едва заметным порезом. Этот едва заметный изъян на фарфоровой ладони отозвался в Анне странной, фантомной болью. Кукла смотрела на неё в упор. На ней было сине-серое платье из тафты с белым воротничком и чёрные кожаные туфли. Каштановая копна волнистых волос закрывала часть бледного лица, и лишь серые глаза ярко блестели в отражении лучей солнца, медленно выползающих из-под облаков.

В этот момент дверь магазина скрипнула, и на пороге появился седой мужчина с удивительно цепким и внимательным взглядом. Старый хозяин винтажной лавки жестом пригласил Анну войти внутрь, чуть отступив назад и сняв куклу с крючка у двери. Анна последовала за хранителем различных эпох и чужих историй, осторожно ступая по узкому проходу между старой мебелью, выстроившейся по обе стороны магазина. Хозяин положил куклу на журнальный столик и жестом предложил Анне присесть.

— Чаю? — коротко спросил он, уже направляясь к задней части лавки.

— С удовольствием, — ответила она, не отрывая взгляда от куклы.

— Как вас зовут? — поинтересовался он, приподняв одну седую бровь и слегка прищурившись, будто пытался разглядеть в Анне что-то большее, чем просто случайную посетительницу.

— Меня зовут Анна, — слегка покраснев, сказала она. — Мне понравилась эта кукла.

— Айдын. Меня зовут Айдын. Рад знакомству, Анна, — сказал он, кивнув.

Его взгляд, скользивший по лицу Анны, казался взглядом реставратора, который ищет трещины на ценном фарфоре. Айдын исчез на маленькой кухне и вскоре вернулся с подносом, на котором стояли два тонких стаканчика чая, сахарница и тарелка с печеньем.

— Итак, дорогая Анна… Эта кукла заждалась вас здесь, — с неподдельной радостью в голосе промолвил Айдын-бей. — Я даже не помню, сколько сменилось ветров и дождей, но вы всё-таки её нашли.

Анна улыбнулась и скромно кивнула в ответ торговцу, находя его предложение купить эту куклу одновременно странным и удивительно точным.

— Какая цена? — спросила она, взяв куклу в руки и усадив её себе на колени.

— Кукла дорогая. Это работа старых немецких или австрийских мастеров, — ответил он, словно листая в голове давно выученную историю. — Точно уже не помню, но ей больше пятидесяти лет.

В его голосе звучала гордость — не столько за цену, сколько за право быть хранителем этой полувековой жизни.

— Она стоит четыреста лир, но… — он внимательно посмотрел на Анну, — я вижу, что вы очень подходите друг другу, поэтому могу отдать её за двести Genesee пятьдесят.

— Двести — и я беру, — внезапно перебила его Анна.

Айдын-бей строго посмотрел на неё и, ничего не сказав, молча ушёл вглубь лавки. Через пару минут он вернулся с газетой в руках. Бережно взяв куклу, он аккуратно завернул её в плотную бумагу и несколько слоёв газеты Sabah.

— Я бы никогда не отдал её за такие деньги, — сказал он, слегка поджав губы. — Но вы, Анна, и эта кукла давно уже принадлежите друг другу. И я рад, что вы её нашли.

Анна поблагодарила хозяина за чай и, прижав к груди свою фарфоровую подругу, вышла из магазина. Она брела по дороге домой, едва касаясь стамбульской брусчатки тонкой подошвой своих лакированных туфель. Поднявшись в квартиру, она рухнула на кровать. За окном мелькали огни машин, а чёрное осеннее небо медленно готовилось ко сну. Бережно разорвав газету, она положила куклу рядом с собой.

— Как тебя назвать? — спросила она фарфоровую красотку. — Элизабет? Может… Аннабель?

— Аннабель. Да, тебя зовут Аннабель. Добро пожаловать в наш дом, — сказала Анна.

Оставив куклу в спальне, она вошла в ванную комнату и включила кран. Она добавила немного шампуня, и вода забурлила, покрываясь белой пеной, похожей на молочный коктейль. Анна лежала в воде, укрытая простынёй из пузырей. В прихожей часы ритмично отстукивали время. Она закрыла глаза.

«Ей казалось, что она плывёт на гигантской рыбе, чешуя которой была покрыта мелкой серебристой крошкой, переливающейся на солнце, как калейдоскоп. Навстречу ей двигались огромные корабли, но рыба была настолько велика, что суда разлетались в стороны, пропуская её вперёд и отдавая почётный гудок вслед. Впереди, посреди моря, маячила одинокая лодка. Рыба замедлила ход и направилась к ней, оставляя за собой мощный пенный след. С высоты её горба Анна разглядела в лодке девушку, сидящую спиной — удивительно похожую на куклу. Анна слезла с рыбы и шагнула в лодку, и девушка резко обернулась. На Анну смотрела Аннабель».

— Что ты здесь делаешь одна посреди моря? — удивлённо спросила Анна.

— Жду, когда ты меня заберёшь, — тихо ответила Аннабель, присев на край лодки. — Но ты немного опоздала, — добавила она и, медленно перешагнув через деревянное сиденье, выпала за борт.

— Не-е-ет! — закричала Анна, вырываясь из кошмара. — Аннабель!

Анна открыла глаза и, выбравшись из ванной, поспешила в спальню. Аннабель по-прежнему лежала на кровати с открытыми глазами. Анна распахнула покрывало и положила куклу рядом с собой.

— Я больше никогда не опоздаю. Обещаю, — прошептала она, сжимая в ладони маленькую фарфоровую ручку куклы.

Глава 8. Метроном надежды

Время близилось к полудню. Небо так и не раздвинуло свои серые шторы, и солнце душно жгло сквозь плотную пелену низких туч. Кемаль вошёл в офис и коротко поприветствовал рабочих. Работа кипела, как раскочегаренный паровоз, уже набравший ход.

Кемалю нравилась эта живая, дышащая атмосфера. На фабрике работало не меньше пятисот человек. Несмотря на финансовые потери последних лет, семейное дело всё ещё оставалось живым организмом, который, цепляясь за жизнь, продолжал двигаться вперёд. Кемаль видел в своих рабочих экипаж, удерживавший семейное судно на плаву, пока другие берега Стамбула медленно уходили под воду.