Вы заказывали убийство…
- -
- 100%
- +
Командир присоединил специальный разъем к своей магнитоле и нажал клавиш…
В пассажирских салонах зазвучал старинный русский романс. Вспыхнуло табло: «Не курить. Застегнуть привязные ремни». Музыка стала тише, послышалась информация: «Уважаемые пассажиры! Наш самолет начал снижение. Через несколько минут мы совершим посадку в аэропорту Шереметьево-2. Пожалуйста, застегните привязные ремни». Музыка снова зазвучала громче.
В диспетчерской Шереметьево-2 напряженность набирала обороты.
– Приготовить все для аварийной посадки! Осветите четвертую полосу! – почти выкрикивая, приказал главный диспетчер инженеру, после чего бросил в сторону диспетчера, ведущего самолет Степанова: – Ни на секунду не прерывайте связь!
За окнами вышки в густом тумане тускло вспыхнули огни посадочной полосы и рулежных дорожек.
– Горючего у них осталось на двадцать минут! – доложил ведущий диспетчер.
Главный на минуту задумался, репортерше показалось, что наступил самый подходящий момент для интервью, и она подпорхнула к нему.
– Как вы относитесь к подвигу, который сейчас совершает во имя науки пилот Степанов?
– Какой науки?! Какой подвиг?! – взорвался главный диспетчер. – Как вы сюда попали?! Вон отсюда! Демидов! Выведите их из диспетчерской!
Вооруженный автоматом охранник вытолкал телевизионщиков за дверь.
Из распахнутых ворот пожарного отделения одна за другой выезжали по тревоге тяжелые машины, бригады скорой помощи занимали в машинах медслужбы места.
В переполненном людьми зале ожидания на гигантских световых табло застыла информация об отмене всех вылетов и прилетов.
В пассажирских салонах лайнера звучал старинный русский романс, и среди пассажиров не было обычного оживления. Самолет сильно болтало. Пассажир последнего ряда продолжал спать, скрестив на груди руки.
Командир крепко держал штурвал, глаза сосредоточенно следили за показаниями приборов.
– Борт 86474. Сажусь с ходу. Давление 748 установил, высота 400… – доложил он.
– Вас понял… Полоса освещена… – слышался в наушниках ответ диспетчера.
Голоса всех переговоров дублировались через наушники и динамики. Бортинженер Иван следил за синхронностью выпуска закрылок и фар.
– Закрылки выпущены на тридцать градусов. Фары выпущены! – доложил он.
На центральной приборной доске загорелось табло «ГЛИСС» и командир констатировал:
– Борт 86474. Вошел в глиссаду, шасси выпущены, к посадке готов!
– Полоса свободна, посадку разрешаю! – сообщил диспетчер.
Вот бы сейчас, именно сейчас, увидеть землю сквозь облака, подумал Степанов, вспомнив, как час назад с десятикилометровой высоты через непрошибаемую толщу облаков он видел изломы рек, дороги и то таинственное озеро, которое теперь сильнее магнита тянуло его к себе. Но нет, вокруг была только тьма, и руки едва удерживали штурвал, ведя по глиссаде самолет.
Штурман следил за показаниями многих приборов, но в данный момент его внимание было приковано к показаниям радиовысотомера. Как и все члены экипажа, доклады командиру он производил по СПУ – самолетному переговорному устройству.
– Высота 200 метров, скорость 290.
Нервно замигала желтая лампочка, и короткими гудками отозвался в кабине зуммер – это означало, что сработал сигнал от дальнего радиомаркера – до полосы оставалось четыре километра.
Машины пожарной и скорой помощи уже подтянулись по рулежным дорожкам к посадочной полосе номер четыре.
Диспетчер дал поправку:
– На глиссаде справа.
– Понял вас, – спокойно ответил командир и, стрельнув глазом на НПП – навигационно-пилотажный прибор, сравнил его показания с КПП – командно-пилотажным прибором системы посадки, слегка наклонил штурвал влево и левой ногой чуть-чуть выжал педаль. Белая вертикальная планка КПП приблизилась к центру, вошла в сектор кружка с желтым обводом и замерла точно посередине.
– Высота 150 метров, скорость 290.
– Ниже глиссады 10! – В голосе диспетчера почувствовалось беспокойство.
– Понял… – Едва заметным движением командир потянул штурвал на себя. Горизонтальная планка КПП сползла вниз, и теперь обе планки пересеклись в центре желтого кружка.
Идеальный случай. Почерк аса.
Второй пилот восхищенно улыбнулся и бросил короткий взгляд на командира, что было не положено. Счет шел на секунды и доли секунд…
Сколько в жизни Степанова было таких трудных посадок, и каждая оставляла после себя след. Не в памяти, где-то глубже… Он очень любил Ил-62 и знал, что машина его не подведет, надо только самому не сплоховать, довести ее по приборам до полосы, а там пустяк! Посадить! И все. Ведь никто не сомневается, что все будет хорошо, дамы надели украшения, мужчины повязали галстуки и даже побрились! Почему же он должен сомневаться?.. «А я и не сомневаюсь! – сказал себе Степанов и улыбнулся. – Надо только продержаться несколько секунд и не сойти с глиссады. Земли, правда, не видно, но когда-то она все-таки должна появиться перед глазами!»
– Фары включить! – приказал он, и тотчас голос инженера:
– Фары включены.
Кабина заполнилась неярким, отраженным от серой облачной массы светом.
– Высота 100 метров… 80… 60…
Снова стала мигать желтая лампочка, и загудел прерывистый зуммер – это сработал сигнал от ближнего приводного радиомаркера. До полосы один километр! Но ее не видно! За стеклами ночь. В свете фар рвутся налетающие на самолет клочья тумана.
Радист скороговоркой, какой мог бы позавидовать любой артист, доложил по СПУ самые последние данные условий посадки:
– Командир! Высота облачности 30, видимость 400, коэффициент сцепления 0,37!
– Понял вас… – спокойно ответил командир.
Высотометр показывал 45 метров! Двигатели пожирали последние литры керосина.
– Высота решения! – крикнул штурман, на лице его крупные капли пота.
Наступил самый ответственный момент! На принятие решения – садиться или не садиться – секунды, доли секунд, но, чтобы дать ответ, командир должен был оторвать взгляд от приборов и посмотреть на землю: видна ли она?
В диспетчерской аэропорта Шереметьево-2 переговоры членов экипажа передавались по громкой связи. Напряжение достигло крайнего предела.
– На второй заход у них не хватит горючего! – сказал инженер.
– Спасибо за ценную информацию! – Главный диспетчер бросил на него колючий взгляд.
Высотометр на приборной доске в кабине лайнера показывал 40… 35 метров…
– Держать по приборам! – Эта команда относилась только ко второму пилоту, и он тотчас ответил:
– Держу по приборам.
Впервые за это время Степанов перевел взгляд с приборов на остекление. Из бушующей облачной мглы внезапно возникли огни горизонта – вереницы желтых огней, гирляндами сходящихся к красным входным огням, обозначающим начало полосы.
«В нужное время, в нужном месте…» – Степанов мысленно улыбнулся.
– 30 метров! – крикнул штурман.
– Садимся… – ответил Степанов.
С каждой секундой все ближе, все различимее посадочная полоса, все ярче красные огни ее порога.
Сотни глаз из диспетчерской вышки, автомобилей скорой и пожарной помощи, растянувшихся вдоль посадочной полосы, напряженно наблюдали, как вдали, из нависающих туч неожиданно появился сгусток навигационных и проблесковых огней идущего на посадку лайнера.
Беспрерывно и все плотней шли один за другим доклады в кабине самолета.
– Высота 25… 20…
– Полоса перед вами! – перекрыл всех голос ведущего диспетчера. На эту информацию командир не ответил, не было времени.
–…10 метров… 8… 6… 4… 3… 2… 1!!! – Вот она – мокрая, скользкая, желанная.
Тяжело шваркнули о бетонку колеса и завертелись с бешеной скоростью.
– Реверс.
– Реверс включен.
– Торможу.
– Давление есть.
– Убрать реверс.
– Реверс отключен.
– Механизацию убрать.
– Спойлеры, закрылки убраны.
Тяжелый лайнер замедлил бег.
– Борт 86474 посадку произвел, – буднично доложил в микрофон Степанов, когда лайнер замер на мокрой бетонке.
В диспетчерской все спешили к лифту.
– Посадка произведена в 3:30. Сруливайте по РД-8, – голос ведущего диспетчера прозвучал уже в опустевшей вышке.
Перед лайнером появилась машина, на крыше которой светилось на русском и английском языках табло «СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ».
– Возьми управление, – сказал Степанов Юре и открыл со своей стороны форточку. Кабина наполнилась свежим воздухом.
– Управление взял, – ответил Юра и повел самолет за дежурной машиной к месту стоянки.
В тесной кабинке стюардесс Ксения говорила в микрофон, она не могла скрыть волнения, голос был сухим и непослушным:
– Уважаемые пассажиры! Наш самолет совершил посадку в столице Советского Союза Мос… – Тут она отвела в сторону микрофон и разрыдалась.
Старшая стюардесса, расшаркивавшаяся в это время перед иностранными пассажирами первого салона, залетевшими вместо Ирландии в СССР, бросила перуанцев и примчалась в кабину стюардесс, ткнула в бок Ксению и выхватила микрофон.
– Ты что, дура! – спешно откашлялась и, включив микрофон, оттараторила положенный текст на русском и испанском языках.
Лайнер медленно катил по РД-8. Степанов снял радиогарнитуру и смотрел через открытую форточку на вереницы спасательных машин.
– Да, господа начальники… – сказал он с сарказмом, как бы самому себе. – Хорошего вы мнения о пилоте Степанове!
Миссия штурмана, самого старого члена экипажа, была закончена. Это тоже была работа аса, но аса, всегда остающегося в тени. Отдав волю чувствам, он в изнеможении навалился руками на свой крохотный столик. Этим полетом заканчивалась его летная карьера. Двадцать пять тысяч часов в воздухе! Больше, чем жизнь. Он чувствовал, что устал, что пора остановиться. Изба в деревне, внуки, огород… не так уж и плохо. Он поднял голову.
Едва лайнер замер на стоянке и двигатели, последний раз натуженно взревев, смолкли, к первой двери подогнали трап, а из подоспевших машин спецслужбы, скорой и телевидения выскакивали люди и бежали к нему.
Дождь лил не переставая.
Первой на ступени трапа подлетела настырная телерепортер с микрофоном, начальник охраны схватил ее за юбку, но не тут-то было! К раскрывшейся двери лайнера она подоспела первой, за ней двое в белых халатах.
Самолет осветили прожекторами, на трап ломились еще какие-то люди, и он мог просто рухнуть, но служба охраны уже заняла надежную позицию.
В темном провале дверей появился командир с блестящим контейнером в руках. Баба-репортер, не пуская напирающих сзади, брала интервью; ее помощник – телеоператор – стоял внизу, на бетонке, и, кое-как прикрыв от ливня обрывком полиэтилена камеру, снимал картинку. Наконец, получив информацию, репортерша отступила на полшага и пропустила вперед белые халаты. Степанов передал им контейнер со «сверхсрочным грузом», обменялся рукопожатием и даже улыбнулся. Как только белые халаты повернулись к нему спиной, прожектора погасли, стало темно. Машина телевизионщиков сорвалась с места раньше машины со «сверхсрочным грузом».
Степанов еще не успел сойти с трапа, как услышал сзади торопливые шаги, «неприкасаемый» – дипкурьер с брезентовым мешком – обогнал его и прыгнул в подъехавшую черную «Волгу». Чуть обособленно стояла кучка людей с жалкими обвисшими цветами. Степанов узнал некоторых начальников, поздоровался и прошел мимо, только потом догадавшись, что начинались торжественные проводы на пенсию его штурмана. «Потом позвоню», – решил он.
На разговоры, сдачу оружия и всякие формальности ушло чуть больше часа, разбор полета в силу разных причин перенесли на завтра или послезавтра. Все незаметно разбежались. Степанов шел к стоянке, где всегда оставлял свои «Жигули».
Глава 7
Светало. Дождь почти перестал, но низкие тучи закрывали небо, все вокруг было серым и тоскливым. Аккумулятор изрядно подсел, пришлось поработать ручкой. Машина покапризничала, но завелась.
«Я в Москве… И что теперь? Отсыпаться или переть на мифическое озеро? – думал Степанов. – Зачем?.. Доказать себе, что я не сумасшедший? Или убедиться в том, что Кеша Мечников, жених или бывший жених Ксении, мертв и потому шлюзы вспыхнувшей любви к девушке, которая вдвое моложе меня, открыты?.. Зачем мне все это?.. Ну, положим, озеро Холодное существует. Как сказал мой друг Гуров, это озеро я не раз видел на маршрутных картах, мог неоднократно наблюдать с высоты во время полетов при хорошей погоде, и информация о нем, естественно, отложилась в каких-то дальних уголках памяти, и вполне естественно, что после хорошей встряски от электрического разряда океанского ската информация об этом озере могла неожиданно всплыть на поверхность памяти! То есть то, что я увидел озеро Холодное, никакого удивления вызывать не должно… Но вот все остальное: самолет, и не какой-то вообще самолет, а вполне конкретный “Юнкерс-87”, останки Мечникова в виде скелета… Интуиция?..»
– А если ничего этого там нет? – вслух произнес он.
Мотор прогрелся, и он выехал со стоянки. На унылой площади перед аэровокзалом не было ни одного автобуса и таксомотора, но зато появились первые пассажиры СУ-336, прошедшие таможенные формальности. На выезде с площади голосовал человек в светло-сером костюме с кейсом в руке. Степанов узнал Стрешнева и притормозил.
– Садитесь, – предложил он, открыв дверку.
– А, это вы? Приятный сюрприз, Владимир Петрович! – Он сел в машину, втиснул между ног кейс и тщательно вытер носовым платком мокрые от дождя лицо и руки. – За полчаса ни одной машины!
– Уж вас-то, Емельян Петрович, я думал, встретят по всем правилам!
– Не смешите, по каким правилам?!
– Сценарист! Госкино!.. Да и жены любят встречать своих мужей в аэропорту!
– Почему тогда вас не встретила жена? – уклонился от прямого ответа Стрешнев.
– Она давно ушла от меня.
– Никогда бы не подумал, что от пилота международных авиалиний может уйти жена!
– А вы думаете, легко быть женой пилота? – Машина стояла на перекрестке, и лица их вспыхивали слабым отсветом ближайшего светофора-мигалки.
– Никогда не думал об этом.
– Я тоже поначалу не думал… – Убедившись, что путь свободен, Степанов выехал на шоссе. – Ну, как ваш сценарий? – Он вспомнил толкнувшего его на трапе дипкурьера с брезентовым мешком.
– А что?
– Да ничего… Я слышал, советник по культуре собирался прочитать его этой ночью? Вы надеялись получить от него ценные советы и замечания!
– Так что?
– Да ничего… Куда вас отвезти, Емельян Петрович? Я еду через весь город.
– Где-нибудь по пути выбросите…
– Простите, что задал вам вопросы, на которые вы не хотели отвечать, но, поверьте, это так, от скуки… Говорить-то о чем-то нужно… Чтобы не уснуть за рулем… – Степанов включил лежавшую на приборной доске магнитолу. – Да к тому же, признаюсь, я никогда не видел так близко писателя или… как это… сценариста!
– А что, не похож?
– Нисколько.
– Наехали! – Стрешнев покачал головой и усмехнулся. – Может, последние известия послушаем?
– Ради Бога! – Степанов передал ему магнитолу. Тот повертел ее в руках, быстро разобрался, что к чему, и включил в режим радиоприема, но на всех волнах была музыка. – Хорошая штучка.
– Очень… – согласился Степанов и переключил внимание на дорогу. Некоторое время ехали молча.
– По образованию я инженер… Микроэлектроника, компьютеры, связь…
– У кубинцев с этим проблема?
– Пока наши танкеры будут ежедневно привозить на Кубу нефть, у них не будет никаких проблем!
– Похоже, вы хорошо знаете Кубу? – съязвил Степанов.
– Я совсем не знаю Кубы… И ничего не видел, кроме виллы Хемингуэя. Кстати, не понял, почему он так далеко от моря построил ее?
– У всех нас могут быть какие-то странности, прихоти… Он, любя море, купил виллу в нескольких милях от моря, хотя, наверное, мог купить ее или построить на самом берегу… Вы, совершенно не зная Кубы, пишете о ней киносценарий, к которому в высших сферах сразу проявлен такой интерес… Согласитесь, странно! – Степанов бросил на него короткий взгляд, Стрешнев в этот момент почесывал не очень приметную, но болезненную шишку на левом виске. – Кстати, не на вертолете шишку набили?
– Там… – совсем неохотно ответил Стрешнев.
– О вашем приключении я узнал несколько раньше, чем услышал об этом от Гурова на банкете. – Степанов опять глянул на Емельяна Петровича и, заметив на лице его удивление, продолжил: – Мы в момент вашего ЧП были как раз под вашим вертолетом на рыболовном катере. Точнее, я плавал с аквалангом на мелководье, а мой второй пилот и стюардесса были на палубе и все видели, им даже показалось, что вы падаете прямо на катер, они видели ваши лица…
– Так это были вы?! – Впервые за время разговора у Стрешнева заблестели глаза, на лице отразились какие-то эмоции.
– Мы… мы, Емельян Петрович!
– Нет-нет, просто Емеля! Зовите меня Емеля!
– Емеля так Емеля!
– Я тоже видел белый катер! Туристский! Маленький! А метров за сто перед ним аквалангиста в ластах! Неужели это были вы?!
Степанов улыбнулся, довольный тем, что видел теперь перед собой не манекен, а настоящего живого человека. Только теперь, в эту минуту, между ними образовалась какая-то связь, тонкая ниточка доверия.
– Боже, как тесен мир… – Емеля повернулся к Степанову и по-детски широко улыбался.
Они ехали по городу. Степанов узнал, что Емеля недавно женился, что жена его работает в ежедневной газете корреспондентом и часто ездит в командировки; что сам он имеет десять прыжков с парашютом и права на пилотирование спортивного самолета… К моменту расставания они были почти друзьями. На Пушкинской площади Емеля попросил остановиться. Степанов дал ему свою визитную карточку, Емеля полюбовался ею и спрятал в карман.
– Такой у меня нет… – сказал он, ставя на колени кейс и ловко, двумя ногтями, вытаскивая из уголка ручки крохотный кубик с коротким пружинистым хвостиком. – Пусть это будет моим маленьким подарком вам вместо визитной карточки… Может, когда пригодится? – Он положил загадочный предмет на ладонь Степанова.
– Что это?
– Игрушка! – отшутился Емеля. – Вы можете положить ее где угодно, а вот по этому приемнику вот на этой волне… – он показывал Степанову его же магнитолу, – можете слушать все, что происходит вокруг… Мощность ничтожная, поэтому расстояние на открытом пространстве не больше четверти километра, а в помещении – не дальше соседней квартиры…
– Радиомикрофонный чип! – сказал Степанов.
– Точно… Включен постоянно… Через полгода можно выбросить…
– Спасибо, но мне некого подслушивать! – Степанов хотел вернуть подарок.
– Не загадывайте наперед… А вдруг да пригодится?! А нет, так оставьте на память! – Он хлопнул дверкой и склонился перед открытым окном. – Ну а на начинающего сценариста хотя бы похож?
– Похож! – оба рассмеялись.
Через несколько минут Степанов поднимался по лестнице на восьмой этаж – лифт не работал. Полумрак и застоявшийся воздух встретили его, когда он открыл дверь. Возвращения в пустую квартиру были самыми неприятными минутами последние пять лет.
Она ушла неожиданно и просто. Однажды после очередной командировки – тогда он летал уже на зарубежных дальних линиях, – примчавшись из аэропорта домой, он нашел на столе записку: «Я позвоню тебе, но никогда не вернусь. Мы слишком разные люди. Прости. Полина». Он никогда не называл ее полным именем, говорил «Лина», и то, что она подписала записку своим полным именем, устанавливало между ними барьер, непреодолимую дистанцию.
Степанов очень любил Лину, но понимал, что жили они как бы не на равных. Он имел интересную работу, много друзей, впечатлений, приличную зарплату и постоянные длительные командировки. Короткие наезды домой не заполняли вакуума, в котором оказалась Лина. Ей досталось одиночество, заботы по дому, воспитание сына. Ради сохранения семьи и любви к Степанову она отказалась от всего – института, друзей и многого другого. Позже, когда они вернулись в Москву и он стал совсем редко бывать дома, а сын жил своей обособленной жизнью, она почувствовала себя совершенно одиноким человеком. Старые подруги, которые успели закончить институт, обзавелись семьями, ходили на работу, не вернулись к ней – поезд ушел, казалось, навсегда. Но однажды она встретила человека, который в далекой молодости, еще на первом курсе, недолго ухаживал за ней…
И вот теперь к одиночеству пришлось привыкать Степанову. Тогда, пять лет назад, Полина, как и обещала, позвонила, попросила развод, а потом навсегда уехала из Москвы к своему новому мужу, ученому-биологу, на Байкал. Где и как они нашли друг друга, Степанова не интересовало.
Памятную записку он окантовал вместе с большой фотографией, на которой он с Линой, оба молодые и безумно красивые, были изображены на альпийской поляне с налезающими друг на друга вдали снежными горами. После некоторых раздумий повесил ее в гостиной на стене. Редкие гости подолгу смотрели на фотографию, но вопросов не задавали…
Он включил свет и бросил на тумбочку содержимое почтового ящика – несколько квитанций с просроченными платежами и пару конвертов. Прошелся по квартире, раздвинул шторы и открыл окна. По другую сторону улицы на зеленом холме стояла изумительно красивая церквушка, и он долго смотрел на нее, потом закрыл глаза и представил себя стоящим на коленях, под пустынными сводами храма, перед иконой Чудотворца Николая. Склонив голову, он просил святого Николая об огромной милости: помочь ему в преодолении пути к таинственной цели. Открытие тайны нередко было связано со смертью. Интуиция говорила ему, что путь к цели будет полон неожиданностей и смертельных опасностей. Он так углубился в молитву, что не сразу расслышал телефонный звонок.
– Вас слушают, – сказал он в трубку.
– Как доехали, Владимир Петрович?! – Степанов узнал голос Емели.
– Отлично!
– Извините, я просто так позвонил, хотел проверить, правильный ли телефон на визитке.
– Неправильный я бы не давал.
– Владимир Петрович, есть предложение… Моя Любаша в командировке… Давайте пообедаем где-нибудь вместе, а?.. А то, может, и не скоро следующий раз встретимся?!
– Мысль хорошая, но я занят… Давайте… через пару деньков! Идет?
– Тогда запишите мой телефон… – Емеля продиктовал номер, и Степанов, повторяя вслух, записал его на подвернувшемся клочке бумаги… – Звоните в любое время, а я вам буду звонить!
– Телефон записал и запомнил! Ориентируемся на послезавтра… Я буду свободен!
– Ну и отлично… Еще раз простите, до свидания…
Инженер-сценарист… Этот человек становился Степанову любопытен: ни с кем из киношников даже словом не обмолвился, будто и не знал никого. Зато на военном вертолете путешествует над северным побережьем Кубы, прыгает с парашютом, пилотирует легкомоторные самолеты, знает испанский, английский, якшается с «советниками по культуре»… А какими игрушками балуется… – он достал из нагрудного кармана рубашки «визитную карточку» Емели и внимательно осмотрел ее.
– Хороша игрушка! – Он осторожно положил на середину стола радиомикрофонный чип, затем достал с полки «Определитель самолетов» и поудобнее устроился под ярким светом настольной лампы. Полистал книгу и без труда нашел то, что искал: «Юнкерс-87» в трех проекциях и со всеми техническими данными, внимательно изучил рисунки, особо отметил входные и аварийные люки, остекление кабины пилота и вертушки стрелка – через них тоже можно было попасть в самолет…
Большой географический атлас был под рукой, но здесь его ждало разочарование: на нужной странице озера Холодное не оказалось. Маргополь, Буяново – пожалуйста, а озера нет. Степанов тяжело вздохнул. Общедоступные карты и атласы, планы городов часто представляли собою шарады, и это было еще одной нашей национальной чертой. На таких картах, чтобы сбить с толку пронырливых врагов и шпионов, не обозначались большие города и водоемы, дороги заводили в тупик и обрывались, многие реки текли в другую сторону, а лесные массивы обозначались как непроходимые болота. Степанов пожалел, что не стащил в штурманской секретную карту для служебного пользования.
Поразмыслив, он прочертил красным карандашом путь от Москвы до озера Холодное, а само озеро нарисовал синим карандашом, точно таким, каким увидел его с самолета несколько часов назад. Прикинул расстояние, получилось что-то около 450 километров… За день можно успеть…
Усталость давала о себе знать, но решение было принято. Сняв летную форму и слегка размявшись, он набрал междугородный номер. На том конце ответили почти сразу.
– Это я, Кира… Ничего не случилось, просто Шеннон не дал посадки, пришлось прямо до Москвы лететь… Да иначе и не знаю, когда бы и вернулся… Все хорошо…
Это была невестка, сидевшая по причине беременности дома, а его сын Алеша уже ушел на работу. Оба они были художниками-реставраторами, имели комнату в коммунальной квартире, но зато в центре Ленинграда, и ни о чем другом пока не мечтали.