Выпьем конструктивно! Алкоголь и другие напитки с точки зрения антропологии
- -
- 100%
- +
Израильский учёный Хаим Хазан, автор ещё одной статьи сборника, не связанной с алкоголем (глава 11), известен как авторитетный специалист по антропологии старости, и героями его работы являются пожилые лондонские евреи, получающие социальную помощь в благотворительном центре. В фокусе их социального мира находится ритуал чаепития, который вновь анализируется в феноменологической перспективе – как событие, организующее темпоральный опыт посетителей центра. Их жизнь за пределами этого учреждения настолько тяжела и непредсказуема, что регулярные чаепития выступают событием, вносящим в их мир хоть какую‐то упорядоченность и структуру. Вот как описывает это ощущение один из посетителей центра: «Когда я был моложе, люди знали, как надо подавать чай, а потом забыли даже это, но когда я попал в центр, оказалось, что тут об этом помнят». Однако у этого рационализирующего процесса незамедлительно обнаруживается обратная сторона: даже в таком круге людей, равных в своей обездоленности, находятся возможности для выстраивания неформальной иерархии, на нижних уровнях которой в восприятии завсегдатаев центра оказываются не только его нежелательные посетители, но и персонал. То обстоятельство, что расстановку ролей в этом социальном микромире определяет чаепитие, вновь напоминает об особой роли напитков в конструировании реальности.
Лайза Энн Гурр, выпускница факультета антропологии чикагского Северо‐Западного Университета, в статье о роли напитков в произведениях Жоржа Сименона о комиссаре Мегрэ (глава 12) остроумно демонстрирует потенциал антропологического подхода к анализу художественной литературы. Париж Мегрэ, безусловно, мир вымышленный, а в случае напитков даже гротескный, поскольку такое количество алкоголя, которое поглощает герой Сименона, начинающий выпивать сразу по приходу на работу, по определению несовместимо с профессиональной деятельностью детектива (таблица с указанием того, что именно и сколько пьёт Мегрэ, чем‐то напоминает графики употребления алкоголя советскими гражданами из «Москвы – Петушков»). Но в художественном мире Сименона, как убедительно демонстрирует Гурр, за каждым напитком закреплено отчётливое место: «Напитки употребляются в рамках определённой социальной системы и выступают означающим этой системы, указывая на определённые группы – социальные классы, мужчины и женщины, иностранцы и отщепенцы». Преступление в Париже Сименона – это не просто нарушение закона, а нарушение социального порядка, на страже которого стоит Мегрэ. Такой же аномалией оказывается несоблюдение норм, связанных с напитками – например, пьющая женщина или, наоборот, непьющий мужчина, – намекающее Мегрэ на то, где искать преступника [8].
В третьей части книги читателя, настроенного на антропологический лад, ждёт неожиданная встреча с политической экономией и исторической социологией. Например, статья американского социолога и религиоведа Гиллеля Левина (глава 14) посвящена такому печально известному институту экономической истории Польши, как пропинация – нечто вроде алкогольной повинности крестьян, которые были фактически обязаны покупать определённое количество спиртного у своих помещиков, причём производство и сбыт пива и водки обычно передавалось в «аренду» (т. е. на откуп) евреям. База статьи Левина отчётливо макроисторическая – автор опирается на работы таких крупных специалистов по раннему Новому времени, как Иммануил Валлерстайн, Перри Андерсон и один из лучших польских специалистов по истории раннего Нового времени Витольд Куля. Однако Левин не только показывает, как пропинация подрывала экономику Польши, в особенности в преддверии её разделов в конце XVIII века, но и объясняет истоки польского антисемитизма – сюжет, скорее, антропологический, чем политэкономический.
В статье Томаса Крампа (глава 13) приводится анализ развития рынка алкоголя в горной части мексиканского Чьяпаса с начала ХХ века, когда местных индейцев стали вербовать на кофейные плантации при помощи типичной для периферийного капитализма схемы – долговой зависимости. В качестве основного товара, при помощи которого создавался долг, выступал ром, производившийся из местного сахара. За непродолжительное время индейцы были доведены до почти полной нищеты, но во второй половине 1930‐х годов, при президентереформаторе Лазаро Карденасе, ситуацию удалось переломить: в индейских районах Мексики был введён почти тотальный «сухой закон», а индейцев стали активно привлекать к управлению территориями. Однако полноценно включить коренное население в свои программы экономического развития государству так и не удалось, поэтому в Чьяпасе стала разрастаться неформальная экономика с таким заметным сегментом, как производство нелегального рома. Её операторы быстро поняли: «при любых превратностях с предложением спрос никуда не исчезает – проблема заключается лишь в том, как его насытить». Здесь перед нами ещё один сюжет о «благих намерениях государства»: после того, как были построены дороги в горные районы, власти рассчитывали, что смогут собирать там алкогольные акцизы, но цена легального алкоголя оказалась для населения запретительной, поэтому теневые производители просто установили новый баланс рынка.
Неформальной экономике посвящена и заключительная статья сборника (глава 15), где анализируется культура грузинского застолья. Её авторы, уже упоминавшийся Джеральд Марс и его коллега Йоханан Альтман, проделали невероятную полевую работу, посетив четыре десятка (!) подобных мероприятий, причём не только в самой Грузии (и это, напомним, ещё в советские времена), но и в Израиле, где сложилась большая община грузинских евреев. Выбрав такую тему, исследователи, несомненно, шли на серьёзный риск – чем оборачиваются попытки изучать кавказское застолье в поле, мы все прекрасно знаем из фильма «Кавказская пленница». Однако даже небольшая статья позволяет судить, что с этой непростой задачей авторы справились достойно: всякий, кто участвовал в грузинских пиршествах, сможет убедиться, что британские профессора предельно точно описали их структуру и функции – и наверняка заслужили от грузин достойное правильного участника застолья определение кацо, мужчина.
Николай Проценко, июнь 2026 года
Часть первая
Введение
I
Мэри Дуглас
Особая антропологическая перспектива
Мэри Дуглас (1921–2007) – социальный антрополог, на момент выхода книги – профессор религиоведения и антропологии Принстонского университета; член Британской академии (1989).
Общие задачи книгиЦель этой книги – подкрепить притязания антропологов на особые представления об употреблении различных напитков, прежде всего алкогольных. Как отмечает коллега Дуайт Хит (см. [Heath 1975]), до 1970‐х годов паттерны мышления и действия, связанные с напитками, целенаправленно изучали лишь немногие представители нашей дисциплины. Тем не менее антропологи много писали об алкоголе и без специальной концентрации на данном вопросе. Объясняется это следующим обстоятельством: какие бы иные темы ни лежали в основе их этнографических исследований, антропологи не могли не учитывать важность употребления алкоголя в жизни тех людей, среди которых они находились. Собранные подобные способом данные представляли собой, так сказать, удачные побочные продукты полевой работы.
В результате у антропологов сложился совершенно особый подход к алкоголю: в нашей дисциплине он не обязательно рассматривается как некая проблема. Тот же Дуайт Хит в своём обзоре опубликованных до 1970 года антропологических исследований, посвящённых алкоголю, демонстрирует, что антропологи дают любопытное переосмысление тех же самых материалов, которые изучают специалисты по злоупотреблению спиртным, неизбежно ставящие во главу угла патологические аспекты. Исследования, посвящённые злоупотреблению алкоголем, оформились как отдельное направление именно в силу серьёзных проблем, на решение которых ориентированы предлагаемые в них гипотезы и методы. Между тем, отмечает Хит, данные антропологов свидетельствуют о том, что масштаб этих проблем в медицинских и социологических работах преувеличивается. Концентрируясь на эксцессах и злоупотреблении алкоголем, их авторы, как правило, демонстрируют стойкие предубеждения западной культуры в отношении спиртного, в особенности, как показывает Джозеф Гасфилд (см. [Gusfield 1963], [Gusfield 1981]), характерные для США. В более масштабной сравнительной антропологической перспективе «алкогольная зависимость» (problem drinking) оказывается очень редким явлением, а алкоголизм, похоже, «практически отсутствует даже во многих из тех обществ, где люди выпивают часто, а состояние опьянения пользуется большим почётом и к нему активно стремятся» [Heath 1975: 57]. Даже в случае США, где злоупотребление алкоголем вызывает огромное беспокойство, наиболее пессимистичная оценка выглядит так: проблемы, связанные со спиртным, затрагивают менее 10 % выпивающих.
Ряд контраргументов со стороны антропологов встречают и гипотезы представителей других дисциплин, занимающихся исследованиями алкоголя. В частности, оспаривается распространённое мнение, что для отдельных рас свойственна особая уязвимость к негативным последствиям употребления спиртного в силу их биологической наследственности. Также ставится под сомнение тезис, что алкоголь приводит к аномии. Более адекватным для антропологов будет обратное представление: именно состояние аномии приводит к алкоголизму, в связи с чем антропологи готовы рассматривать теоретические проблемы, относящиеся к определению аномии. Антропологи не обнаруживают отчётливой связи между употреблением алкоголя и склонностью к агрессивному или преступному поведению. Кроме того, они оспаривают утверждение, что поведение под воздействием алкоголя представляет собой пример ослабления культурных ограничений при их столкновении с уравнивающим воздействием природы. Помимо этого обстоятельства, опьянение является неким выражением той или иной культуры, поскольку оно всегда предстаёт в виде чрезвычайно типовой, усвоенной манеры действий, которая варьируется в разных культурах – где‐то опьянение ассоциируется с розовыми слонами, а где‐то с зелёным змием. Общая тональность антропологического подхода предполагает, что гулянки представляют собой некую норму, и в большинстве культур алкоголь является их нормальным дополнением. Употребление алкоголя, по сути, представляет собой социальное действие, перформанс, исполняемый в опознаваемом социальном контексте. Если согласиться с точкой зрения, что основное внимание следует уделять злоупотреблению алкоголем, то антропологические исследования предполагают, что наиболее эффективным способом контроля над этим злоупотреблением является социализация. В идеале эта тема требует компаративного подхода с участием антропологов и исследователеймедиков, где задачей нашей дисциплины является систематический анализ количества правил, регулирующих употребление спиртного, и их распространённости. Такая программа сравнительного анализа должна включать сопоставление объёмов потребления алкоголя среднестатистическим индивидом с характерным для конкретного места набором правил, касающихся того, где, когда, что и в какой компании нужно выпивать. Именно на анализе этих конфигураций правил должны быть основаны прогнозы относительно алкоголизма – очень сложная задача, требующая специальных компетенций.
Между тем дихотомия, которую предложил Дуайт Хит, незамедлительно рождает ряд затруднений. Что именно подразумевается под проблемами с выпивкой (problem drinking)? [9]Насколько серьёзны должны быть проблемы с алкоголем, чтобы их увидела статистика? Что понимать под «алкоголизмом» или неприятностями, связанными с алкоголем (alcohol-related troubles)? Следует ли придерживаться «туземной» точки зрения на эти проблемы? Если руководствоваться именно таким подходом, то носители культур, где принято выпивать много, дадут более низкую оценку распространённости проблем с алкоголем, нежели медицинские социологи. Но здесь сразу же возникает вопрос о предвзятости последних. Насколько оценки пагубных последствий «дьявольского рома» [10] различаются в разных поколениях экспертов? Можно ли утверждать, что с точки зрения специалистов из винодельческих стран риски этих последствий выглядят менее существенно, чем в случае специалистов из тех территорий, где более распространены зерновые алкогольные напитки? Примечательная полемика, посвящённая этим вопросам, не так давно развернулась на страницах журнала Current Anthropology, позиционирующего себя как площадку для дискуссий, которой может позавидовать представитель любой другой дисциплины. Один из участников этой полемики, Робин Рум, научный руководитель Группы исследований алкоголя Института эпидемиологии и поведенческой медицины, исходя из собственных данных противопоставляет антропологический подход взглядам двух других групп наблюдателей (см. [Room 1984]). С одной стороны, констатирует Рум, высокопоставленные представители коренных народов Карибского бассейна или Папуа‐Новой Гвинеи, как правило, разделяют обеспокоенность по поводу масштабов проблем с алкоголем с медиками и эпидемиологами [11]. В особенности это касается тех частей планеты, которые переживают урбанизацию и стремительные социальные изменения. С другой стороны, продолжает Рум, антропологи склонны преуменьшать масштаб проблемы. Таким образом, взяв за основу уже упомянутую статью Дуайта Хита 1975 года, Рум пришёл примерно к той же базовой оппозиции, только если Хит утверждал, что для антропологов характерна более уравновешенная позиция, то Рум отдаёт предпочтение позиции эпидемиологов. Все эти щекотливые вопросы, связанные с профессиональными предубеждениями, были проанализированы опытными антропологами, которые уже более десятилетия занимаются исследованиями проблем алкоголизма. В результате сложилось общее мнение, что в этой важной области исследований две группы специалистов не должны двигаться врознь. В дальнейшем социальные и культурные исследования употребления алкоголя следует дополнить медицинскими исследованиями. Именно эта мысль является ключевой для нашей книги.
Для обретения столь же системного подхода, каким руководствуются эпидемиологи, культурной антропологии потребуется разработать новые инструменты. Очевидно, что дискуссия на страницах Current Anthropology зашла в тупик в силу двух обстоятельств. Во‐первых, изменение предвзятости наблюдателей из разных поколений исследователей приобретает значимость лишь по прошествии длительного времени, либо если сам предмет исследования меняется настолько быстро, что необходимо принимать во внимание новые системы координат. Всё это не имеет отношения к антропологическим исследованиям алкоголизма, подтверждением чему выступает вторая обзорная работа Дуайта Хита, представленная в этой книге (см. главу 2). Дополнив свой исходный обзор работами, появившимися с 1970 по 1980 годы, Хит обнаружил, что их авторы дают более изощрённые и тонкие ответы на стоящие перед ними вопросы, однако сами вопросы, безусловно, остаются неизменными. Что же касается профессиональной предвзятости, то эту тему следует отставить, поскольку она не поддаётся исследованию, и к тому же перед нами по‐прежнему стоят другие требующие изучения вопросы, более поддающиеся оценке. Во‐вторых, «туземные» установки по отношению к проблемам, связанным с алкоголем, являются одной из составляющих предмета исследования и не могут рассматриваться в качестве параметров для оценки масштаба проблем. Судя по всему, на данный момент у нас отсутствует какой‐либо способ установить культурный уровень терпимости к алкоголю, на основании которого можно ставить вопросы, подспудно присутствующие в дискуссии, инициированной Current Anthropology. Перечислим эти вопросы. Позволяют ли культурные ограничения, задающие узкие рамки употребления алкоголя, большему числу людей поглощать больше спиртного с менее явными физическими последствиями? Является ли культурная подготовка, позволяющая употреблять алкоголь с большей лёгкостью, защитой от удара по печени? Скорее всего, нет. Является ли индивидуальное употребление алкоголя, выходящее за рамки культурных ограничений, более пагубным и опасным, чем случаи, когда обильная выпивка представляет собой культурно предсказуемую и одобряемую вещь? Влияет ли отношение к опьянению, присутствующее в конкретной культуре, на перспективы избавления от алкогольной зависимости?
Стефен Куниц и Джерольд Леви, сравнивая привычки к употреблению алкоголя среди представителей навахо и хопи – двух индейских народностей юго‐запада США, – формулируют следующую гипотезу. Тот факт, что у навахо показатели смертности от цирроза печени значительно ниже, чем у хопи, отражает осуждение последними употребления спиртного и отторжение зависимых от алкоголя лиц, тогда как у навахо чрезмерная выпивка, напротив, является ожидаемым поведением молодых людей, которых никогда принудительно не изолируют и не препятствуют их благополучному возвращению в индейское общество (см. [Kunitz and Levy 1971]). Авторы интересных исследований, посвящённых отношению к алкоголю у евреев, во многом так же пытаются объяснить диссонанс между трезвостью, которой традиционно придерживается этот народ, и сильной алкогольной зависимостью среди евреев, живущих в Нью‐Йорке (см. [Snyder 1978], [Snyder 1982]). Можно ли объяснять алкоголизм американских евреев адаптацией еврейских иммигрантов к американским нормам? Нет, причина здесь не в приспособлении к какой‐то иной культурной норме, а в дистанцировании от традиционной ортодоксии и участия в церемониях, которые всячески помогают евреям воспроизводить свою солидарность и заново утверждать моральный авторитет своей веры. Такое объяснение применимо не только к ньюйоркским евреям, но и к нью‐йоркским ирландцам. Как отмечает Ричард Стайверс, католицизм, их религия, в отличие от иудаизма, совершенно не предполагает ритуальный контроль над персональным поведением. Католические священники как специализированная, а следовательно, обособленная группа проповедуют умеренность и избегают появления в питейных заведениях, где обычно собирается их паства. Иными словами, католическая церковь «в плане употребления алкоголя не является надёжной референтной группой» [Stivers 1976: 87]; её церемонии не предполагают употребления алкоголя в рамках ритуального действа. В свою очередь, авторы ряда важных исследований моделей употребления алкоголя в Латинской Америке, рассматривая те же вопросы в контексте границ религиозной власти, вводят в анализ такие компоненты, как влиятельность и статусные преимущества. Например, у мексиканцев до испанского завоевания распитие пульке представляло собой ритуал отождествления с коллективом [12]. У сегодняшних метисов употребление алкоголя является одним из аспектов борьбы за индивидуальное самоутверждение, причём распитие спиртного подкрепляется оскорблениями и пьяными драками. Напротив, в индейских сообществах «предписываемое обычаем пьянство никогда не порождало зависимость, социальные проблемы или комплекс вины» [Marshall 1979: 49].
Возможно, в этом значительном корпусе исследований социальных условий, влияющих на алкоголизм, делается чрезмерный акцент на представлении о том, что именно сообщество является способом решения проблем, связанных с алкоголем. Складывается впечатление, будто такие составляющие сообщества, как власть, ритуалы и солидарность, помогают поставить употребление алкоголя под контроль. Но бывает и так, что для сообщества характерна агрессивная конкурентная среда, и пьющий, следуя его обычаям, подвергает риску собственное здоровье. Очевидно, что для указанного подхода требуются точные методы сравнения структуры сообществ. Отдельные антропологи уже опробовали такие методы и не сомневаются в их ценности, однако культурный анализ (см. [Douglas 1970], [Douglas 1982] [Gross and Rayner 1984], [Mars 1982]) пока совершенно не применялся к исследованию проблем алкоголизма, хотя указанные методы для оценки относительной силы различных форм социального контроля были бы вполне применимы и в сравнительных исследованиях употребления алкоголя.
Отметим ещё два подхода к взаимосвязи культуры и алкоголя, которые преследуют совершенно разные этические и научные цели. Во‐первых, это программа исследований социабельности, к которой в середине 1950‐х годов под воздействием идей Георга Зиммеля [13] приступил Дэвид Рисмен на базе чикагского семинара, посвящённого играм и досугу. Совместная работа участников этих исследований явно оказалась чрезвычайно плодотворной – её итогом стали события 1968 года с их разочарованиями и достижениями (см. [Reisman 1960a], [Reisman 1960b], [Reisman 1964]) [14]. Однако изучение вечеринок и неформальных социальных сетей постоянно наталкивалось на отсутствие теоретических работ, где сравнивались бы идеи, усвоенные посредством культуры. Исследователям из круга Рисмена требовались какие‐то критерии или концепции уровней социабельности, однако культурная антропология не смогла прийти им на помощь. Ещё одной поразительной особенностью этих работ, посвящённых вечеринкам и попойкам, было практически полное отсутствие упоминаний о самих напитках, которые там употреблялись. То же самое касалось и антропологов, занимавшихся этнографическими исследованиями употребления алкоголя. Здесь антропологи как будто заслуживают упрёков со стороны медиков за неготовность распознавать патологию там, где она кажется очевидной, и за боязнь выносить этноцентрические суждения (см. [Fox 1978: 53]). Например, Джеймс Спрэдли утверждал, что его книга «Ты заслужил выпивку: этнография городских кочевников» была написана «ради того, чтобы добиться социальной справедливости для алкоголика из трущоб», констатируя в самом начале своей работы, что «американские города содрогаются от боли» [Spradley 1970: viii]. Однако эти этнографические исследования баров и трущоб (см. [Cavan 1966], [Dollard 1945], [Roebuck and Krese 1976], [Stone 1962]) не занимают какой‐то внятной ниши, написаны они, мягко говоря, занудно, совершенно бесполезны для достижения справедливости и уж тем более не способствуют более внятному пониманию проблем алкоголизма.
Итак, анализ напитков является одним из существенных пробелов в изучении алкоголизма, хотя авторы этого сборника и не стремятся его ликвидировать – в наших силах лишь обозначить этот пробел и попробовать описать способы изготовления некоторых напитков и то, как этот процесс встраивается в экономику. К счастью, французские антропологи (см. [de Lestrange 1981], [Fournier 1983]) уже проявляют значительный интерес к процессам ферментации (брожения), рассматривая их с точки зрения питательной ценности, биохимии и экономической организации. Указанный пробел в наших знаниях будет постепенно ликвидирован по мере появления новых работ, которые дополнят французские исследования, посвящённые пальмовому вину и кукурузному пиву.
Первоначально складывалось ощущение, что в этом сборнике статей антропологов будет уделено особое внимание взаимосвязи между физическими, эволюционными и социокультурными процессами. Значительное количество вопросов, связанных с употреблением алкоголя, возникают на стыке общества и биологии. Например, во многих цивилизациях женщинам обычно не полагается употреблять крепкие напитки. В этом, возможно, просматривается некая древняя максима о необходимости защищать уязвимый утробный плод – общее правило, применимое ко всем женщинам. Но что можно утверждать об источниках подобных правил, если следовать этой логике? Основаны ли такие правила непосредственно на гинекологии – или же они возникают из удачного схождения медицинских и социальных идей? Если женщинам по той или иной причине обычно возбраняется употребление алкоголя, то можно задаться вопросом о пользе для здоровья каких‐то других напитков, которые в обществе, тщательно разделённом гендерными барьерами, будут считаться особенно подходящими для женщин. Если классификация имеет чисто социальные функции, то женщины, которым хочется выпить или покутить, возможно, по определению вынуждены прибегать к очень нездоровым альтернативам. Например, вода нередко содержит вредные примеси, а чай и кофе не являются идеальными полезными напитками. Кроме того, женщин отнюдь не повсеместно ограждают от опасных для здоровья продуктов питания. Можно ли ожидать, что женщины станут беспрепятственно употреблять алкоголь лишь в случае разрушения социальных норм? «Джин, джин был погибелью для матери», – гласит припев одной старинной песенки[15]. Было бы заманчиво перейти от этих рассуждений непосредственно к теориям социальной патологии, допустив, что стабильное общество выработает все лучшие решения, тогда как падение нравов в результате индустриализации, вторжений или миграции приведёт к обжорству и пьянству. Обратиться к обзору антропологических исследований алкоголя, который выполнил Дуайт Хит, мне пришлось именно в поисках какой‐либо работы о женском пьянстве или вообще любого текста, где был бы представлен всесторонний обзор питательных и токсичных аспектов употребления алкоголя в целом. Дальнейшее изучение существующих источников привело меня к следующему выводу: приступать к анализу взаимодействия биологии и культуры можно лишь после систематизации собственно напитков и выяснения их свойств. Основательно не изучались и культурные аспекты употребления алкоголя. Обнаружить обзорные исследования всех напитков, употребляемых в том или ином обществе, задача не из лёгких, не говоря уже об анализе взаимосвязей между ними. В связи с этим мне приходится просто обозначать отдельные сферы, где уже можно приступать к систематическим исследованиям.