Выпьем конструктивно! Алкоголь и другие напитки с точки зрения антропологии

Последователи феноменологии не устают напоминать о социальной сконструированности нашего мира. В случае с напитками это происходит как минимум тремя различными способами. Во‐первых, напитки задают фактическую структуру социальной жизни столь же уверенно, как будто их названия являются ярлыками, которые навешиваются на ожидаемые формы поведения. Во‐вторых, производство алкоголя – это важная разновидность экономической деятельности. В‐третьих, церемонии употребления напитков создают некий идеальный мир. Чтобы сформулировать эти три функции, мне удалось положиться на описания отдельных экзотических напитков – как алкогольных, так и безалкогольных, – хотя я и не пыталась охватить все те замечательные жидкие субстанции, с которыми сталкиваются антропологи.

Джозеф Гасфилд рассматривает употребление напитков как одну из форм ритуала (см. главу 3). Во многом следуя традиции символического интеракционизма, он рассматривает алкоголь и кофе как два противоположных ориентира: кофе сигнализирует о переходе от отдыха к работе, тогда как алкоголь – о переходе от работы к отдыху. Такую модель опознáет любой американец, исходя из собственных привычек, связанных с употреблением различных напитков. Однако мы не вполне отдаём себе отчёт, что данная модель – относительно новая, зависящая от масштабных трансформаций в разделении труда. Для современной западной культуры характерно основополагающее различие между работой и досугом, причём это разделение сохраняется вне зависимости от социального класса, пола и рода занятий. Гасфилд указывает, что в доиндустриальной модели труда мужчины работали в полностью мужских коллективах – сегодня такие коллективы характерны, например, для строительной отрасли. Основной оппозицией для этой модели является работа / дом, причём работа ассоциируется с мужчинами, а дом – с женщинами. В данном случае употребление алкоголя, в особенности крепкого, неотделимо от работы, а следовательно, дома ему не место.

Кроме того, напитки выступают маркерами личной идентичности и границ включения и исключения. Джеральд Марс (см. главу 4) даёт краткое описание моделей употребления алкоголя у портовых рабочих Ньюфаундленда – в среде, где отлучение от кабака оказывается предельной негативной санкцией. В порту о мужчинах судят по тому, насколько они умеют пить и насколько щедро тратятся на выпивку. Быть своим человеком в бригаде докеров предельно важно: это подразумевает более регулярную работу, более высокий заработок, взаимопомощь и уютное местечко в кабаке. Восхождение в иерархии от постороннего до своего человека зависит не только от профессиональных навыков и преданности работе, но и от выполнения роли собутыльника. Однако эти теплота и дружелюбие при включении в круг своих людей имеют мрачную обратную сторону. Чужаки тоже выпивают, но их не пускают в кабак: бутылку вина или дешёвого рома, так называемого скрича [16], которую они носят с собой, им приходится распивать на автомобильной парковке, подзывая товарищей кивком или подмигиванием. В своей статье Марс впечатляюще демонстрирует, как все эти границы между своими и чужими дают рабочим возможность смело торговаться с прорабами, выступать против эксплуатации и брать на себя другие риски на работе. Именно потому, что в таком антураже алкоголь открывает доступ к всевозможным благам, чужак вполне может начать пить в компенсаторном порядке, чтобы обладать тем, чего у него нет – хотя бы символически. Здесь обнаруживается одно из направлений исследования социальных функций алкоголя: чем больше алкоголь используется как маркер избирательности и ограниченного доступа, тем больше вероятность, что злоупотребление спиртным будет обнаруживаться среди тех, кто был подвергнут исключению. Опять же, это предполагает, что значительную часть своей работы антропологи проводят среди людей, чьё поведение, связанное с употреблением алкоголя, в целом соответствует инклюзивной модели. Этот момент сам по себе может объяснить одну из находок антропологов: алкоголизм встречается реже за пределами западного индустриального общества, где избирательное гостеприимство (см. [Douglas 1984]) способствует конкурентному индивидуализму.

Исключение принимает множество форм, в том числе совершенно неуловимых. Например, умение разбираться в сортах вин само по себе является полем для конкуренции, поэтому необходимо учитывать потенциал исключения, который в европейском обществе воплощают стройные ряды вин – винтажных и менее престижных… Натренированные дегустаторские навыки – способность распознать и назвать сорт, год урожая и даже конкретный виноградник для отдельных вин – удивительны сами по себе. Отменному дегустатору явно требуется поддерживать вкусовые рецепторы в форме, регулярно практикуя свои особые навыки, подобно скрипачу, – совершенно иной случай, чем, например, хорошее владение языком, позволяющее улавливать его нюансы в любой момент. Именно такие качества демонстрирует лорд Питер Уимзи в одном из романов Дороти Сэйерс, когда выигрывает пари у своего друга Фредди Арбатнота в Клубе эгоистов, назвав «вслепую» года урожая семнадцати вин. В этот момент Уимзи явно находится в отменной форме, а когда два самозванца выдают себя за него, пытаясь купить военные секреты, граф де Рёй разоблачает их в винном конкурсе, в котором настоящий лорд Питер легко бы одержал победу: «Даже самому блестящему фальсификатору вряд удастся воспроизвести умение разбираться в винах» [Sayers 1972]. Таким образом, этот навык позволяет идентифицировать не только вино, но и конкретного человека, а невежество может привести вас в руки манипуляторов. Кроме того, знатоку вин принадлежит особая социальная власть. Кто позволит официанту в отеле взять верх над собой? – но в то же время для того, чтобы официант не навязал вам унизительную зависимость от собственных предпочтений, требуется немалое мастерство (см. [Mars and Nicod 1984]). В текстах, собранных в этой книге, употребление напитков рассматривается как средство конструирования реального мира. Напитки пребывают в реальности непосредственно, а не являются высказыванием о ней, или экраном, на который проецируются реальные отношения, или глубинной структурной моделью этих отношений. Напитки столь же реальны, как кирпич и раствор для строительства. Они суть примеры вещей, из которых состоит мир, они включаются в совокупности других реальных предметов вместе с отрезками времени, списками имён и календарными связями. Продегустировать напиток – значит вкусить нечто происходящее в рамках целой категории социальной жизни (см. [Goodman 1978]). Нам необходимо продемонстрировать, что категоризации, возникающие в ходе любой посиделки в баре или во время семейных праздников, представляют собой часть социального порядка.

Разумеется, антропологи не допускают, что эти утончённые сигналы и конструирование реальности невозможны среди людей совсем небогатых. Этот момент предельно ясен из статьи Анны Калабрези, посвящённой изготовлению и употреблению вина тосканскими крестьянами (см. главу 7). Трудности повседневной жизни этих людей преображаются лирическим спокойствием и идиллическим порядком, где виноград встраивается в ряд плодов – предметов роскоши в крестьянском хозяйстве, противопоставленных овощам и злакам, – а качеством вина гордятся и употребляют его без излишеств. Обычному столовому вину, которое разбавляют водой и запивают им еду, противостоит винсанто – «священное вино», которое открывается по особым случаям и освящается во время мессы. Описания изготовления столь почтенного напитка, как вино, встречаются редко, поэтому многие читатели с удивлением узнают, что после ферментации виноградного сока заключительный процесс проходит чрезвычайно быстро, а составляющие его действия крайне просты.

Ндоламб Нгоквей на примере лишь одного алкогольного напитка – пальмового вина – демонстрирует, как люди из африканского народа леле различают множество его видов и распределяют их по различным социальным категориям, в результате чего вокруг этого напитка формируется чувство общности (см. главу 6). Впрочем, антропологам не пристало идеализировать сообщество или предполагать, что оно всегда препятствует индивидуальной конкуренции – ведь отчасти именно сообщество выступает проводником соперничества. Фарнхам Рефиш на примере соревнований по угощению пивом у народа мамбила (Нигерия) демонстрирует агонистическую функцию употребления алкоголя в формировании партнёрских отношений и завоевании личной репутации (см. главу 8). Изучение коллективных способов употребления различных напитков позволяет обнаружить тонкие механизмы переопределения ролей. Работа Мэри Анны Торнтон (см. главу 5) представляет собой редкое описание всего спектра напитков, употребляемых в отдельно взятом сообществе, демонстрирующее полный спектр социальных отношений. Оказывается, что в австрийской деревне, которую описывает Торнтон, происходит поляризация социальных событий: на одном полюсе находятся мероприятия, в той или иной мере демонстрирующие близость между людьми, на другом – празднования той или иной степени официальности. Каждому типу события соответствует определённый класс напитков. Это проницательное наблюдение позволяет исследовательнице убедительно перейти от этнографического «каталога» на более высокий уровень абстракции.

Здесь следует задаться вопросом: каким образом антрополог может провести систематическое сравнение культурных установок, чтобы поставить их в один ряд с теми сведениями, которые мы получаем от биологов и медиков? Ответ на этот вопрос предполагает, что нам необходимо противостоять искушению всё глубже погружаться в поиск данных, свободных от предвзятости. Успех зависит от наличия поддающейся исследованию проблемы из области сравнения культур, от нахождения подходящих абстрактных категорий и количественных методов для их выражения. Упомянутые выше привычки в употреблении алкоголя в той или иной степени связаны с социальными соображениями. В австрийской деревне совместное распитие зекта (игристого вина) не гарантирует какой‐либо взаимной поддержки – в отличие от совместного распития шнапса. В тосканском крестьянском доме «священное вино» ставят на стол только по совершенно особым случаям. Комфортно выпить пива в тёплом кабаке на пристани и неистово глотать дешёвый ром на автостоянке – впечатляющий и трагический контраст для портовых рабочих. Вероятно, это хороший повод приступать к изучению темы включения и исключения во всём её многообразии при помощи теоретического подхода на базе календарной информации, который разработали Джонатан Гросс и его коллеги применительно к пищевым привычкам (см. [Gross, 1984]).

Если в какой‐либо культуре существует лишь один напиток, символизирующий дружбу, или два напитка, символизирующие, соответственно, принадлежность к группе и статус чужака, то на границы круга собутыльников, вероятно, ложится тяжкое бремя беспокойства. В таких культурах вполне предсказуемо возникновение алкогольной зависимости, усугубляющей отчаяние того, кто уже оказался чужаком и вот‐вот будет исключён из круга собутыльников. Упомянутый австрийский случай относительно прост – в нём присутствуют лишь два основных вида напитков. При наличии большого ассортимента напитков, каждый из которых несёт часть знания об обществе и помогает артикулировать разнообразный социальный универсум, можно прогнозировать нетерпимое отношение к опьянению. Ведь если при помощи напитков кодируется большой объём информации, то физический и психический контроль, необходимый для отправки и декодирования сообщений, обретает особую ценность. Таким образом, можно ожидать, что чем больше в правилах употребления алкоголя содержится дискриминационной социальной информации, тем менее общество терпимо к чрезмерному употреблению алкоголя, а следовательно, тем больше для этого общества характерны взаимный надзор и эффективный контроль. В исследовательских целях можно провести подсчет общего объёма информации, содержащейся в полном спектре доступных напитков, и соотнести его с ожиданиями относительно поведения людей. Различные приложения теории информации можно использовать для получения объективного фона культурного поведения, что поможет исследователям из области медицины оценивать социальные факторы, способствующие возникновению алкоголизма.

Статьи для этого сборника подбирались не для того, чтобы проиллюстрировать ложные конструкции реальности. Однако наша тема останется нераскрытой, если мы ограничимся лишь яркими примерами того, как напитки формируют наш реальный мир, выступая поводом для особого типа сборищ и служа яркими материальными маркерами определённых событий. Помимо этого, напитки выполняют ещё одну задачу ритуала: они создают познаваемую и приемлемую для нас реальность, которая гораздо больше совпадает с идеальным миром, чем мучительный и несущий постоянную угрозу хаос. Этот аспект рассматривается в качестве отдельной ритуальной конструкции в четырёх работах.

Пол Анце в статье о движении Анонимных Алкоголиков (см. главу 9) рассматривает давние взаимоотношения между религией и алкоголем, демонстрируя, как эта уважаемая организация выступает в качестве религиозного культа, следуя ритуалам обращения и инкорпорации, описанным антропологами применительно к другим обществам.

Сдержанный стиль статьи Элизабет Ботт (см. главу 10), посвящённой иерархии рангов, влиятельности и власти в островном королевстве Тонга, сам по себе напоминает ненавязчивую, но методичную подготовку к местной церемонии кавы[17]. Вслед за изложением двух мифов о её происхождении Ботт переходит к анализу самой церемонии, обнаруживая в ней зависть, братоубийственную ненависть и невыразимое желание убивать при помощи яда. В тонганских мифах рассказывается о гибели и воскрешении брата и сына: наполненные страстями сюжеты о вражде и соперничестве излагаются в церемониальной абстрагированной форме, причём движущей силой этих сюжетов выступают измельчение корня кавы и его смешивание с водой, после чего все присутствующие получают порцию успокаивающего напитка. Эта церемония позволяет тонганцам справляться со своими эмоциями и укреплять осознание принадлежности к более масштабному обществу. Страсти, о которых нам сообщается, нельзя считать причудливыми фантазиями экзотического народа: Ботт, будучи не только антропологом, но и психоаналитиком, опознаёт в тонганских церемониях наши сновидения. Тонганская конструкция реальности, где жертв можно вернуть к жизни, а соперники могут терпеть присутствие друг друга, представляет собой один из вариантов той социабельности, которую пытались обнаружить исследователи из круга Дэвида Рисмена.

Примерно те же способы сотворения мифа и церемонии, которые создают заслон от мрачных реалий, описывает Хаим Хазан, чья статья посвящена посетителям центра помощи престарелым в лондонском ИстЭнде (см. главу 11). Эти люди, которые каждый день собираются вместе, чтобы бесплатно пообедать, попить чаю, пообщаться, развлечься и получить консультации по вопросам социального обеспечения, прекрасно понимают, что оказались в полной нищете. В одной из своих предыдущих работ (см. [Hazan 1980]) Хазан продемонстрировал, что адаптация этих оказавшихся на обочине жизни бедняков к своему плачевному положению предполагает отрицание прошлого. Полностью погружаясь в жизнь центра для престарелых, они превращают его эгалитарную взаимопомощь в свою единственную реальность. Коллективное конструирование настоящего отрицает внешний мир, в котором эти люди не нужны своим семьям, а их тела дряхлеют. В средоточии этого процесса конструирования находится заваривание чая, который затем делится вместе с сахаром и печеньем строго поровну между присутствующими. Чаепитие оказывается фокусом драматических конфронтаций. Чтобы соответствовать принятым ими ценностям, старикам приходится делать объектами исключения друг друга. Они объединяются для защиты своего хрупкого мира, состоящего из коротких повторяющихся циклов, от враждебного хода времени во внешней среде. Строгий порядок и спокойствие их чаепитий противопоставляются неприятной и вызывающей недовольство суете обеда, организуемого сотрудниками центра для престарелых. Обед выступает в качестве знака, указывающего на неумолимое движение в направлении распада и изменений, в направлении того мира, который старики стараются не допустить в свою жизнь. Устраивая чаепитие, они сговариваются остановить время. Такие искусственные, но при этом неосознаваемые уловки сознания трудно поддаются этнографическому описанию, причём для того, чтобы эти уловки оказались успешными, они должны быть скрыты даже для тех, кто к ним прибегает. Зато всякому писателю, владеющему приёмами своего ремесла, известно, что именно так передаётся структура времени, места и личности в художественном тексте. Статья Лизы Гурр (см. главу 10) посвящена изображению в произведениях Жоржа Сименона различий между напитками в том своеобразном и многогранном мире, который можно назвать Парижем комиссара Мегрэ. Для того чтобы этот мир порождал непрерывную череду сименоновских сюжетов на протяжении трёх десятилетий, в Париже Мегрэ должно присутствовать нечто бросающее вызов времени. Этой главе принадлежит важное место во всей книге, поскольку Лиза Гурр делает акцент на различении идеальных и вымышленных типов. Деконструкция идеального мира при помощи церемонии кавы или чаепития не является обманом или вымыслом, в отличие от идеального Парижа у Сименона. Разница между этими идеальными мирами, определяемыми кавой и чаем, и воображаемыми мирами художественного вымысла, очевидна. Миры церемонии кавы и чаепитий мы называем идеальными, в отличие от тех миров, где распитие скрича на улице оказывается неприятной альтернативой кружке пива в баре, а зект выступает официальной альтернативой весёлым тостам при распитии шнапса. Однако определение «идеальный» не связано с тем, что соответствующие миры представляют собой нечто ложное – это не ложная, а хрупкая реальность, которая способна продержаться лишь недолго и легко рушится. Эти миры не столь устойчивы, как миры, основанные на стабильном распределении власти, и хотя бы это обстоятельство оказывается достаточной причиной посвятить им отдельный раздел книги.

В последнем разделе книги представлено теоретическое рассмотрение места алкоголя в трёх типах политической экономики. Производство и сбыт алкоголя как особая сфера экономической деятельности особенно благоприятствует монополизации. Продукт отличается единообразием, для его производства характерна значительная экономия за счёт масштаба, издержки хранения низки, а спрос высок. В случае Польши раннего Нового времени, который описывает Гиллель Левин (см. главу 14), спрос на алкоголь использовался в качестве средства экономического контроля, позволявшего поддерживать богатый, но уязвимый поместный сектор экономики за счёт его изоляции от модернизационных процессов. Этот сюжет можно сравнить с ролью алкоголя в развитии альтернативной экономики горной части мексиканского штата Чьяпас, где выпивка выступает чуть ли не в качестве альтернативной валюты. Роль алкоголя в истории этого региона описана в статье Томаса Крампа (см. главу 13), демонстрирующего, как чёрный рынок рома позволил успешно мобилизовать ресурсы, которые в противном случае оказались бы невостребованными. Бизнес грузоперевозок, наличие определённого свободного капитала для инвестиций и поставки нелегально произведённого рома по доступным для местного населения ценам (за счёт уклонения от налогов) – сочетание этих элементов привело к появлению новых центров власти, действующих на фоне институтов, которые исключают индейцев из процессов экономического развития.

В рамках системы консолидированного аграрного феодализма, сложившейся в Польше XVII–XVIII веках, в зазоре между крестьянами и землевладельцами оказались евреи. Именно еврейским предпринимателям выдавали разрешения на производство и реализацию алкоголя дворяне, установившие монополию в этой сфере. В XVI веке основным источником прибыли польской экономики был экспорт зерна в Западную Европу, переживавшую процессы урбанизации, однако в следующем столетии уроки коммерческой организации были усвоены там настолько хорошо, что польскому сельскому хозяйству пришлось не только справляться с колебаниями цен, но и конкурировать с более эффективными западноевропейскими аграрными предприятиями и системами снабжения продовольствием. В XVII–XVIII веках происходила концентрация земельных владений магнатов, при этом условия торговли складывались так, что мелкая шляхта проигрывала высшей аристократии, а крестьяне в ещё большей степени уступали мелкой шляхте. «Второе издание крепостного права» в Польше было более принудительным и унизительным явлением, чем где‐либо ещё в Европе. В этот момент землевладельцы, и так недовольные низкой производительностью труда своих крестьян, обеспечили им более лёгкий доступ к спиртному. Отчасти это могло быть связано с тем, что «пьяных крестьян легче заставить подчиниться», но более важный момент заключался в другом: дворяне были заинтересованы в недопущении монетизации экономики – их не устраивал рынок труда, основанный на рентных платежах и заработных платах, а не на феодальных повинностях. В качестве идеала рассматривалась автохтонная производственная единица, где с внешним миром взаимодействовал только землевладелец, а производство алкоголя в его имении выступало механизмом, сдерживающим отток свободных денег. Если крестьянам удавалось накопить немного денег, то в пределах поместной экономики для них требовалось обеспечить такие способы расходования средств, когда они возвращались бы землевладельцу. В некоторых имениях магнатов крепостные, по сути, были обязаны покупать условленное минимальное количество алкоголя в рамках своих феодальных обязательств. Эта попытка создать замкнутую денежную систему открыла нишу для специфической разновидности коммерции, появлению которой в ином случае создавались бы последовательные препятствия. Именно здесь в процесс включились еврейские общины. Евреи совершенно верно предвидели, что если они возьмутся за концессии по организации монополии на производство и продажу алкоголя, то навлекут на себя недовольство крестьян и станут мишенью для их гнева. История алкоголя в Польше демонстрирует первые эпизоды трагедии антисемитизма, которая разворачивалась в этой стране.

Сегодняшний интерес исследователей к альтернативной, или теневой, экономике следует всё больше смещать в сторону антропологии употребления алкоголя. В работах, представленных в этой книге, вносятся коррективы в представления социологов и медиков, уделяющих слишком большое внимание личностной деградации отдельно взятых алкоголиков. Антропологам не свойственно легкомысленное невнимание к этой проблеме, однако напоследок, завершая книгу на оптимистичной ноте, которую задают обзорные статьи Дуайта Хита, мы рассмотрим, как вино наполняет энергией альтернативную экономику, процветающую в Советской Грузии. Как отмечают в своей статье Джеральд Марс и Йоханан Альтман (см. главу 15), советская власть не одобряет грузинские традиции гостеприимства, усматривая в них невероятное расточительство, но ничего не может поделать с той моделью употребления алкоголя, на которой основаны сети индивидуальных взаимодействий и которая смягчает жёсткую бюрократическую экономику, создавая при этом чрезвычайно востребованные каналы для потока ресурсов в реальной альтернативной экономике.

Идея этой книги выросла из шести дискуссий по проблемам продуктов питания, состоявшихся на Десятом конгрессе Международного союза антропологических и этнологических наук в Дели в 1978 году. Это был первый конгресс, в ходе которого созданная незадолго до этого Международная комиссия по антропологии продовольствия (МКАП), которую основал и возглавил Равиндра Кхаре, организовала дискуссии по данной теме и связанным с ними проблемам. Хотя отдельной дискуссии по напиткам не проводилось, им было посвящено несколько докладов. Использовать эти выступления в качестве основы для сборника, привлечь дополнительных авторов и организовать остальные редакционные процессы – всё это потребовало значительного времени, в связи с чем я благодарю первых участников нашего проекта за терпение. Кроме того, я признательна доктору Лите Осмундсен, которая в качестве директора Фонда Веннера Грена всегда оказывала великодушную поддержку МКАП. Также выражаю глубокую благодарность доктору Арджуну Аппадураи, который стоял у истоков работы над этой книгой, и Эндрю Лесли и Хелен Макфол, оказавшим проекту неоценимую помощь.

Cavan 1966 – Cavan, Sherri. Liquor License: An Ethnography of Bar Behavior. Aldine Publishing Co., Chicago, 1966.