Хранитель Гения. Пушкин и Тургенев. Хроники

Глава 1 Тень в старинном зеркале

Вечер, горят свечи, в комнате Иван. Он разбирает бумаги и старые письма. Тень в старинном зеркале, появляется перед ним. Он не сразу ее замечает, приглядывается и наконец видит все яснее и отчетливее.

— Это она, шепчет он

Помолчав недолго, повторяет

— Это она, несомненно

— Ну, здравствуй, сынок мой любимый. Думал, что мы больше не встретимся? Жива я или померла, как же я могла тебя оставить одного в этом мире, не бывать этому.

— Как же я долго тут не был. Да и теперь, если бы не ссылка, скорее всего не появился бы. А теперь деваться некуда.

— Я умерла, но ни там, ни здесь, я тебя не оставляла, сынок. А теперь мы и вовсе в нашем Спасском побудем вместе. Сюда мало кто доберется. Никто не нарушит твой покой.

— Не о таком я мечтал, семейная жизнь, монастыри, лечебницы — все едино. Есть только творчество. А тут еще и призраки

— . Я слышала, что ты там, в участке, рассказ написал про Андрей Немого и его собаку.

— Написал, а чем еще мне было там заняться? В участке мне так хотелось чувствовать себя свободным. А свободу дает только перо и лист бумаги, Николая мне все принес, вот и осталось только писать.

— И без меня не обошлось, в том рассказе, но я убедилась, что ты меня совсем не знаешь, разве такой страшной я была?

— А я думал она не увидит эту рукопись, но от матушки ничего не скроешь. Хотя сколько можно прятаться? — размышлял Иван.

— Я тебе всегда говорила, что смерти нет. Что мы возвращаемся на землю, пока нас помнят и любят или ненавидят, как ты. Но чувства и память заставляют возвращаться

— Да не было никакой ненависти, просто тяжело мне было с вами рядом, очень тяжело.

— Зато теперь я знаю, как ты на самом деле ко мне относился,

— И в чем я был не прав?

— . Да хотя бы в том, что никуда Андрей не ушел, он со мной оставался до последнего моего дня, в отличие от сына любимого.

— Но ведь нельзя так издеваться над людьми, лишать их самого дорогого и свободы, даже если они ваши крепостные.

— Волю дать предлагаешь? А кто о них заботиться будет, что они на той воле делать станут? Посмотрю я как ты их всех освободишь, а главное, что из этого потом выйдет. Многому тебя Париж твой научил, только годится ли это для нашей России-матушки?

— Наверное, я не о нем, а о себе писал. И только после вашего ухода я стал убивать в себе раба, очень медленно, шаг за шагам.

— Тебя ведь и на похоронах не было, умудрился не успеть, задержался где-то. А я тебя ждала, до последней минуты ждала, потом поняла, что все напрасно, не дождаться. Герасим ушел от своей барыни и решил не возвращаться.

— И голос я обрел позднее, и дышать и писать стал свободнее.

— Хорошо. я уйду и больше не стану терзать тебя своей любовью и заботой. Но пообещай мне только одно.

— Что я пообещать должен?

— Сначала слово дай, а потом попрощаемся. — упрямилась Варвара Петровна.

— А если я не смогу его исполнить?

— Сможешь, это не так страшно, как кажется, я не стану от тебя каких- то страшных жертв требовать.

— Хорошо, я обещаю, у меня все равно нет выбора.

— Все верно, сынок, у тебя нет выбора. Ну коли дал слово — ты от него не откажешься.

Таким оказался этот разговор за гранью бытия, матушка всегда умела потребовать то, что считала важным, добиться того, чего она хотела.

Глава 2 Письма матери

Иван был все в той же комнате. Перед ним ларец с письмами, и голос из зазеркалья

— Прочти эти письма. Когда человек уходит, то звучат они иначе. Может ты хоть что-то сможешь понять? Это последняя попытка поговорить с тобой, они писались в разное время, а потому это не вспышка любви или ненависти, в них вся моя жизнь и любовь к тебе. Как еще я могла поговорить с тобой, когда тебя все время не было дома.

Иван склонился над письмами, читает.

Ради бога, Иван, не скучай на чужбине. Вообрази, что это твоя служба. Не служат ли на Кавказе, не стоят ли полки армейские в глуши в Малороссии. Ты бы мог быть сын бедной дворянки, служить в армии и жить в курной избе около Киева… А ты осыпан милостями божьими, и не чувствовать это, не благодарить Бога и родителей… грех. — А пуще ты у меня руки отымаешь сими словами, а между тем всё-таки просишь денег 4.09. 1838 года

— Как же давно это было. Скука и тоска моя была страшной, особенно в первое время, мне все время хотелось домой в Спасское, и только вы меня утешали, как могли, друг мой, матушка. Только это и помогло мне там удержаться, закончить курс в немецком университет. Так, а что в этом письме будет такого?

Мой голубчик, моя Александровская колонна, мой безотчётный аккуратник. Денежки истратил, вот вам и сказ, а вы знайте, да вновь присылайте… Папаша бы не послал тебе денег, не получив в прежних отчёту. Надеюсь, что в будущем году из своего приходцу будешь жалеть расходничать. До нового году деньги посланы, да и с лишечком, — более не требуй. 2 ноября 1838

И это правда, тогда я совсем не умел распоряжаться деньгами и снова приходилось к матушке обращаться. Она ворчала, но присылала. Знал, что все равно пришлет и не особо озабочен был.

Иван (читает)

В твоём письме какая-то грусть, или смерть Тютчевой причиною, или предчувствия… Ты пишешь, что будешь рассказывать, сидя за круглым столом в моём кабинете!.. Увы! Ни круглого стола, ни самого кабинета уже не существует. А кто знает, буду ли я существовать? — Ну!.. что же, я дожила знать, что у меня хорошие дети. И уверена, что они вздохнут глубоко, вспомнив обо мне, и скажут: «Славная была старуха, брат»

Это о том самом жутком кораблекрушении, страшнее и не придумать ничего в моей жизни. Тогда я страшно испугался, и мне хотелось спастись и вернуться домой. Хорошо, что матушка моего малодушия не видела и не знала

Иван достал из ларца и читает очередное письмо

Знаешь ли ты?.. Знаешь ли ты?.. Как я тебя люблю. О!.. Ежели бы мог ты видеть моё сердце, моё бедное сердце… «Для твоего счастья, для твоего спокойствия живёт с тобою в разлуке сын твой». — Но!.. мой милый Иван, ты это писал, не думав, доживёт ли бедная мать. Мне иногда кажется, что всё мечта, что я никогда не имела мужа Сергея Николаевича], что это был сон, который исчез прежде, нежели я им насладилась. Мне иногда кажется, что я выдумала, что у меня сын Иван, которого страстно люблю. 8 декабря 1840

— Кажется, я не читал этого письма тогда или успел позабыть, выбросил его из памяти, неблагодарный сын. Это правда, мне стыдно и мучительно больно. Может быть прав был ее Андрей, а не мой Герасим. Матушка точно была права, она меня выдумала. А это августа 43 Что же там было, и не вспомнить даже (читает)

Мой милый Иван.

Я бы отдала половину моей жизни, чтобы ты мог жить со мною, чтобы я могла жить беспечно, не моё бы дело хлопотать, особенно при слабом моём здоровье. Одно, что меня утешает, это мысль, что я считаю за долг, за обязанность сохранить благосостояние моим детям, как пеклась о их воспитанье и ничего не желала

— Я никогда не задумывался о вашем слабом здоровье, матушка. Мне всегда казалось, что вы не можете болеть, что болезни обходят вас стороной, наверное, мне проще было так думать и легче жить, считая, что это только капризы и желание управлять мной. 7 июля 43 это письмо я помню хорошо. она написала о моей поэме, хорошо написала

Итак, твоя «Параша», твой рассказ, твоя поема — «пахнет земляникою». Есть картины, которые бы можно было нарисовать из «Параши». Например, два лета — италиянское и русское. Ежели бы я была богата, очень богата, я бы заказала эти две картины Брюллова

В порядочных домах их не читают

— Я был счастлив и польщен тогда, может быть в первый раз, и перечитывал это письмо снова и снова. Настоящее признание, хотя она знала, как я отношусь к мазне Брюллова. 15 февраля 44 Это последнее, читать больше не хочу и не могу

Позволь мне прижать тебя к сердцу, пока ещё дышу. Я не умею на тебя гневаться. Могу любить — люблю и буду любить до конца жизни. Прости меня, ежели я тебя чем огорчила, что очень может быть, я горяча, но! и сердцем моим к тебе горяча же. Твой верный друг и мать

Ну вот и все закончилась моя страшна пытка, я исполнил то, что ей обещал. И пусть в нее бросит камень тот, кто не был ее сыном. А мне надо было все это пройти в Спасском, в заточении, чтобы хоть что-то понять, научиться ценить то, что у меня было, и чего больше нет. Человек становится по-настоящему взрослым, когда он теряет своих родителей.

Глава 3 Фета пожаловал

Как и обещал Варваре, Фет появился очень быстро, чуть ли не на следующий день, когда Иван сидел за работой. Ему страсть как не терпелось узнать, что же случилось, и почему великий писатель оказался в такой опале.

— Приветствую узника, хоть расскажите, что же такое случилось, дорогой Иван Сергеевич.

— Обычное дело, впал в немилость государя, а тут еще наш Гоголь не вовремя скончался, вот все к одному. Но не стану на покойника грешить, это был только предлог. А вот публикация «Записок охотника» — это настоящее преступление.

— Неужели «Записки охотника» главная ваша беда. То ли дело мои стишки про шепот, робкое дыхание, трели соловья. Они там даже и глаголов —то найдут, а нет глаголов, нет и дела. Живу по соседству, но свободен, чего и вам желаю.

Фет пристально взглянул на маску Пушкина, рассматривает то с одной, то с другой стороны. Хотел что-то сказать, но никак не мог от нее отойти на какое-то расстояние. Она словно бы преследует и притягивает его к себе. Магия, да и только.

Видя все это, и радуясь, что маска приняла его за своего, Иван заговорил первым:

— Все верно, за мной еще шлейф от его тени тянется, а вы же знаете, как он был страшен и до сих пор пугает всех. Надо и нам жить так, чтобы и тени нашей жандармы да цензоры боялись

— Мистика, да и только, мне показалось, что он подмигнул, усмехнулся. Что это?

— То, что кажется порой совсем не кажется, я вас уверяю. Вот мне и вовсе сон был, будто Пушкин передает мне кольцо и говорит: «Теперь твоя очередь хранить наш язык». Талисман — не просто украшение, а «проводник поэтической энергии. думаю, вы меня понимаете.

— Хорошо, что в свою усадьбу и отправили. То, что матушки вашей не удалось, — удержать вас в России, жандармы доделали за нее, и император помог, без него ничего бы не было вовсе.

— Своя —то своя усадьба, но странно тут узником оставаться, жандармов ждать, слушать их глупые речи, а они такие важные, напыщенные.

— А мы по очереди им будет стихотворения Пушкина читать, вот и пусть просвещаются, должна же какая-то польза быть от всего этого. Выбираем стихотворения и просвещаем наших тюремщиков, с вашим —то артистизмом.

— Мне нравится ваша легкость и веселость, но не навредить бы и вам.

— А вот о том не волнуйтесь даже, я и не такое переживал. Уж скучно точно не будет.

Варя сама накрыла на стол, и они садятся ужинать. И в тот момент так уютно, так хорошо было на душе, словно бы весь мир переменился, и покой усадьбы наполнил их души и тела.

— Как-то без матушки совсем пусто стало, — вдруг заметил Иван, хотя хотел сказать про другое, но вот эта фраза заставила и Фета вздрогнуть тоже.

— До последнего дня она ждала, а тут и ждать как-то перестала, махнула рукой, да и отправилась туда, говорит, что все давно там и мне пора. Так и сказала.

— Чуть о главном не забыл, завтра жандармы явятся, мне птичка на хвосте принесла, нам надо к встрече подготовиться.

Заговорщики оглянулись на маску Пушкина

— Буду премного благодарен, у меня опыт небольшой, да что там его совсем нет.

— Вот и славно. На рассвете ждите гостя, будем готовить торжественную встречу. И стихотворения повторите самые —самые.

Глава 4 Встреча жандармов

На рассвете в Спасском упорно трудились хозяин, ставший узником, и его гость, вызвавшийся ему во всем помогать.

— Уберите все, что с Пушкиным связанно, если такие рукописи пропадут, то назад мы их не получим.

— Что-то еще надо спрятать? — стал размышлять Иван.

— Письма для вас дорогие или для них страшные, если есть такие.

— Да столько мест не будет, чтобы все попрятать.

— Найдем, главное, сохранить, и потом самим отыскать

— Книг здесь море — переплеты старых книг сгодятся, не любят они книги совсем. Ваши черновики я на время вывезу к себе, ко мне они не сунутся, а потом верну в целости и сохранности.

— Вот и славно. Я всегда над ними трясусь, а последние рассказы, особенно страшно потерять

— Но у вас еще сумки охотничьи остались, бросьте сверху пару птичек, пусть они хорошо охраняют ценные бумаги, уж поверьте, они туда не полезут из суеверия и брезгливости к крови и смерти пташек бедных.

— Странно, но я об этом и не подумал даже.

— Учитесь, пока я жив, — задору Фета можно было позавидовать.

— Вроде все убрали. К ружьям они не полезут, ведь те и выстрелить могут, ну и в другие места тоже. Как же ловко вы со всем справились.

— Самое главное забыли — маска на самом видном месте осталась.

— А маска пусть остается на месте, перед гением неудобно. Его и без нас есть кому прятать да скрывать. Все только этим и занимаются.

— Тогда мне пора, вроде все предусмотрели. Вечером загляну, расскажете, как первое свидание прошло

Он вместе с огромной походной сумкой умчался прочь, не решился подводить Ивана, да и бумаги надо было держать от них подальше.

Глава 5 А вот и жандармы

На пороге появляются жандармы. Один из них направился к письменному столу и маске. Он долго на нее смотрел, потом повернулся и посмотрел на писателя, словно пытаясь понять, издевается ли тот или просто на столько рассеян. Его начальник предупреждал о том, что в усадьбе много с чем столкнуться можно, но он не думал, что прямо с ходу тут обрушится то, чего явно быть не должно.

— Приветствую вас, Иван Сергеевич, вы предупреждены о наших визитах. Служба, ничего личного.

— Что же делать, исполняйте, что от вас требуется. Не могу сказать, что для меня это приятно, но выполняйте то, что от вас требуется.

— Позвольте вопрос задать под протокол. А это что за язычество такое? Да еще на самом видном месте? Не положено, уберите немедленно. Я только один раз предупреждаю.

Иван резко повернулся к нему, и стал серьезным и сосредоточенным.

— Уж позвольте мне оставить дорогую реликвию, обещал покойнику, что хранить ее буду, не расстанусь с нею. Маска посмертная, так что как бы вам не навредила, потом пеняйте на себя.

Но хорошее настроение в один миг вернулось к нему, он едва сдерживал смех. И почти заикаясь, отвернулся, когда увидел, как жандарм отошел и перекрестился.

— Чтобы вам работать было не так скучно, я почитаю вам стихи. Вот послушайте, милостивый сударь

Жандармы переглянулись и поморщились, но перебивать и останавливать 6его не стали, уж больно он красиво и артистично читал стихотворение о Кавказе, куда только чудом не попал. А как бы хорошо было, если бы он там оказался, совсем как мятежный гусар

А вот еще о Кавказе, куда я по вашей милости никак попасть не могу

— Ну довольно, довольно на сегодня стихотворений ваших. Что-то голова кругом идет. Мне и самому на Кавказ захотелось, да куда угодно, только подальше от вас и от службы. Вот выпадет же такое счастье.

— Ничего, мы ж не в последний раз встречаемся. Я вам еще стихотворений напишу, не оставлю без пищи духовной.

Иван едва сдерживался, прикрывал рот, чтобы не рассмеяться и молил небеса о том, чтобы они поскорее ушли.

— Я бы вам посоветовал маску эту убрать, вы же великий писать, всей Европой признанный, христианин и такая бесовщина.

— Я подумаю, хорошо подумаю, и с ним посоветуюсь, как он скажет, так и будет.

Жандарм вытер пот со лба, прихватив бумаги и своего помощника, который за все время не проронил ни звука, уж не немой ли он оказался, и когда дверь за ними захлопнулась, Иван опустился в кресло, закрыл лицо руками и смеялся беззвучно. Вдруг они еще вернутся. И м это вряд ли понравится.

Глава 6 Вторжение Фета

Фет появился очень быстро, сразу же, как только они скрылись у перекрестка. То ли приехал давно и ждал, то ли он все это время прятался где-то поблизости

— Никак не мог пропустить такое представление, ну никак, вы уж меня извиняйте, дома скука, а тут такое.

— Они ничего не понимают, как я погляжу, как же там все запущено.

Фет оглянулся на дверь, а потом на маску

И не только тюремщики наши, думаю и князю Петру надо читать, и всем, кто гордился там, что с ним рядом были, увы. Сделают вид, что не узнали, никогда не слышали. И что за люди, порой диву даюсь.

— Кажется, умчались они, всё бесценное осталось с нами.

— Но надо быть бдительными. Они боятся даже посмертной маски гения. Что и требовалось доказать.

— Но сколько эту будет длиться? Париж снился, оттуда я рвусь сюда, а сейчас бы пешком туда ушел, но остановят. И срок только добавят, а я не могу так рисковать.

— Но что же там хорошего для русского человека, вот никогда мне не понять.

— Там Полина, она противоположна матушке во многом, добрая, внимательная, заботливая, она меня понимает, как никто. Она верит, что я великий, на самом деле. Как можно отказаться от такого чуда чудесного, от любви такой и нежности.

— И конечно, там свободнее дышится, климат мягче.

— И это тоже, я в Москву на могилу матушки выбраться не могу, словно насильник и убийца. Разве можно было подумать, что такое случиться может?

— Она все знает и подождет, пока все закончится. Вот хоть у гения спросите.

— Конечно, спрошу, с кем же мне еще беседовать долгими вечерами, — на лице его появилась такая невероятная улыбка.

— У жандарма была такая физиономия, когда он на маску смотрел. Мне кажется, он что-то увидел там этакое. А у вас железная выдержка. Я бы расхохотался и пешком в Сибирь отправился. А вы молодец, держались

— Я чувствую связь с ними, теперь, когда и матушка там, она усиливается. Так хочется с Василием Андреевичем поговорить, но нельзя ему сюда. Мы только в Москве перед арестом и успели парой фраз перебросится, а тут и началось

За окном завывает ветер. Они переглядываются. Природа словно бы тоже принимает участие в том, что происходит с людьми.

— Мне пора, хорошо все, что хорошо кончается, пробьемся, дорогой Иван Сергеевич.

И снова оставшись в одиночестве в огромном доме, Иван оглянулся вокруг. Он с тревогой подумал о том, что так хорошо все спрятал, что и сам не отыщет, вероятно. Но потом успокоился, память его пока еще не подводила, все успокоится на какое-то время и все найдется. С утра он этим и займется, а пока надо было отдохнуть, почитать, подумать о новом романе.

Глава 7 Иван и Фет снова в Спасском

Он знал, что Фет должен был отправиться в столицу по своим делам, и когда тот появился довольно быстро, странная тревога овладела его душой.

— И что же нового на воле, есть какие-то хорошие новости?

— Только скверные. Василий Андреевич Жуковский в Германии скончался. Я знаю, как он был вам дорог. Только что эта страшная новость пришла.

Иван долго молчал, он словно старался понять и оценить то, что только что услышал. Наконец он заговорил, но голос звучал как-то глухо.

— И что же, его там похоронили?

— Нет, к нам привезут. Только не знаю, когда. Путь —то не близкий. Да и там дела всякие по перевозке тела, сами понимаете.

— Я должен быть там, даже если для этого придется птицей или серым волком обернуться. Я должен с ним проститься,

— Вы хотите, чтобы вас в Сибирь отправили, тогда эта ссылка раем покажется. И кто сможет туда к вам отправиться? Декабристы все группами ехали, с женами, а одному там и пропасть не трудно.

— Да пусть будет что угодно, но я должен увидеть его в последний раз.

— Это невозможно и слишком рискованно. Поеду я и все расскажу. А вы не вздумайте с места сдвинуться. Жандармы могут быть и не такими добрыми и терпеливыми. Тогда никакими стихотворениями мы их не сможем умирить

— А вам извозчик не нужен?

— Не смейте даже думать о том, вы нам всем нужны живым и невредимым, особенно тем, кто хлопочет о вас, Алексей Толстой у императора который раз на приеме был, не отступает. И Пушкину нужны еще больше, его —то вы возвращать будете, больше некому. Если с декабристами его туда не отправили, то с вами —то тем более не нужно. Не подведете же вы и живых, и мертвых.