Люблю тебя врагам назло

Осень решила порадовать нас бабьим летом, и на улице было тепло и ясно, будто в июле. Я полной грудью вдыхал душистый цветочный воздух, любуясь тем, как красиво солнечные лучи играют в блестящих волосах Алисы.

Я вызвался помочь девчонкам нести клетчатые сумки, и они с облегчением вручили их мне. Сумки были нетяжелые, но существенным минусом занятых рук была невозможность закурить. А подымить хотелось прямо нестерпимо. Когда за холмом показалось здание дома престарелых, я уже не мог думать ни о чем другом, кроме как о сигарете.

– Подожди, я перекурю по-быстрому, – сказал я Алисе, ставя сумки на землю.

– Ну ты что, мы же уже почти пришли! – она развела руками.

– Или мне лучше сделать это перед твоими ненаглядными стариками? – иронично поинтересовался я, щелкая зажигалкой и вбирая в легкие долгожданный никотин.

Остальные ребята уже подходили к воротам, поэтому Алиса в нетерпении сложила руки на груди. Сейчас она напоминала маленькую недовольную белочку в ожидании орешка.

– Да всё-всё, уже закончил, – я в последний раз затянулся и, затушив сигарету, отщелкнул ее в сторону.

– Ярослав, так нельзя, – укоризненно произнесла Алиса.

– Ты о чем? – не понял я, поднимая сумки.

– Об экологии. Здесь так красиво и чисто, а ты выбросил свой окурок прямо в траву.

– Ну и что? Он же вроде бумажный. Это безвредно, разве нет?

– Нет. Люди ошибочно полагают, что сигареты не содержат пластик, тогда как большая часть сигаретных фильтров производится из волокон ацетилцеллюлозы – одной из разновидностей биопластика, – строго заявила она.

Да уж. Малыгина меня с ума сведет. И откуда она вообще это знает?

– И что, мне теперь его в траве искать? – кисло поинтересовался я.

– Пожалуйста, – мягко, но в то же время властно сказала Алиса.

Я со вздохом закатил глаза, поставил сумки обратно на землю, а затем, как последний лошара, полез в зелень выискивать свою сигарету. Рядом с этой девчонкой я превращался в безвольное существо. Будь на ее месте другая, ни за что бы не согласился на этот бред, а ей почему-то не смог отказать.

Малыгина подскочила ко мне и тоже начала ползать по траве в поисках этого злосчастного окурка. К счастью, он быстро обнаружился. Сжимая его между большим и указательным пальцев, Алиса достала из рюкзака салфетку, аккуратно завернула в нее находку и убрала обратно в рюкзак.

– Вот так, – удовлетворенно произнесла она. – А потом выкинем его в урну, где ему и место.

Я скептически скривился, но спорить не стал.

Дом престарелых представлял собой светло-бежевое здание, обшитое сайдингом. Его окружала небольшая ухоженная территория с асфальтированными дорожками и скамейками. А вот внутри все напоминало больницу. Да и запах стоял такой же.

Идя по длинным тусклым коридорам «Белово», я думал о том, почему люди вынуждены проводить старость в таких вот заведениях? Почему не в семьях, не с детьми?

– Здесь живут замечательные старички. Некоторые потеряли детей, у некоторых их никогда не было. О них некому позаботиться, кроме государства, – словно прочитав мои мысли, негромко сообщила Алиса. – Вот мой любимчик Семен Евгеньевич, например, всю семью потерял при пожаре: жену, сыновей и даже внуков. Совсем один остался. Невыносимо трагичная история.

Говоря об этом, Малыгина выглядела очень расстроенной. Казалось, рассказ о трагической судьбе, постигшей семью этого Семена Евгеньевича, доставлял ей чуть ли не физическую боль.

– Есть, конечно, и такие, у кого близкие живы, но они не могут обеспечить пожилому человеку нормальные условия, – продолжала она. – Ведь за большинством из них нужен особый уход. Они люди старые, больные. Иногда не могут самостоятельно передвигаться, ходить в туалет, есть.

– Эти близкие их навещают? – спросил я.

– Редко, – грустно отозвалась Алиса. – В основном все эти старички очень одиноки. Поэтому мы сегодня и здесь. Чтобы хоть немного скрасить их день.

Раньше я считал, что самая обделенная и несчастная категория – это брошенные дети. Но, как выяснилось, брошенные родители – не менее печальное зрелище. Старые, немощные и никому не нужные на закате своих дней люди.

Мы вошли в так называемый общий зал, где старики сидели на стульях и, очевидно, ждали нашего прихода. В первые мгновения меня сковала неловкость. Места было немного, я ощущал себя как слон в посудной лавке: не знал, где встать и куда деть руки.

Алиса же, наоборот, чувствовала себя в своей тарелке. Лучезарно улыбалась и даже целовала некоторых стариков в морщинистые щеки.

– Мы подготовили для вас небольшой концерт, – начала рыжеволосая Лиза, привлекая к себе всеобщее внимание. – Будем петь песни вашей молодости. Если знаете слова, подпевайте.

Антон опустился на стул в центре зала с гитарой в руках. Светловолосая девушка из числа волонтеров присела рядом с ним, и, когда музыкальный инструмент начал рождать звуки, запела. Я впервые в жизни слышал эти песни, а вот стрикам, судя по всему, они были знакомы и даже нравились. Некоторые из них подпевали волонтерам скрипучими голосами.

– Это что, хиты семидесятых? – шепнул я Алисе на ухо.

– Ага. Эдита Пьеха, Муслим Магомаев – звезды их времени, – так же шепотом пояснила она.

До меня донесся сладковатый аромат ее духов с легкой горчинкой в конце. Малыгина пахла волшебно. От ее запаха и горячего дыхания на моем ухе я почувствовал неуместное возбуждение и поспешно перевел взгляд на сморщенных стариков.

Отпустило мгновенно.

После песен настала очередь Алисы читать стихи. Антон уступил ей свой стул, и, сев на него, девушка ненадолго прикрыла глаза. Видимо, морально настраивалась. Затем она сняла белую кепку и расчесала пальцами волосы. В ее движениях было столько грации и природной естественности, что я не мог оторвать от нее зачарованного взгляда.

Наконец, собравшись с мыслями, Малыгина глубоко вдохнула и начала декламировать. Она читала много красивых стихотворений – про любовь, про войну, про природу – и на какое-то время я растворился в происходящем. Слушал ее мягкий певучий голос, вникал в смысл ее слов, и на душе становилась как-то легко и безмятежно.

Потом Алиса спросила, не желают ли присутствующие заказать ей свои любимые стихотворения. Старики сначала несмело, а потом наперебой начали просить ее озвучить произведения, которые они хотели бы послушать. Поразительно, но Малыгина знала восемь стихотворений из десяти заказанных. Вот это память!

Закончив выступление, Алиса встала и поинтересовалась, почему сегодня нет Семена Евгеньевича.

– Он со вчерашнего дня хворает, – пояснила бабушка в цветастом платке. – Но он тебя очень ждал, дочка. Поди проведай его, порадуй старика.

– К нему можно, да? – воодушевилась Малыгина. – Я ему его любимые блинчики принесла.

– Отчего ж нельзя? Иди, милая, – старушка улыбнулась почти беззубым ртом.

Алиса направилась к выходу и жестом поманила меня за собой. Мы вышли в коридор.

– Хочу своего любимчика проведать, – сказала она. – Пойдешь со мной?

Я кивнул.

Мы двинулись по коридору в обратном направлении, а затем свернули в комнату, в которой располагалось несколько коек. Но занята была только одна. На ней лежал седой как лунь дед. Он был худой, костлявый и какой-то высохший. Тусклые бледно-голубые глаза, которые, возможно, когда-то были синими, вопросительно смотрели поверх очков.

– Алиса, дочка, ты? – пытаясь приподняться повыше, спросил дед.

– Да, я, Семен Евгеньевич, – она приблизилась к нему и звонко чмокнула в щеку. – Как ваши дела? Приболели?

Малыгина пододвинула к кровати ветхий на вид табурет и села на него, внимательно вглядываясь в бледное лицо Семена Евгеньевича. Я опустился на свободную койку по соседству.

– Ага, приболел нынче. Говорят, отравился. Только чем я тут мог отравиться? У нас питание стабильное, безо всяких изысков, – пытаясь сесть на кровати, ответил дед.

– Значит, у вас с желудком проблемы? – разочарованно уточнила Алиса. – Как жаль, а я вам блинчиков свежих принесла. Эх, значит, в другой раз.

– Нет, что ты, милая, я до следующего раза, может, и не доживу. В моем возрасте нельзя откладывать на потом, – усмехнулся он. – Так долго ждал твоих блинов.

– Точно? – усомнилась Малыгина

– Абсолютно, – старик усиленно закивал.

Наконец, у него получилось сесть и свесить ноги с кровати. Его взгляд остановился на мне.

– Семен Евгеньевич, чуть не забыла, – спохватилась Алиса. – Это мой одноклассник, Ярослав. Он сегодня впервые у вас в гостях.

Я поднялся и протянул старику руку. Тот с улыбкой ответил на рукопожатие. На ощупь его ладонь показалась мне хрупкой и обмякшей, словно испорченный помидор. Кожа на ней была обвисшая и вся в пигментных пятнах.

– Приятно познакомиться, – буркнул я.

– И мне приятно, Ярослав, – Семен Евгеньевич изучающе меня рассматривал, пока Малыгина возилась со своими блинами. – Ты, значит, друг Алисы? Славная она девушка, верно?

– Алиса замечательная, – поддакнул я, отчего-то стесняясь его проницательного взгляда.

– Ну хватит, вы меня засмущаете, – хихикнула она и подала Семену Евгеньевичу тарелку блинов с черничным вареньем.

– Спасибо, дочка.

Дед принялся за еду, в процессе неспешно расспрашивая Алису о ее делах.

Она воодушевленно рассказывала про свою недавнюю поездку в приют для животных. А затем поведала краткое содержание последней прочитанной книги про какого-то парня по имени Клайд, который был родом из бедной семьи и отчаянно хотел разбогатеть.

По сюжету его девушка залетела как раз тогда, когда на горизонте замаячила гораздо более выгодная для него партия. Парень повез ее кататься на лодке, а потом… Взял и утопил, представляете? Утопил свою беременную подружку!

Во время Алисиного пересказа у меня по коже пробежал холодок. У этого чувака явно не все дома! А кончилась история тем, что героя умертвили на электрическом стуле. Вот такая вот жесть. А я-то наивно полагал, что девчонки читают всякую романтическую хрень про вампиров и любовь. Но не тут-то было. Малыгина не переставала меня удивлять. Надо тоже будет потом прочесть эту книжку…

Семен Евгеньевич слушал Алису очень внимательно. Казалось, ему, как и мне, доставляет неземное удовольствие впитывать нотки ее нежного голоса.

– А как твои стихи, милая? – спросил он. – Пишешь?

Что?! Алиса еще и стихи пишет?! Застрелите меня. Я бесталанная скотина.

– Пишу понемногу, – Малыгина положила в рот кончик волос и начала смущенно его пожевывать.

– А о чем твои стихи? – вклинился в разговор я.

– Обо всем. О любви, о дружбе, о школе, а еще о личных переживаниях.

– Дашь почитать?

– Нет, что ты! – она испуганно замотала головой. – Я никому не даю их читать. Это очень личное.

– Если бы твой любимый Есенин писал в стол, то мир бы лишился одного выдающегося поэта, не так ли? – подначивал я.

– Ой, Ярослав, где Есенин, а где я, – рассмеялась Алиса. – Это так, ребячество.

– У многих авторов похожая ситуация: боятся показать свое творчество людям, – заметил Семен Евгеньевич. – Страшно открываться миру. Вдруг раскритикуют, скажут, что неталантливо, несовременно или глупо.

– Да, – поддержала Алиса. – В этих стихах частичка моей души. Если о них кто-то дурно отзовется, я не переживу.

– Разумная конструктивная критика, Алиса, помогает автору расти и развиваться. А обидные фразы и вкусовщина – это лишь мелочи, на которые не стоит обращать внимания. Когда я выпускал свои повести, мне тоже много чего говорили. В основном хорошее, конечно. Но было и плохое. Я обижался поначалу, а потом понял, что от того, что кто-то нелестно отзывается о моем произведении, оно не становится хуже, понимаешь? Я, например, Гоголя не люблю. Стиль изложения и вообще. Но он же от этого не становится менее значительной фигурой в российской классике. Согласись?

Алиса немного помолчала, а потом качнула головой.

– Но ваши повести – просто чудо, – сказала она. – Ярослав, представляешь, Семен Евгеньевич – настоящий писатель!

– Какой уж там, – смутился дед и вдруг, схватившись за живот, сдавленно закряхтел.

– Что такое? – Малыгина обеспокоенно уставилась на старика.

Семен Евгеньевич стал еще бледнее. Положил руку на грудь и сморщился, будто пытаясь сдержать рвоту.

– Принеси... – начал он, но договорить не успел.

Его стало тошнить. Он попытался наклониться, но двигался чересчур медленно. Противная желтоватая рвота стекала по его подбородку на застиранную синюю рубашку. Он закашлялся, и позывы вновь одолели его. На этот раз старик все-таки скрючился, и содержимое его желудка оказалось на полу.

Никогда в такой близи не видел, как человека рвет. Зрелище, мягко говоря, неприятное.

Я начал растерянно озираться по сторонам в поисках персонала: надо же теперь все это убрать. Однако то, что я увидел в следующую секунду, напрочь лишило меня дара речи.

Дождавшись, пока Семен Евгеньевич опустошит желудок, Алиса подскочила к нему и начала расстегивать его облеванную рубашку. На ее лице не было ни тени сомнения, ни капли брезгливости.

– Эм... Может, мне кого позвать? – смущенно почесывая затылок, спросил я.

– Не надо, у персонала и так полно дел, я сама приберу – отозвалась Алиса. – Принеси ведро с водой и тряпку, пожалуйста. Как выходишь, сразу направо, а потом вторая дверь по левой стороне.

Ее тонкие пальчики скользили по пуговицам, расстегивая их так быстро и проворно, будто она всю жизнь только и занималась тем, что снимала рубашки с дряхлых стариков. Семен Евгеньевич стонал, охал и причитал о том, что ему стыдно и неловко.

Через пару минут я принес ведро с водой и ужасного вида тряпку. Такое чувство, что ей мыли полы еще во времена молодости Семена Евгеньевича.

К этому моменту Алиса уже сняла со старика грязную рубашку и уложила его на кровать. Каким-то чудом на постельное белье рвота не попала. Затем девушка намочила тряпку в ведре и, не выражая никаких признаков омерзения, принялась отчищать пол от рвотных масс.

К счастью, она не просила меня подойти и помочь. Не уверен, что я смог бы это сделать. Потому что вид блевотины и ее кислый запах были просто невыносимы, меня аж передергивало от отвращения.

Наблюдая за Малыгиной, я искренне поражался тому, как ловко она орудует тряпкой, параллельно успокаивая расстроенного случившимся деда. Эта девочка – настоящий уникум. Выросла в богатой благополучной семье, но при этом совершенно не избалована. Удивительно, но по сравнению с ней я чувствовал себя чертовым белоручкой.

Слова Алисы о необходимости добрых поступков не расходились с делами. И это не могло не восхищать.

Закончив с мытьем полов, Малыгина вышла из комнаты, чтобы вылить воду и вернуть на место ведро с тряпкой. Семен Евгеньевич тем временем тихонько кряхтел на кровати.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я.

– Лучше, сынок, лучше. Негодник-желудок отказывается работать, как положено. Но это ничего, поправлюсь, – вздохнул старик.

Я смотрел на этого пожилого человека, и впервые меня посетила мысль о скоротечности жизни. Раньше мне казалось, что я буду молодым и здоровым вечно. Я не задумывался о ресурсах своего организма: он был сильным и крепким, все раны заживали на мне как на собаке. Мне не приходило в голову, что с течением времени собственное тело может стать тесной клеткой для еще не состарившейся души.

Было трудно поверить, что на смену позы можно потратить более двух секунд. А невозможность самостоятельно передвигаться (как некоторые старики, которых я видел в общем зале во время мини-концерта) и вовсе казалась чем-то далеким и невероятным. Думалось, что это никогда не случится со мной.

Но, сидя напротив Семена Евгеньевича, я внезапно понял, что от такого исхода не застрахован никто.

А следом осенило: несмотря на то, что все это время я считал свою жизнь бестолковой и несносной, она таковой вовсе не являлась. Я молод, крепок, здоров. У меня, в отличие от Семена Евгеньевича, впереди десятки лет, за которые при желании можно много чего успеть: реализоваться, воплотить в жизнь мечты, влюбиться, посмотреть мир…

Алиса бесшумно вошла в палату и, присев на стул рядом со стариком, взяла его за руку.

– Семен Евгеньевич, я сказала медсестре, что вам было плохо. Не следовало, конечно, блины есть, – вздохнула она. – Вы пока отдохните, а она чуть позже подойдет.

– Спасибо, дочка. От всего сердца спасибо, – улыбнулся Семен Евгеньевич. – Жаль, что как в прошлый раз не погуляли. Погода за окном чудесная.

– Да, погода – прелесть. Настоящее лето. Но вы не огорчайтесь, в следующий раз непременно погуляем, – ласково поглаживая старика по предплечью, сказала Алиса.

– Ты приходи. Обязательно приходи, дочка. Я тебя очень жду, – Семен Евгеньевич накрыл своей ладонью пальцы Алисы и ласково посмотрел ей в глаза.

Малыгина энергично закивала, и в этот момент мне показалось, что в ее взгляде появился влажный блеск. Сцена и впрямь была трогательная.

Распрощавшись с Семеном Евгеньевичем, мы вышли на улицу, в небольшой садик со скамейками, куда волонтеры вывели желающих погреть кости стариков.

На дворе стоял полдень, жара была невыносимая. Я весь взмок, футболка прилипла к телу, да и есть хотелось нестерпимо. Но Алиса, по-видимому, не разделяла моих мучений. Порхала как бабочка от старика к старику и лучезарно им улыбалась.

Удивительная она все-таки девчонка. Никогда таких не встречал.