Треск реальности

Глава 7. Отлом в сторону

Пока же один ксёндз писал другому письмо, полное гневного порицания собственной паствы, эта самая паства усердно гнула спины. Пусть и в переносном смысле – начало июня 1857 года выдалось хорошим временем для сенокоса, и крестьяне торопились поскорее завершить его. По каким-то одним им ведомым приметам говорили старики:

- Быть дождю через пять дней.

И жители окрестностей Белостока торопились. Тем более что и пан этих мест – не Кшепшицюльский, конечно, пребывавший уже под бесповоротным арестом, а другой, Михал Дмовский, настоятельно требовал выполнять барщину. На всю округу Дмовский слыл хитрецом, способным сладить с какими угодно властями. Этим славились ещё его отец и дед, которые умудрились остаться при своём и даже немного приумножить богатства в то время, когда через их земли то в одну, то в другую сторону шли наполеоновские солдаты. Если в 1804 году семейство Дмовских имело всего каких-то 600 гектар угодий, то в 1809 – уже 820, а к 1817 году эта площадь уже превысила 1000 гектар. И что характерно, даже самые рьяные приверженцы каждого нового правительства не находили ни малейшего повода прицепиться к этим дворянским приобретениям, не могли доказать, что дело – в приверженности предыдущим властям и их ответной благосклонности.

Тем не менее, как бы шито-крыто всё не было на бумаге, ухаживать за землёй всё равно следовало старательно, невзирая на то, каким образом она приобреталась. И Михал то и дело вызывал своего приказчика и ледяным тоном отчитывал того:

- Почему навоз всё ещё не вывезен?

- Когда, наконец, починят мост через реку?

- Отчего так мало людей пропалывает мои поля?

Ну и всё в таком духе… Приказчик вздыхал горестно только. Как же объяснишь этому самовлюблённому болванчику, что силы у крестьян и так на исходе, что много угнано скота, забраны необходимые инструменты порой этими пресловутыми героями национального освобождения. И что требовать от селян ещё и не ухаживать за своими собственными угодьями значит их вконец запустить. Сейчас выжмешь побольше, как требует пан, а потом вообще ничего не получишь.

Идя обратно к своему дому, приказчик уже мог ругать своего помещика, не стесняясь… практически. Разве что полушёпотом, и то только в тех местах, где никто его не слышал заведомо. В голове теснились мысли одна за другой. «Если не почистить колодцы ещё десять дней, будет плохо, вода начнёт вонять и миазмы всякие пойдут. Телеги тоже не исправлены пока, как ни добивался я от пана этого времени, ему всё равно, а потом, как страда начнётся, так сразу будет недоволен, чего так мало возим».

Дмовский же, ещё раз прокрутив в голове только что полученный доклад, сел за стол и сосредоточенно засопел. Требовалось поскорее написать в уездную канцелярию о размере недоимок, чтобы ему помогли их взыскать с крестьян вернее. «Дурацкие охлократы!» - сжал он кулаки до побеления в суставах, - «нет бы честным дворянам явиться было три года назад, ан нет, всякие смутители воды суетятся». Затем помещик откинулся в кресле, переводя взгляд по комнате. Увиденное его не очень порадовало: хотя имение разрослось, доходы выросли далеко не в той степени, в которой рассчитывал пан. А ведь налоги только выросли за последнее время: хотя война завершилась в итоге на редкость удачно, но обложение поместий усиливалось. С чем это связано, никто публично не говорил, однако в дворянских собраниях мнение было совершенно предсказуемо: таким способом начинают уже понемногу поддавливать к отказу от крепостного порядка. Впрочем, соображения такого рода не особенно привлекали внимание Михала Дмовского. Он вспомнил о недавнем визите жандармов.

Те, за несколько дней до разразившегося сейчас выступления, искали смутьянов в округе. Расспрашивали и его, и старост, и чуть ли не каждого крестьянина, видел ли кто-либо людей подозрительных, прокламации распространяющих да по лесам бегающих. Тогда они уехали ни с чем, потому что как раз в их уезде в тот момент всё было спокойно, или же – что вернее – заговорщики откуда-то узнали заранее, что их будут ловить, и предусмотрительно убрались из опасного места. Потом всё полыхнуло, а сейчас быстро гасло.

Дмовский остановился, расписывая количество скота в самой удалённой из своих деревень. Он знал, что чиновникам нужно докладывать об этом подробно, иначе вместо субсидии вымотают всю душу, явившись с какими-то глупыми проверками. А мысли во время этой краткой паузы вновь унеслись в сторону. Помещик возблагодарил бога за то, что не связался с повстанцами специально. Да, среди шляхты все друг друга знали, регулярно писали и встречались, можно сказать, но именно поэтому никто, даже самый рьяный сыщик, не мог бы установить его приверженности этим людям и их направлению. Теперь, когда мятеж стремительно гас, а его искры вытаптывались, тактика выжидания казалась действительно правильным выбором. Поставив, наконец, точку в этом письме, Михал провёл рукой по лбу и взял следующий лист бумаги. Нужно было ещё отписать в соседнюю экономию, чтобы выяснить, сколько там пудов льна заготовили и по какой цене собираются его продавать...

А в это самое время, в той дальней деревне, о которой только что вспомнил Дмовский, на самой её окраине, где за лугом начинался уже лес, двое, Янек и Марек, косили траву. Зной лишь начинал усиливаться, но луг огромен, шагов триста в длину и пятьсот в ширину. (Сами-то они считать не умели столько, об этом как-то сказал становой пристав, который приехал ловить беглеца-каторжника, по слухам, как раз в эту сторону подавшегося).

- Староста говорит, что послезавтра снова барский день. А нам свой урожай никак не убрать.

- Что ж поделаешь? – глубокомысленно хмыкнул Янек, обводя взглядом угодья. С чего-то вдруг ему представилось, что из леса может выйти волчья стая. Он мотнул головой… какие теперь волки, всех почти повыбили за последнее время панские охоты. Приезжают по пять, шесть раз в год, носятся с гончими так, словно от демонов каких спасаются. И ружья теперь новые, ужасно смертоносные, так что и волку только сочувствовать можно.

Вслух же он произнёс только одно:

- Коси давай! Сколько думу не думай, жить лучше не станешь. Гляди, зимой без молока останешься, если до июля сена не наберёшь.

Оба продолжили молча свою работу, мысленно только поблагодарив небеса, что не на землях соседнего помещика Радзиминского живут. Тот был давним любителем пустить пыль в глаза, устроить торжественный «выезд». Каждый год три раза ездил в Варшаву, чтобы посещать Английский клуб да танцевать на балах, где вертел попискивающих от восторга девиц. В имение же Радзиминский заглядывал изредка, да и там всё больше наслаждался винами французскими да прочими дарами иностранных земель. Обо всём этом по округе знали давно, никакого секрета в своих нравах шикующий пан не делал, да и как их сделаешь? Форейторы всякие, лакеи и прочие сопровождающие его в дороге и дома всё видят, всё передают. Самому же Радзиминскому было глубоко всё равно, потому что… да ему вообще почти всё оказывалось безразлично, кроме возможности жить на широкую ногу!

Поговаривали, что сей малопочтенный по своему образу жизни, не уважаемый даже своими более рачительными соседями, колебался, не связаться ли с недавно начавшимся выступлением. Даже писал осторожные письма, прощупывая обстановку. «Уж лучше бы с ружьём своим в лес ушёл», молча подумал Марек, делая особенно мощный взмах косой, а потом обходя торчащий из земли высокий серый валун. «Вот тогда бы нашим соседям полегче стало. Но нет… вывернется, небось. Чистеньким останется. Тридцать лет назад его предки погорели, но этот хитрый лис, на обе стороны поглядывает и капканы обходит».

Следователь МГБ Олег Игнатьев не знал об этих мыслях, а если бы и знал, то усмехнулся бы и продолжил размышлять о своём. Ему поручили разобраться с князем Адамом Квятковским, который, проиграв в карты за предыдущую пару лет какие-то совершенно безумные суммы денег, от отчаяния решил под шумок совершить налёт на волостную канцелярию, чтобы спалить бумаги о недоимках. Это ему удалось, но, прежде чем окончательно навострить лыжи в лес, Квятковский самонадеянно попытался ещё напасть на контору государственного банка, чтобы и там уничтожить окончательно следы своей задолженности. Вот там-то его и взяли «на горячем».

Так как автомобилей на всех не хватало, то катить Игнатьеву пришлось в конфискованном у задержанного фаэтоне. Вернее, этот экипаж Игнатьев выбрал потому, что был наслышан: такие повозки выбирают, чтобы произвести впечатление. Однако теперь в своём решении следователь раскаивался, потому что понял: щёголи ошибаются, лучше было выбрать что-то чуточку более комфортное. Фаэтон трясло на ухабах, и при этом приказать кучеру ехать чуть медленнее никак невозможно: они и так задерживались, планировалось прибыть в имение на обыск к часу дня, а сейчас было уже 12:46. И расстояние впереди оставалось ещё не таким уж и маленьким!

Рессоры, конечно, гасили часть ударов. Однако – далеко не большую часть, и, как начинал подозревать следователь, куда как меньше половины. Ещё и солнце начало нещадно жарить, так что пришлось сделать знак остановиться (возница, невозмутимо правивший повозкой, словно ничего не происходило), и – расправить крышу, чтобы хотя бы пыль не так беспощадно летела. Олег уже ругал себя за попытку пофорсить перед местными жителями и продемонстрировать свой авторитет наглядно. К счастью, успел он почти вовремя – задержался всего лишь на две с половиной минуты. Прокатываясь по селению, по улице, ведущей к усадьбе, мельком увидел нескольких человек, мазнувших взглядами по фаэтону, и сразу после этого вновь равнодушно вернувшихся к своим делам. Игнатьев прикусил губу – как оказалось, его сочли просто очередным хлыщом заезжим, и вместо укрепления авторитета получался самый настоящий подрыв репутации. Что ж, теперь исправить что-то можно было только одним способом: показать себя с наилучшей стороны в ходе самого следствия.

Следователь, едва дождавшись полной остановки фаэтона, шагнул наружу. По поместью уже ходили несколько жандармов, вид которых говорил о том, что ничего интересного и важного нет, но и опасность тоже отсутствует – иначе не были бы они настолько беспечны внешне. Жандармы осматривали хозяйственные постройки в поисках чего-то, что могло пролить свет на коварные замыслы владельца, но, поскольку не говорили ни слова и продолжали смотреть, Игнатьев сразу сообразил: пока ещё ничего не отыскали. «И вряд ли найдут – потому как прятать улики там, где живёшь, это вообще глупо», подумал он.

У крыльца стоял староста, потерянно переминавшийся с ноги на ногу. Коротко представившись жандармам и предъявив им своё удостоверение, следователь направился к нему, машинально отмечая, как тот становится собраннее и настороженнее. «Ещё бы, видит во мне знатного барина какого, праздного человека, и не понимает, что я тут вообще делаю, но боится», поставил мысленно галочку Олег.

- Имя, фамилия, год рождения.

- Мацей Коваль, пятнадцатый год.

- Давно вы в старостах?

- С пятьдесят первого, - хмуро ответил собеседник, старательно пряча взгляд.

Игнатьев сделал пометку в блокноте. Затем спросил:

- Много ли долгов у гражданина Квятковского было?

- Очень много. Вся округа знает, никто столько не задолжал, как он. Одних податей на семьдесят тысяч не выплачено.

- Часто ли к нему ездили?

- Да постоянно… И из разных мест бывали.

- Например?

- Из Кракова. Двое, месяц назад. Один был в котелке, с чемоданом. Шляпу всё на глаза надвигал, словно боялся, что узнает кто. Говорил же, что как будто лекарь ему сказал глаза от света беречь, потому и прикрывается.

«Наивное объяснение, даже вон крестьянам понятно, что белыми нитками шито», подчеркнул для себя сыщик. И немедленно продолжил разрабатывать появившуюся ниточку.

- О чём говорили?

- Про цены на зерно, про дороги. Ещё – про то, сколько войск где стоит, какие офицеры толковые, а какие плохи и распускают солдат.

«Значит, готовились к нападениям со всей серьёзностью. Знали, куда проехать и на кого налететь в первую очередь».

- О чём-то ещё беседовали?

- Говорили, вроде бы, что рекрутов стали много забирать да податями откладывать. И что, - голос старосты стал тише и зашелестел бесцветно, - что в старину лучше жизнь была, когда король и сейм правили.

Игнатьев сделал новую пометку. Аккуратно, карандашом, по привычке, оставшейся ещё с той поры, когда он мечтал стать геологом и приучал себя, как принято в экспедициях, использовать именно карандаш. Грифельная запись, в отличие от чернил, не расплывётся, если даже уронишь в воду, достаточно подсушить, и все заметки сразу придут в порядок. «И с чего это вдруг мне вспомнилось», удивился про себя офицер. Но тут же сообразил: в воздухе ощутимо чувствуется уже приближение скорой грозы. Истомлённая летним зноем природа словно замерла в ожидании, как частенько бывает, прежде чем первые упругие большие капли забарабанят по крышам и по листьям деревьев.

- Письма приносили?

- Да. Пару раз прикатывала пролётка, какая-то панёнка гордая выходила, о чём-то говорила с паном Квятковским.

- О чём говорила? – насторожился следователь.

- Не знаю, господин начальник! – при этом обращении Игнатьева немного передёрнуло, но усилием воли он сдержался. – Они стояли во дворе, вон там, потом в саду что-то обсуждали. Нам строго запретили даже подходить, сказали, кто приблизится, того ждёт суровая порка.

- Многие ли в деревне говорят, что в старые времена лучше было? - переменил тему Олег.

Коваль цокнул языком, потупился, щёки у него напряглись. «Видно, соображает, что сказать, чтобы односельчан на плаху не подвести», смекнул сыщик. Наконец, Мацей решился и произнёс слегка надтреснутым голосом:

- Да никто не говорит, господин начальник. Работаем усердно, стараемся волю пана выполнить вовремя. Остальное – дело господское, хитрое, не по нашему уму.

«Врёт или нет? Так и не скажешь. Видал я таких виртуозов, которые солгут с любой миной. Но колоть пока рано, одних догадок и подозрений мало. Соберу другие показания и проведу, быть может, если будут расхождения, пару очных ставок. Вот тогда и станет понятно, кто действительно причастен к подобным пакостям».

Спустя четыре часа Игнатьев сделал в блокноте последнюю запись: «Являвшаяся в имение личность установлена, хотя и с оговорками. Некая Катажина Гонщецкая, из семьи школьного преподавателя латинского языка. Откуда конкретно приезжала и куда затем уехала – пока неизвестно. Судя по всему, это и есть основная связная с бандформированиями».

Непогода тем временем разгулялась не на шутку. Потоки дождя лились с небес как бешеные, сверкали яркие молнии, сопровождавшиеся оглушительным, словно залпы гаубиц, громом. Вдобавок поднялся ещё и довольно сильный ветер. Игнатьев понял, что ехать по раскисшей глине в таких условиях – испытание крайне сомнительное, да и наступает уже ночная мгла, потому, по праву старшего, принял решение остаться на ночлег в имении. Осмотр решили продолжить завтра утром, а сейчас – пораньше лечь, чтобы как можно скорее управиться на следующий день. На воротах выставили бдительный караул, фаэтон крестьяне откатили на руках в каретный сарай. Олег участвовал в этом перекате, поневоле вызвав на себя удивлённые, озадаченные взгляды поселян. Но сразу же понял, это не банальный интерес, это именно недоумение – что за прихоть у большого начальника, и чем это им, местным жителям, может грозить.

Наутро погода стояла просто великолепная, тихая, не в пример вчерашнему вечеру. Консервов, которые взяли с собой, уже оставалось шиш да полшиша, потому Игнатьеву, к его явному неудовольствию, пришлось всё же поручить приготовление завтрака обитателям усадьбы. После порции холодного мяса и чаши сбитня сыщик отправился осматривать то, что не увидел ещё вчера. В этот раз, поскольку взятый с собой блокнот был уже заполнен записями до упора, пришлось реквизировать бумагу из хозяйского кабинета. «Всё равно этот Квятковский где-то уже сложил голову… или, если ему повезло, находится за границей», подумал про себя Олег.

Эконом Петрек, между тем, был немного обескуражен действиями своих гостей. Он-то был наслышан прежде хорошо, как проводится подобное жандармское следствие. Но теперь «самый главный полицейский» не стал отделяться от всех и требовать для себя каких-то особенных блюд, не потребовал и кофе готовить. Наоборот, непривычно скоренько, совсем не по-пански поев, принялся за своё дело.

К усадьбе меж тем подкатили дрожки, из которых вышел письмоводитель уездной канцелярии. Он привёз пару шкатулок с ведомостями, которые Квятковский ранее сдавал для налоговой отчётности. Сверка имущества заняла добрых часа два, и только после этого, убедившись, что помещик ничего не наврал и не напутал сколько-либо существенного, следственная группа приступила к разборке собственной корреспонденции подозреваемого. Впрочем, письма не добавили сколько-то существенных деталей и не позволили приблизиться ни к таинственной Катажине, ни к загадке местонахождения бывшего хозяина поместья.

Около полудня Игнатьев велел собираться в путь:

- Поедем допрашивать крестьян без отрыва от производства.

- Это как? – слегка приоткрыл рот румяный жандармский лейтенант. Своё звание он получил буквально в марте этого года, когда ведомство отреформировали, вдохновляясь явно «более успешным примером». Правда, униформа, в соответствии с духом эпохи, была сделана максимально выразительной и броской. Следователь ещё при встрече отметил, что она воспроизводит фактически покрой и фасон парадной формы капитана ВДВ, только в ещё более вычурном варианте – с эполетами вместо погон, с сияющей на солнце медной каской, украшенной плюмажем. При этом на каждой пуговице мундира, как и прежде, был выгравирован герб империи.

- Это значит, что будем прямо в поле отзывать их по одному и затем отпускать работать опять, - терпеливо проговорил Игнатьев.

- Так точно! – вытянулся пружинисто лейтенант, выразительно «пожиравший глазами начальство».

… Беседа, впрочем, ничего особенного не дала. Будь глава следственной группы художником, он мог бы сделать немало выразительных набросков для портретов и пейзажа, но по своему основному делу ничуть не продвинулся. Как и следовало предполагать, в отдалённых деревнях о делах, которые творились в усадьбе, ходили только неопределённые размытые слухи. Эти толки даже невозможно было бы положить в основу доклада о настроениях в Варшавском уезде, настолько они размыто звучали.

Игнатьев спросил ещё раз у подчинённых:

- Как, нашли всё-таки что-нибудь стоящее?

- Никак нет!

- Ладно, иного, впрочем, я и не ожидал, - пробормотал он сквозь зубы. – Раз этот Адам Квятковский удрал, то, разумеется, не стал оставлять сколько-то важных записей, да и всё содержимое из тайников выгреб, конечно, тоже.

- Ваша правда, начальник. Нашли пару сундуков с двойным дном, но оно пустое, то, что там лежало, теперь далеко отсюда…

Уезжая в районе пяти часов вечера из поместья, сыщик вынужден был заключить: ничего значимого не отыскано всё же. Значит, основная работа достанется другим группам, и, может быть, кому-то всё же удастся выйти на след треклятой Катажины и её подельников.

Глава 8. Тихоокеанская рапсодия

Александр II вышагивал по своему кабинету, сосредоточенно размышляя о сложившейся обстановке. То, что давать уступок польским радикальным оппозиционерам, ему было совершенно ясно. Тем более что появились вполне достоверные сведения – эти субъекты налаживают контакт с откупщиками и приверженцами старых крепостных порядков, с теми, кто не хочет по-прежнему ничего менять даже в мелочах, а собирается действовать и дальше так, словно ничего не произошло и не происходит. Слияние двух потоков недовольства в один – явно не то, чего хотелось бы императору увидеть…

«Но что же мне с этим делать? Чиновник слаб и лукав, положиться всерьёз можно лишь на очень немногих даже среди губернаторов и градоначальников. Доверять же более низкому звену и вовсе не получается. Да, плата слишком мала, и потому как внутренним, так и внешним интересантам очень легко воспользоваться этим. Но – поднимать оплату не на что пока, а если попробовать наступать на тех же откупщиков решительно, то покушаться будут. Обязательно будут. Когда такие деньги на кону, обо всём забудут и примутся за самые решительные меры. Охрана это хорошо, конечно, но это уже только оборона. А вот как разрушить враждебные помыслы, чтобы проще было тем же охранникам? Ответа нет.

Но ведь… и другими делами заниматься придётся. Не одной только защитой от врагов. Пора уже браться за начинание более решительное.В тот раз мне довелось, во второй половине правления, привести под имперский скипетр Среднюю Азию. Да, все земли от Каспийского озера на восток до линии Памир-Алтай. Сейчас нужно сделать всё это гораздо раньше. Чем скорее исчезнет угроза любых набегов и недружественных действий вообще, чем раньше мы начнём пользоваться сырьём, лежащим в этих землях втуне и никак не приносящим никакого толка даже их обитателям, тем лучше. Кроме того, очень важно отодвинуть как можно дальше на юг и на восток границу, чтобы даже в случае новой большой войны иметь надёжную защиту от английских войск.

Да что там значит – в случае? Она совершенно неизбежна, и даже не оттого, что англичане как-то особенно злобны или негативно настроены. Просто – нам и им слишком тесно на одной планете, и их аппетиты необыкновенно увеличились в последние лет тридцать, и дальше, как мне теперь прекрасно известно, будут только расти. Значит, Лондон вообще не может не экспансировать в нашу сторону, не может не пытаться расширить своё влияние до максимума. И значит, если в этот регион мира не зайдём мы, туда зайдут – они. Причём произойдёт это уже очень скоро.

Но и для России просто так оставлять без внимания эти земли категорически нельзя. Даже оставим в стороне их природные богатства, выращиваемые плоды, ценнейший для обороны хлопок и вообще всё остальное. Очевидно, что Британия и Европа в целом не начнут войны, не создав своих прочных воздушных сил. Им это будет сделать крайне затруднительно, вообще-то, но воздушная мощь слишком важна, чтобы даже пробовать воевать в её отсутствие. А это значит, что каждая дополнительная минута, которую придётся неприятельским машинам провести в пути, прежде чем оказаться над Оренбургом, средним течением Иртыша, Томском или Новониколаевском, это спасённые жизни, сэкономленные усилия воинов-зенитчиков… Посему вопрос – двигать границу на юг или не двигать – вообще не стоит. Её придётся перемещать, и уже в ближайшие год-два. Тем более что сейчас сделать это будет гораздо проще. Поддержка с воздуха, радиосвязь, улучшенная артиллерия, отменная врачебная помощь сделают походы делом простым и удобным. Да, надо бы и самобеглым транспортом воспользоваться, надеюсь, не откажут в его предоставлении. Более того, очень грамотно было бы теперь не растягивать всё дело на 15 лет, а завершить его за 2–4 месяца. Каждый выигранный день – это плюс для нас и серьёзный удар по врагу».

Беседовать с послом император отправился в Малый зал – там достаточно места, чтобы не жаться, но в то же время не будет лишних свидетелей поблизости. Когда диалог завершился, дипломаты, высказав подобающие протоколу слова прощания, покинули дворец и покатили на двух своих лимузинах в посольство. В Сталинграде же напряжённая кабинетная работа только началась. В тот день, 11 июня 1857 года, около 20 часов, решались вопросы мирового поистине масштаба. И требовалось теперь самим подготовиться, чтобы не осрамиться ненароком.

- Итак, в Петербурге приняли наше предложение.

- Да. Там согласились, что Средняя Азия никуда не уйдёт, даже если начать на год-полтора позже. Хотя проработку общую всё равно будем вести, просто на всякий случай. Вдруг англичане резко активизируются и попробуют форсированно пролезть на север.

- Ну, у англичан свои хлопоты имеются, и они будут только расти в ближайшее время.

- Вы опять со своим проектом поддержки сипайского выступления?

- Нет, я подумал как следует, и его отверг. Мы для сипаев вообще никто – это раз. Они – полные неудачники, это два. То есть разозлить британцев попыткой оказания поддержки можно, а вот добиться хоть какого-то эффекта – нет. И наконец, зря будет использоваться ресурс самолётов, время подготовленных лётчиков. Да и дорогостоящее горючее.