Там, где не цветёт слива

Рёко омывала Аканэ, усадив на стул. Голова безвольно свисла вниз, чёрные волосы прилипли к впалым щекам и лбу, по спине и плечам стекали тёплые струйки воды.

– Я скоро умру. Я чувствую. Это всё скоро закончится, – бормотала себе под нос женщина.

Рёко ничего не ответила.

От фитилька, плавающем в масле камелии, исходил тёплый, слегка подрагивающий свет пламени. Пахло лепестками сакуры, которые Рёко добавила к золе, чтобы перекрыть запах рвоты.

– Чего молчишь?

– Ты знаешь, что тут нельзя говорить, – безразлично произнесла девушка, делая вид, что сосредоточена на вымывании остатков ужина из волос матери – желудок совсем ничего в себе не задерживал.

Аканэ была права. Она скоро покинет этот мир. Все крайне снисходительно относились к её нахождению в храме, где не терпели «грязь» – болезни и смерть. Возможно, повлияло происхождение из знатного рода, возможно, связь с Сёгуном.

– Ты же будешь рада моей смерти. Даже не поехидничаешь? – сквозь боль произнесла Аканэ, начав заваливаться на бок, но Рёко выровняла её в прежнее положение. – Не придётся со мной возиться. Да и не любили мы друг друга никогда.

– Да. Скорее всего я продолжу жить, как и жила до этого. Стану хорошей жрицей. Но я не…

– Жрицей? – едко хмыкнула Аканэ. – Тебе не хватает спокойствия и сосредоточенности. Для жрицы у тебя слишком скверный характер, – на голову тут же обрушилась вода, которая вновь подкосила обессиленное тело.

Рёко бросила ведро к ногам женщины.

– О чём я и говорю. Ни сдержанности, ни таланта.

– Мне кажется, я мнения умирающей не спрашивала.

– Верно, – ухмыльнулась Аканэ и подняла голову, взглянув в лицо дочери. – Но всё же умирающая хочет дать тебе совет. Уходи отсюда. Может, благодаря какому-то чуду, ты и станешь хорошей жрицей, но просидишь тут всю жизнь. Ради чего?

– Неужто решила побеспокоиться обо мне напоследок? – Рёко взяла в руки полотенце. – Ладно, давай вытрем тебя. Скоро рассвет, ещё удастся поспать.

Аканэ печально улыбнулась. Той же ночью она умерла.

Рёко сидела за низким столиком и допивала остывающий зелёный чай. Завтрак не лез в горло: пропаренный рис, мисо-суп с тофу и пара ломтиков маринованного дайкона в изящных керамических чашах не пробуждали аппетит.

Напротив неё, совершенно не обращая внимания на дворцовый этикет, сидел Рэн. Он поддевал палочками кусочки маринованного корня из пиалы Рёко.

– Лицо проще сделай, жрица. Мы ещё даже не начали.

– Придётся тебе довольствоваться моей кислой физиономией, – глухо отозвалась Рёко и опустила чашку на стол.

Голос звучал ровно, но внутри всё клокотало. Прошлой ночью ей казалось, что стены комнаты смыкаются. Во сне она снова видела мать. Акане оказалась права: Рёко не стала хорошей жрицей, а храм, которому она служила, вовсе пришёл в запустение. Она потеряла себя, когда лишилась всего, что было дорого, и осталась на едине с собой. Именно тогда в голове появился навязчивый голос, который без устали твердил, что она не справилась, что она ни на что негодна.

Рёко была уже полностью собрана: строгое серо-голубое кимоно, практичные хакама для движений и тугой, собранный на затылке узел из волос. Привычная собранность помогала заглушить внутреннюю дрожь. Она сжала пальцы под столом так сильно, что ногти больно впились в ладонь: «Если я и дальше продолжу зажиматься, меня просто сожрут».

Рэн заметил перемену в её взгляде.

– Выброси эти мысли из головы, – как будто невзначай бросил он и продолжил подворовывать еду. – Ты здесь не для того, чтобы заслуживать чьё-то одобрение. Просто делай то, что умеешь. И слушай меня, – Рэн закинул в рот комочек риса и опустошил пиалу с чаем.

– Легко говорить, – девушка опустила взгляд в свою чашу.

За дверью послышались торопливые, лёгкие шаги. Сёдзи раздвинулись, и в проёме показалась служанка Айко.

– Сегодня занятия будут проходить в Западном саду у павильона Магнолии. Пожалуйста, следуйте за мной.

С каждым днём становилось теплее – на острове наконец-то расцветала весна. Рёко и Рэн переступили порог, ведущий в сад, и остановились у края площадки для занятий. С дальней аллеи доносился шелест шёлка по гравию.

Айко плыла по веранде в окружении служанок подобно лебедю. Кимоно сегодня было цвета персикового весеннего неба с вышивкой из хризантем. В волосах, уложенных в сложную композицию, играл свет. Лицо выражало скуку, будто она прибыла не на урок, а на приватное представление, которое её заранее разочаровало.

– О, вы уже здесь! – воскликнула принцесса, и её звонкий голосок разрезал умиротворяющую тишину утреннего сада. Глаза засверкали, как только заприметили Рэна. – Ну что, начнём?

Рёко совершила предписанный церемониальный поклон учителя к ученице.

– Всё как раз готово к урокам, – Рёко отвела руку в сторону, указывая на площадку.

– На земле? – Айко едва заметно скривила нос. – Песок же испортит подол.

– Движения танца требуют устойчивой связи с землёй, – невозмутимо пояснила Рёко. – Можем начать с теории и наблюдений, если Вам так будет угодно.

Это был первый крошечный вызов. Айко замерла, оценивая, не является ли этом скрытым упрёком её изнеженности, а потом неожиданно рассмеялась.

– Нет, нет! Я готова на всё. Помогите мне, – кивнула она служанкам.

Девушки подоткнули длинные рукава шнурами, чтобы они не мешали, и проводили её в центр площадки. Айко ступала по земле с преувеличенной осторожностью.

– Итак, с чего начнём? Покажи мне что-нибудь красивое, – скомандовала принцесса.

Рёко почувствовала, как внутри неё что-то закипает. «Красивое». Не «правильное», не «священное», а «красивое».

– Ритуальный танец – это не набор красивых поз. Это язык, на котором разговаривают с природой, божествами. Пожалуй, мы начнём с дыхания и положения стоп. Каждое движение рождается отсюда, – Рёко прижала ладонь к центру живота, выше пупка, и Айко повторила этот жест. – Вы должны дышать этим местом, расклеивая рёбра. Ровно, не сбивая такта.

Айко попробовала, но быстро надула губы.

– Какая же скукотища. Слишком просто.

– Это основа всего танца, – послышался голос Рэна из тени. – Попробуйте найти центр тяжести, Ваше высочество. Это точка, где в человеке сходятся небо и земля. Оттуда идёт устойчивость и сила для жеста.

Принцесса обернулась к нему и зажглась интересом. Его она слушала явно внимательнее и охотнее.

– А теперь, если учитель позволит, попробуйте перенести вес с ноги на ногу, при этом не забывая правильно дышать. Двигайтесь очень медленно, словно Вы – вода, переливающаяся из одного сосуда в другой.

Рэн вмешался и сделал это мастерски. Отвлёк принцессу от каприза, превратил упражнение в поэтическую метафору и мягко вернул бразды обучения Рёко.

– Да, начнём с этого, – подхватила жрица. – Следите за дыханием. Вдох – вес на правой ноге. Выдох – плавный перенос на левую.

Айко увлеклась идеей стать «водой». Постепенно стали выучиваться развороты и поклоны. Её движения отличались грацией, но были абсолютно лишены глубины.

– Нет, – неожиданно прервала Рёко и подошла ближе, нарушив дистанцию. – Вы переносите только тело, а центр остаётся на месте, он должен двигать первым, задавая всю цепочку движений.

Рёко сделала движение рядом с ней. В её повороте чувствовалась сила корней, медленно разворачивающихся в земле. Разница была разительной.

Айко раздражённо вздохнула, но интерес к игре ещё не угас.

– Это сложно. И не очень изящно.

– Сила редко бывает изящной с первого взгляда, химэ-сама, – подчеркнул Рэн. – Но именно она позволяет воде точить камни, быть разрушительной и созидающей одновременно. Вы ведь хотите научиться управлять потоком этой силы?

Он поймал тщеславие Айко за хвост.

– Хорошо. Покажи ещё раз, как этот центр двигается.

После этого урок пошёл лучше. Два учителя, один – строгий и бескомпромиссный, другой – отстранённо-поэтичный, умело льстящий вели ученицу по азам танца. Рёко показывала механику, Рэн облекал её в образы. Айко же приходилось метаться между попытками повторить жест Рёко и желанием обсудить с Рэном природу ветра.

Когда солнце поднялось выше, Айко, слегка запыхавшаяся, махнула рукой.

– Довольно! Я устала. Солнце слишком яркое! Я могу потускнеть.

Рёко, чьё тело даже не вспотело, остановилась.

– Хорошо, продолжим завтра.

Айко вздохнула и позволила служанкам распустить шнуры на рукавах, а затем повернулась к Рэну.

– А ты завтра будешь? Мне более понятны твои разъяснения о том, как двигаться.

Рэн учтиво поклонился.

– Если на то будет Ваша воля и воля учителя.

– Будет, – просто заявила Айко и удалилась со своей свитой.

Когда звук шагов стих, Рёко позволила усталости и раздражению отразиться на своём лице.

– Вода, – пробормотала она. – Она хочет двигаться как вода!

– Зато она хочет двигаться, – подметил Рэн и подошёл ближе, чем за весь урок. – Она прислушивается ко мне, и это будет нашим рычагом. Ты держишь твёрдую линию, а я буду работать с её поэтической стороной.

Он был прав. Им предстояла сложная работа, которую необходимо выполнять сообща: научить капризный цветок гнуться и не ломаться в надвигающейся буре.

Тренировки давались тяжело всем. Рёко пыталась научить принцессу скользящим шагам, отработать с ней положения рук в виде черпания воды и рассеивания тумана. Она была непреклонна в мелочах: угол сгиба колена, высота подъёма руки, точка фиксации взгляда. Её похвалой было молчаливое кивание, а неодобрением – повторение всё с самого начала. Айко долго противилась, ей не хватало концентрации. Спасало лишь мягкое напоминание о том, что она обязалась исполнить свой долг, и присутствие Рэна. Её тело, красивое и гибкое от рождения, начало понемногу запоминать правильные формы. Рэну же приходилось находиться меж дух огней, сглаживать углы, превращать упражнения в игру и включать мастерство обольщения. Его метафоры завораживали Айко, и ради возможности их обсудить, она терпела придирчивость Рёко.

В середине утренней тренировки, когда Айко с неожиданной для себя сосредоточенностью пыталась повторить сложную связку движений рук, ритм был грубо разорван.

Сначала донёсся далёкий, постепенно нарастающий дворцовый гул: голоса десятков слуг, скрип телег, звон утвари. Потом в сад ворвалась процессия, которую возглавляла старшая служанка Айко.

– Госпожа, всё остановлено! – возместила она, пав ниц. – Приготовления к Сёкуё-сай требуют Вашего немедленного присутствия! Портные ждут для последней примерки. Ювелиры – для утверждения украшений. Наставник по этикету – для репетиции церемониальных поклонов.

Сёкуё-сай – день рождения принцессы. Не просто дата, а государственное событие, ради которого дворец и город начали готовиться за месяцы.

Айко замерла в полусогнутой позе, лицо засияло безудержным восторгом. Всё напряжение и усталость испарились.

– Скорее хочу увидеть своё кимоно. Его ткали целый год! – воскликнула она, уже срывая с запястья ленты, которыми подвязывала рукава для удобства. – Продолжим тренировки после праздника!

Она уже не была ученицей. Она снова стала центром Вселенной. Даже взгляд, скользнувший по Рэну, стал другим – не с любопытством, а с предвкушением показать себя во всей красе, важной персоной.

Тренировочный павильон опустел за минуты. На песке лежали забытые ленты. Рэн поднял их и покрутил в пальцах.

– Ну что ж, – произнёс он с усмешкой. – Наша принцесса вспомнила, что является главным украшением на празднике жизни. И, кажется, ей эта роль куда больше по душе.

Рёко молча смотрела на борозды от ног на песке. Все их старания, весь прорыв к пониманию – всё было сметено одним напоминанием об истинном статусе Айко. Дисциплина танца не могла соперничать с диктатом света.

– Продолжим после праздника, – с горечью повторила Рёко слова принцессы.

Дворец преобразился за ночь. Всюду стайками плавали бумажные карпы кои. Согласно легенде, рыбы пытались проплыть против сильнейшего течения до драконьих врат, но преодолеть поток удалось лишь карпу, который после этого переродился в могущественного дракона. Эти украшения символизировали упорство и стойкость, которых так желали принцессе для исполнения её священного «долга».

Повсюду в галереях и на резных перилах галерей трепетали длинные бумажные ленты, исписанные тонкими иероглифами с пожеланиями долголетия, процветания и неблекнущей красоты.

Пространство двора утопало в живых цветах. В массивных кадках и фарфоровых чашах возвышались композиции из белоснежных соцветий магнолий, символизирующие чистоту и благородство высокого происхождения.

В главном зале, куда не пустили ни Рёко, ни Рэна, прошла официальная церемония, строгость которой растворилась к вечеру во внутреннем саду, где началась камерная часть празднества для избранных.

Дорожки и ветви деревьев украсили фонарики из белого шёлка и резной слоновой кости. Их мягкое, пульсирующее сияние смешивалось с отражением полной луны в чёрной глади пруда. Свет был приглушённым, выхватывал из темноты лишь живописные фрагменты: край расшитого золотом рукава, грань хрустальной чаши с сакэ, мимолётную улыбку на склонившемся лице. Над садом плыла негромкая музыка – переливы струнного кото.

Собралось не более тридцати человек – самые доверенные вассалы сёгуна, влиятельные столичные аристократы с безупречной родословной и приближенные лица при дворце. Все были одеты с подчёркнутой элегантностью, беседы велись тихо, со знанием дела, царила атмосфера взаимного признания и доверительной близости к центру власти.

Вся эта обстановка служила лишь роскошным обрамлением для виновницы торжества. Айко восседала в центре открытого павильона, возвышаясь над гостями, как произведение искусства. На ней было парадное многослойное кимоно нежно-голубого оттенка, по тяжёлому шёлку которого летели серебряные журавли – птицы долголетия и удачи. Волосы были собраны в высокую сложную причёску. Конструкцию украшали бутоны белых орхидей и инкрустация из перламутра, венчая её голову естественной короной.

Айко не просто присутствовала на празднике – она позировала. Каждое её движение, плавный поворот головы, жест руки были выверены до миллиметра. Она прекрасно знала, что прямо сейчас десятки глаз изучают её образ, чтобы завтра разобрать его по косточкам во всех уголках столицы. В этот вечер принцесса казалась живой иконой, юным и недоступным божеством. Даже принимая подношения и выслушивая самые лестные поздравления, Айко сохраняла отстранённость – прекрасная и недосягаемая.

Рёко наблюдала за празднеством с галереи для прислуги. В голове роились мириады мыслей, которые не давали покоя со дня прибытия в Гинрю-дзё.

– Оно село на Вас даже точнее, чем я ожидал.

Рёко обернулась и увидела Хитоси – хранителя знаний. Он держал руки за спиной, а глаза смотрели не на праздник, не на принцессу, а на неё.

– Благодарю, что Вы поверили мне и вернули кимоно матери, Хитоси-сама, – девушка утонула в поклоне. – Я Вам обязана.

– Удивительно. Вы с ней словно отражения друг друга. Но до чего же у вас разная суть.

– Вы о моей матери?

– О ней, – Хитоси чуть прищурился, погружаясь в воспоминания. – Аканэ боготворила этот замок. Ей нравился блеск, светские беседы и, конечно же, власть. И когда Сёгун отослал её в Хисэй... Это сломало её.

Старик сделал шаг к краю галереи, глядя на яркие фонари верхнего сада.

– Почему Вы велели облачить меня именно в то кимоно?

– Девушка в храмовом одеянии – это просительница. Или слуга. К ней относятся соответственно, – задумчиво говорил Хитоси. – Девушка в гербовом шёлке – загадка. Возможно, угроза. Это заставляет думать. А там, где начинается мысль, появляется пространство для манёвра.

Старик сорвал цветок магнолии и с особой нежностью расправил плотные, галадкие лепестки.

– К тому же мне самому было интересно увидеть реакцию Уважаемого Кацуёси-сама на призрак прошлого, явившийся во плоти. Если бы он приказал вас казнить – это был бы один ответ. Если бы проигнорировал и выгнал из своих владений – другой. Он увидел бы случайную девчонку. Но он узнал. И это дало третий ответ, самый сложный.

– Какой? – Рёко поравнялась с Хитоси.

– Что призрак ещё имеет над ним власть. Что в Вас есть нечто, что заставляет даже холодный разум стратега на миг дрогнуть, – Хитоси слегка наклонил голову. – Я дал Вам выбор. Вы можете быть жрицей, которую можно отправить обратно в горы. Или носительницей крови правителя, пусть и без магии но с которой придётся считаться при всём желании избавиться. Первую можно сослать и забыть. Вторую – уже нет. Я дал Вам инструмент, а пользоваться им или нет – решать Вам.

– Почему? – вырвалось у Рёко. – Зачем Вам это?

– Потому что этот дворец, как старое древо, с течением времени начинает гнить изнутри. Ему нужны новые соки или сильный ветер, чтобы сломать прогнившую часть. Вы можете оказаться и тем, и другим. А я – всего лишь садовник, который поливает корни и иногда подрезает сучья, – Хитоси повернулся к девушке и вставил в её причёску цветок магнолии. – Ваше время ещё придёт. Теперь извините. Мне нужно вернуться к свиткам. Праздники приходят и уходят, а архивы – вечны.

Рёко осталась одна. Вопросы, не дающие ей покоя, стали находить ответы, но легче от этого не становилось.

– Зрелище, достойное увековечивания в свитках, – Рэн материализовался рядом, словно возник из самой темноты. – Чувствуешь, как от этой красоты чешется под лопаткой?

Рёко не ответила. Она чувствовала не зуд, а удушье. Всё здесь напоминало о положении отвергнутой, нежеланной дочери.

– Ты какая-то особо задумчивая сегодня, – растягивая слова, произнёс Рэн. – Знаешь, пока все слуги и стража была занята ублажением знати, я времени зря не терял. Нашёл кое-что занятное, – Рёко медленно повернула к нему голову. – Внизу есть служебный коридор, и он ведёт к заброшенным кладовым у восточных стен, откуда рукой подать до нижнего города.

– Ты предлагаешь сбежать? – Рёко скептически вскинула бровь. – Прямо посреди праздника дочери сёгуна.

– Я предлагаю проветриться, – поправил Рэн. – На улице сейчас, наверное, пахнет жаренными каштанами, жжёным сахаром и свободой. Всего на час. Мы исчезнем и вернёмся, пока все любуются главным украшением вечера.

Сердце Рёко сделало резкий, болезненный толчок. Мысль выскользнуть из этой клетки манила с непреодолимой силой.

– Хорошо. Веди.

Побег был делом мгновения. Незаметные шаги вглубь террасы, за тяжёлую драпировку, и уже открывались коридоры дворца. Рэн отодвинул едва заметную дверь, и они скользнули внутрь, отсекая свет и музыку. Подземелья встретили абсолютной темнотой. Ёкай вёл уверенно. Его пальцы слегка коснулись запястья, чтобы направить в нужную сторону.

Они шли будто два призрака, нарушавшие покой вековых камней. Рёко ощущала странный восторг от неизвестности, нарушения правил. И вот, после лабиринта коридоров они вышли наружу, в узкий переулок у задней стены дворцового комплекса.

Вечер в столице был полной противоположностью традиционному торжеству. Если Сёкуё-сай в обители Сёгуна был отточенным спектаклем для принцессы, то городской праздник был его диким и шумным отражением в кривом зеркале.

Нижний город тоже преобразился. Узкие улицы были залиты подрагивающим светом тысяч бумажных фонариков. Они окрашивали всё вокруг в тёплые оттенки охры, абрикоса и киновари. Множество различных киосков возникло по краям улицы: одни с гречневой собой и окороками, другие с сахарными леденцами, последние с пьянящим дух дешёвым, сладким саке.

Они спустились с горы, и их сразу втянуло в поток. Рёко шла, широко открыв глаза. Она смотрела на торговцев у лавок, пытающихся справиться с потоком покупателей, на детей, что играли с воздушными змеями, на пьяного самурая, который завёл песню о любви. Это был мир без церемоний. Мир, который нужно спасать. И видя его таким шумным, неидеальным, настоящим, миссия в голове Рёко обрела конкретность.

Рэн купил две лепёшки со сладкой бобовой пастой. Они ели стоя, прислонившись к стене чьего-то дома. Лепёшка была простой, тёплой и невероятно вкусной.

– Ну как? – спросил лис, вытирая пальцы. – Стоило рискнуть?

Рёко смотрена на огни в окнах, пятна жизни в ночи. В груди, сдавленном поясом, что-то растаяло.

– Стоило, – тихо ответила она и улыбнулась.

Они вернулись в сад так же незаметно, как исчезли. Музыка ещё играла, гости праздновали, Айко сияла в павильоне. Казалось, ничего не изменилось. Но Рёко уже была другой. Пыль подземелий на подоле кимоно, сладкий привкус бобовой пасты на губах были напоминанием о том, что если танец не сработает, больше не будет ни лепёшек, ни детского смеха, ни пьяного самурая. Останется только тишина и Сигами, уничтожающее всё на своём пути.

[1] О-мамори – японский амулет или оберег для привлечения удачи и защиты.

[2] О-фуда – священный талисман-табличка, предназначенный для защиты дома или помещения.