Чёрный страх. Психологический триллер

— Но нельзя же полностью отрицать, что здесь произошло что-то не совсем обычное… — несколько растерянно и торопливо проговорил Вадим, удивлённый поведением Макса.

— Да прекрати ты, Вадик! — сурово напустилась на брата Алла, — Зачем пугать людей, когда мы толком сами не знаем, что да как было, одни слухи! Оповещаю всех никто не знает где правда, а где вымысел!

— Кого пугать, нас что ли?! — снова загораясь, встрял Алик, — Да я, если хочешь, рушник с могилы этого парня Барри запросто принесу! Не успеешь глазом моргнуть! Ну, хочешь! Хочешь, прямо сейчас пойду!

Алла, желавшая лишь одного, замять ситуацию, уже второй раз ощутила себя в луже, и растерявшись, удрученно решила, что сегодня с присущей ей всегда убедительностью, явно не везёт, лучше помолчать.

Лика напряглась, лихорадочно соображая, что сказать, чтобы хоть как-то притормозить процесс, а там… Что будет дальше, она не знала, но чувствовала, дело зашло слишком далеко, чтобы надеяться повернуть всё вспять.

Макс, разглядывая свои некогда белые кроссовки во власти вившейся пыли и грязи был сам не рад, что заварил всю эту кашу. Необузданная ярость, клокочущая внутри Бориса с самого начала выпендрежа младшего брата, заполнила всё тело, разум и рвалась наружу как вскипевшее молоко из маленькой кастрюли. И неся с собой насилие и ненависть с силой цунами прорвала преграды морали и совести:

— Заткнитесь на хрен теперь поздно языками чесать!

Это было неожиданно ведь Борис не вступал в горячие прения за сохранность брата. Деревенские застыли сражённые его злым голосом. Лика обалдела от хамских слов Бориса, да ещё и с матом. Стыд прожёг её чуткое ранимое сердце до боли. Алик вмиг стал пунцовым краска стыда разгорячило лицо и обожгла сердце, а всё нутро чистого мальчика исказилось в омерзении к подлому поступку брата стирая бесспорное ранее уважение к нему. Но если ярость выскочила наружу, то вышедшего из себя человека она помчит дальше в пучины злодеяний, не давая ему опомниться и воззвать на помощь свою сущность, ярость прежде всего блокирует рассудок, чтобы, совершая подлость и зло человек не прибегнул к уму оставляя действовать «нервами».

— Позабавились довольны?! Пора и честь знать! Пойдите по домам отоспитесь! Вижу, я в этой дыре, головы склонны быстро тупеть! — ядовитым не свойственным ему голосом выкрикнул Борис и только тогда осознал, как низко он пал и на его перекошенным злобой и глумлением лице заходили желваки, выдающие нервозность.

Борис, мысленно проклиная себя, что виноват прежде всего он сам, он втянул всех в спор и ещё такое выдал позорище! Он, прикладывая неимоверные усилия подавить ярость (проглядевшую что его разум не выведен из строя до конца) бесцеремонно подхватил вмиг Алика под локоть, и буквально поволок к дому, абсолютно не заботясь о крапиве, ставшей на их пути.

— Ух, бля бля бля… твою то мать! Надо быть каким ублюдком, чтобы в душу так насрать! — выдал Макс мини частушку собственного ежесекундного сочинения и показательно смачно сплюнув в сторону шуршавшего бурьяном Бориса быстро покинул беседку. Егор, хмыкнув молча последовал его примеру. Повисла удушающая Лику пауза.

Лики никогда не было так стыдно и плохо от слов. Она, разумеется, знала, что Борис вовсе не такой цивильный и хорошо воспитанный, каким себя показывает перед взрослыми, и в нужной ему ситуации. В подростковой среде, он мог вполне, и с хохмить и ругнуться, но так по-хамски, старший брат не вёл себя никогда, и никогда так грязно не ругался. Борис просто не переносил хамов и матершинников, и никогда не опускался до уровня быдла. Но как Лики не было ужасно стыдно за столь бестактный поступок своего брата, где-то в глубине души она ощутила и облегчение от того, что Борис положил этому конец. Ведь иначе бы ей самой пришлось, что-то предпринимать.

— Действительно давно пора по домам! — стараясь говорить бесцветным голосом, произнесла Алла, но не ушла, как и брат, они дети педагогов с детства выдержки их учили родители и понимать суть случившегося.

То, что Алла не ответила хамством на хамство Лика оценила и всё ещё сгорая от стыда затараторила:

— Извините, ребята! Борис не в себе! Этот переезд! Так много работы! А на будущий год ему надо уезжать в Москву в институт! В общем, сплошные напряги и он взвинчен! А Алик, он действительно уже достал всех нас своими выходками! И Борис…

Лика запнулась, пустое это слова после такого хамства осознавая это ей самой стало противно говорить. Глупо было оправдываться в уже произошедшем, ещё глупее выставлять на показ почти незнакомым ребятам свои семейные проблемы, но молчать было — подло, получалось как бы ничего поганого Борис не совершил. А Лика призрела выходку старшего брата и помимо удручающего стыда её негодование было сродни грохочущему водовороту куда больше кипящей воды в семейном чайнике если подобное омерзительное действо вылезло уже на люди.

— Это правда, что Алик хороший хоккеист?! — выручил её Вадим без тени обиды и Лика ещё раз оценила благородство деревенских ребят.

Вадим, которому в школе ставили четыре по физкультуре лишь потому, что по остальным предметам у него были хорошие оценки, неловкий привыкший, как с этим родители не боролись, сутулиться, всегда в тайне завидовал спортсменам и приклонялся перед отчаянными хоккеистами и футболистами, не пропуская ни одной игры, транслировавшийся по телевизору.

Родившейся в педагогической семье, образованных интеллигентных родителей, можно сказать местной элиты, Вадим с детства получил запрет на серьёзное отношение к спорту. Вместо спортивных секций родители предоставили ему учёбу, учёбу, и ещё раз учёбу и умные полезные книги. Всегда послушный мальчик, он безропотно подчинился родительской воли, и лишь завидовал достижениям спортсменов, да, смотря матчи по телевизору, болел за московский «Спартак» и сборную страны, частенько вместе с отцом, тоже любителем мужских игр.

— Да, Алик с шести лет играет в хоккей и подает большие надежды! Он тренировался и играл за московский «Динамо», участвовал в детских чемпионатах не только столицы, но и страны! Он тоже будет учится в Москве в спортивном интернате. — несказанно обрадовалась такому повороту событий Лика, но продолжала смущаться из-за произошедшего инцидента.

— Правильно! — восторженно выпалил Вадим и с завистью добавил, — Здесь хоккей только на пруду! Вы из Москвы?!

— Рядом! Пятнадцать минут на электричке! Сначала Алик и Борис тренировались в местной спортшколе, но Борис получил серьёзную травму и ушёл из спорта, а Алик перешёл в «Динамо».

Вадим явно намеривался продолжить интересный ему разговор, но Алла заметила мать Лики, вышедшую на крыльцо, и сказала:

— Идём! Будет ещё время поговорить! Лика мама тебя разыскивает! — указав рукой в сторону крыльца, Алла попрощалась с девушкой, и направилась вон из беседки.

Её примеру последовал брат. В их прощаниях, Лика не заметила, к своему удивлению, обиды и прониклась ещё большим уважением к простым деревенским ребятам, которых так уж повелось призирают городские выскочки. Но осадок остался и как быть с Максом, Егором ведь она бы тоже не выдержала оскорблений и ушла…

Лика крикнула матери, что идёт, и как подобает гостеприимной хозяйке, проводила соседей до самой калитки. Там они вторично распрощались и новые, Лике хотелось верить друзья, ушли.

Только когда близнецы растворились в ночи, Лика застывшая во тьме, в окружении далёких искрящихся звезд и близких, земных, пугающих своей неизвестностью теней, при свидетельстве бледной, как перекошенное лицо покойника, пока ещё не полной луны, осознала, как сильно она устала. Ей не хотелось, ни есть, ничего. Просто упасть и заснуть. Забыться, было её единственным желанием.

Но, что-то мешало ей развернуться и направиться в дом, так манящий своими горящими окнами, отказаться от ужина, принеся маме легкое беспокойство, упасть ничком на матрас, и провалиться в сон, исчезнуть хоть на время в стране грёз, от этого трудного мира. И это что-то, было здесь. Оно таилась повсюду. В чёрных тенях старых яблонь, среди густых кустов сирени, на мрачной, она знала пахнущей гнилью, крыши дома. Это было кругом. Шло отовсюду, подкатываясь к ней плотной, густой пеленой, накрывая её и мешая ей дышать. Это проникло в неё, оно было уже внутри, и не было ни единого шанса разорвать плен нахлынувшего страха, овладевшего ею.

Если, когда она стояла там, в беседке, в её мозгу пролетали лишь проблески предпосылок, то теперь она была уверенна, что это уже случилось. Что за время их невинного спора, как правило, напрочь забываемого подростками спустя час, произошло нечто страшное и теперь удары часов лишь отсчитывают временя, время до конца.

«Это произошло потому, что мы просто не знали…» — резанула мозг Лики, фраза из прошлого, причинив ей физическую боль. — «Мы просто не знали, а она умерла… мы просто ошиблись… просто…» — начиналось исступление, давящее своей тяжестью, и кинувшее ее в прошлое.

Просто, какое обыденное и болезненное слово. Лики исполнилось семь, и отец, делавший подарки не более десяти раз в своей жизни, купил в зоомагазине и подарил ей болотную черепаху. Лика была вне себе от счастья! Она тотчас принялась с бесконечной любовью к животным, свойственной большинству детей, ухаживать за своей черепахой. Вместе с мамой, она, надрываясь, натаскала речного песка и гальки, нося это всё от речки, расположенной чуть ли не в четырёх километрах от их дома. Из старой большой ванны они соорудили самый «большой» террариум для «домашних» черепах, с водой, которую Лика тщательно меняла, с островком из песка и гальки, и с домиком из картонной коробки, так как черепашка большую часть времени спала.

Лика, часами просиживала на палящем солнце, и под моросящем дождем, выгуливая черепашку на свежем воздухе. Они с мамой облазили на коленях все соседские дворы, когда однажды черепаха, подрыв дырочку в песчаной земле под забором, сбежала во время прогулки. Лика обливалась слезами, виня себя за невнимательность, ползала, ползала на коленях, ощупывая траву руками и загоняя в нежные детские ладошки занозы и колючки. Спустя почти пять часов, черепаху в своём дворе нашёл, подключившейся к поискам Борис. Тогда-то, сияющая от счастья Лика, впервые в жизни поцеловала брата, так родственные нежности были чужды в их семье.

Лика печалилась, что её любимица не ест капустные листы, и лишь раз в неделю прикладывается к свежим кусочкам сырого мяса и рыбы, которые девочка ежедневно подбрасывала ей в воду. Лика умилялась, глядя, как умеет плавать черепашка, преодолевать преграды на своём пути, взбираясь на них, смешно вытягивая головку. Девочка с радостью обнаруживала у черепашки, то занятные коготки, то причудливый чешуйчатый хвостик, то малюсенькую дырочку для пипи, и возбужденно делилась своими находками со всеми домашними, а особенно с мамой, тоже радующейся, как дитя.

Наступили зима. Черепаха не вылезала из своего домика, и все они решили, что она впала в зимнюю спячку, так делают сухопутные черепахи, мама об этом читала ещё в детстве. Лика день за днём, легонько дотрагивалась до задней ножки черепахи, проверяя жива ли она, раз не вылезает и не ест, и черепаха всегда подтягивала в панцирь свою вытянутую во сне, левую ножку.

На семейном совете с предложения Лики, было решено вынуть черепаху из ванны — террариума, и поместить её в просторный картонный, утепленный всевозможными тряпочками, ящик, на зимнюю спячку. Их большой дом, зимой не набирал комнатную температуру выше восемнадцати градусов, в среднем же температура в комнатах была пятнадцать, а в сильные морозы опускалась и до десяти, так, что приходилось всю зиму спать не только в верхней одежде, но и частенько под двумя одеялами.

Домик черепашки в ванне был всегда влажным, из-за промокшего от воды песка, и из-за опасений за здоровье животного, черепашка была отправлена в спячку. А Лика по-прежнему, (правда из соображений не мешать спать своей любимицы), теперь раз в две недели проверяла её состояние по лапке.

Затем наступило Рождество, и мать с детьми поехали погостить к бабушке, маминой мамы. Вернувшись через две недели домой, Лика первым делом бросилась к своей любимице, нежно и осторожно коснулась её вытянутой, как обычно лапки и… лапка черепашки не убралась под панцирь.

А затем они налили чуть подогретой воды в ванну, и опустили туда черепаху. Черепаха сначала не реагировала, но потом вдруг дернулась вперёд, и сильно вытянув голову, сделала пару шагов, так и не открыв глаза, и всё… Ветеринарный врач, к которому мать тут же повезла черепаху с надеждой реанимировать, сказал, что животное умерло, как минимум неделю назад, и уже начало припахивать! Похождения в ванне? Такое бывает при непроизвольном сокращение мышц, непосредственно после смерти, но в данном случае невероятно! Но Лика то знала, почему это было! Её любимая черепашка очень любила воду, и очень хотела жить!

«Бедная, миленькая черепашка! Мой черепочек! Прости! Прости меня! Как же ты мучилась! Нет мне прощения!» — Лика плакала всю неделю, ночь напролет после смерти своей любимой черепашки не сомкнула глаз, и лишь спустя месяц, впервые после трагедии улыбнулась, и на всю жизнь возненавидела зоомагазины, обрекающие диких животных на страдания и скорую смерть!

Мама тоже плакала, да и мужчины сильно переживали, пожалуй, даже ко всему равнодушный отец. Но они сами были виноваты в смерти черепахи! Ничего почти не зная о черепахах, они не удосужились порыться в библиотеке, проконсультироваться с ветеринаром заранее, и когда отец по ошибке, купил вместо сухопутной черепахи, болотную, за которой ещё труднее ухаживать, они доверились уверениям продавщицы, что болотные черепахи впадают зимой в спячку, так же, как и сухопутные, и что им необходимы те же условия.

Их черепаха умерла от нехватки жидкости в организме, мученическая смерть от жажды! Болотной черепахе и во время спячки требуется вода! Её нельзя было убирать в сухое место из террариума! Они ошиблись, а ценой их ошибки стала смерть невинно, загубленного существа!

«Мы просто не знали!» — так тогда сказал отец, но для Лики эти слова не стали презумпцией невиновности, а лишь усугубили в её душе и её вину тоже.

«Мы многое проиграли в жизни с вашим папой, упустили тысячу шансов! Великолепных шансов, дарованных судьбой далеко не всем! Потому что… Потому что… Я была уверенна, что это и есть правильно! Но то, что считаешь правильным в двадцать, в тридцать будешь почти наверняка считать роковой ошибкой, а в сорок…» — ещё одна фраза из прошлого, врезавшись в сознание заставила Лику, страдающую от печальных воспоминаний, буквально встрепенуться.

«Да мамочка ты тысячу раз права, если я в свои пятнадцать решу правильным поступить именно так, то для твоих сорока трёх, мое решение покажется абсолютной ошибкой?! Ну, что же мне делать? Его никто не остановит! Ни ты! Ни папа! Ему можно грозить, запрещать, но он, этот упрямый мальчишка, всё равно сделает по-своему! Он хитрая бестия знает, что как бы ты не ругалась, и даже не кричала, ты всё равно простишь его, и папа тоже, папа упрям, да не в том, в чём надо! Какая не разрешимая дилемма! Ты мама конечно бы нашла разумный выход, во всяком случае более правильный, чем я, но пока ты, как всегда, когда обновляешь теперь уже новое наше жилище, радуешься этому. А расскажи я и ты впадешь в депрессию и будешь как всегда сутками напролёт сидеть в своём кабинете! Нет, я так не могу! И ведь ты можешь поверить, и даже папа вполне может! А я? Мне противно, мне просто не по себе, мне…»

Кто-то мягко положил ей руки на плечи и Лика, погруженная в свои мысли, подскочила от испуга, едва не вскрикнув.

— Извини, я не хотел тебя пугать! Ты, что собралась ночевать на улице?! — заговорил тёмный силуэт, голосом Бориса.

Лика молча резко высвободилась и шагнула в сторону дома. Борис сгрёб её в охапку, как в детстве, когда её было плохо или страшно:

— Прости! Не знаю, что на меня нашло! Завтра пойду извинюсь, обещаю!

Лика молчала, но не высвобождалась. Так они стояли, чувствуя тепло друг друга и холод надвигающейся тьмы. Минут пять. Молча. Какие могут быть слова после подлости?

— Не знаю, что со мной… — удручённо выдавил Борис, — Это пятый раз за год, когда я вышел из себя! И год ещё не кончился! Надо посетить психотерапевта самому противно до жути и стыдно! Как баба склочная прям блин!

Лика не ответила и это испугало Бориса. Сестра, как и мать любила давать советы, высказывать своё мнение, а тут. Лучше, как и мать борец за справедливость накричала отругала. Самое страшное наказание — наказание молчанием, отсутствием реакции. Они опять долго молчали.

— Что ты об этом думаешь? — неожиданно развернулась к брату Лика, но голос её был бесцветен, признак что она за проступок не простила, но не сдержалась спросить.

— О чём? — сделал вид, что не понял, Борис.

— Ну, о том, что они нам здесь порассказали. — Лика внимательно смотрела на брата, видя в темноте лишь блеск его глаз.

— Мне кажется от скуки решили нас немножечко попугать. Нечто проверки на вшивость!

— Ты совсем не веришь им?

— Забей! Может, и было что-то, какое-то неясное происшествие в этом

доме, но они всё это явно в сто крат приукрасили! — Борис говорил абсолютно беззаботно и без тени сомнения, видя растерянность сестры, он продолжил ещё более оптимистично, — Они просто нас за олухов держат! Наверное, думают, раз почти из Москвы, надо поиздеваться! Или сами они того, что могут серьёзно такую чушь пороть!

Он хотел цинично добавить:

«Интеллект то у деревенских людей редко встречается, иначе бы их родители здесь не жили!»

Но неожиданно сам устыдился своего необоснованного цинизма. И вспомнил спор на эту тему почти сразу по приезду сюда, когда мать и Лика считали, что наоборот, именно среди деревенских людей встречаются самородки, настоящие таланты и таких примеров куча! Те же русские писатели классики. Просто у деревенских людей меньше шансов показать себя! Горячо тогда они доказывали. А ведь и впрямь. Что-то произошло сейчас в ночи цинизм и пренебрежительность Бориса к людям последнее время, становились ему противны. Хотя тогда он, возводя свои каноны и на замечая других все опровержения отвергал и женщины (а спорили их трое) ушли, придя к выводу бесполезности что-либо доказать.

Они опять молчали в ночи. Звёзды смотрели оттуда с высока на две крохотные живые песчинки-фигурки такие родные и такие чужие. Борис стал мёрзнуть и подумав, что сестра-мерзлячка давно замёрзла, разрезал тишину тронутую лишь звуками ночи:

— Ты веришь в эту чушь?! Реинкарнация, свершившаяся в этой глуши единственная в своём роде во всём мире! Какой бред! — донёсся до Лики, улетевший в свои мысли, нарочито ироничный голос Бориса.

«Верю ли я в эту чушь?» — мысленно задала себе вопрос Лика и не нашла ответа.

Она почти не верила. Нет, конечно, во всё, что они тут порассказали, она не верила. Но почему она тогда боялась? Чего она боялась?

— Не вздумай рассказать эту глупость матери! Она впечатлительная, вобьёт себе, что-нибудь в голову и тогда тушите свет! Да и отцу не стоит выносить мозги! — видя, что сестра медлит с ответом, опередил её Борис.

«Как в тебе интеллигент уживается с пошлостью? И откуда ты только нахватался такой речи?» — подумала Лика, но сейчас это было не главным, да и не хотелось ни о чём говорить мешал неосознанный заволакивающий страх и согласилась с братом, ощутив непроизвольное облегчение оттого, что брат разделил с ней ответственность:

— Да ты прав! Его всё равно никто не остановит.

Мысли Бориса очевидно интуитивно восприняв разговор сестры как прощение вновь наполнились эгоцентризмом он пропустил значимость последнего думая о себе:

«Ещё только год! В институт в Москву и гори оно всё это синим пламенем! Надоело! Ох, как надоела эта вечная все семейная беспомощность! Эти вечные, нескончаемые бытовые проблемы! Буду трудиться до посинения! Главное победа, победа любой ценой! Даже общагу переживу, раз на съемную квартиру средств нет! Но, я ещё докажу этим родным мне чудакам, которых всё-таки люблю и знаю, что буду частенько их навещать! Покажу как надо жить проигравшим предкам!»

Мерзлячка (опять в мать) Лика не шла домой. Ну и сколько можно стоять и зачем поглазеть на небо можно из окна если замёрз Борис не понимал часто мать и Лику «не приземлённых» как мать как-то выразилась людей. Да стоило, заглаживая вину не проявлять инициативу, но так и сопли схлопотать недолго, а ремонт и рассудительный Борис не выдержал:

— Ты же дрожишь пошли в дом! Я и то замёрз! И выбрось эту чушь из головы! Максимум чем это закончится сломанной ногой Алика, как тогда, когда он сиганул со второго этажа, что-то тоже сам себе доказывая, придурок! — даже в черноте ночи флюиды возмущения Лики ударили по Борису и он тотчас осёкся, — Извини сорвалось! Пошли пожалуйста заболеешь как работать дел ещё невпроворот?!

Борис обнял сестру за хрупкие плечи, подрагивающие от ночной прохлады и волнения, и легонечко подтолкнул к дому. Лика обвела взором звёздное небо, и ей сделалось тоскливо и очень, очень одиноко.

«Люди, даже, если и говорят на одном языке, просто не способны понимать друг друга, и это не их вина, такими их сделала природа.» — с горечью подумала Лика, и в её памяти проскочила ещё одна нить прошлого, фраза, когда-то сказанная её матерью, её отцу:

«Я отдам тебе свою жизнь, я отдам тебе свои стремления, мысли и мечты, но ты никогда не будешь жить моими мечтами, и никто никогда не живёт чужими мечтами, мечты — это индивидуальность.»

«Мы тоже там живём…» — прошептали Лике со звёзд.

В окнах чёрного сейчас в ночи дома, горел свет, тёплый свет надежды и уюта, но было ли это реальностью?

Глава 5

Переступив черту

Эй, приятель! Хочешь быть избранным?! Тогда сделай это!

Не бойся! Будь смелее! Переступи черту, и ты узнаешь то, чего никогда не узнаешь, не сделав этого!

Ты прав в своих подозрениях, да отсюда не возвращаются!

Но ведь здесь так хорошо!

Так хорошо! Как нигде!

За чертой человек способен летать! Не раздумывай! Давай переступи черту!

Стояла тёмная ночь. На небе светила полная, бледная луна, скрываемая иногда набегающими облаками, напоминающими собой клубы чёрного дыма, сильно растянутого поперек. От деревни, в распахнутые настежь окна дома, доносился вой собак. Алик, влекомый естественной физиологической потребностью, опорожнить мочевой пузырь, проснулся. Часы-будильник, стоявшие на подоконнике, показывали одиннадцать десять.

За эти прошедшие пару недель Минаевы наконец-то расставили мебель, кучей грудившеюся в гостиной, пока в трёх спальнях, расположенных на втором этаже дома, в которых успели и всё покрасить и оклеить стены новыми недорогими, но виниловыми и с шелкографией светлыми с сиреневыми и голубыми небольшими цветами обоями. Борис с Аликом спали в одной спальне, мать с Ликой, не пожелавшей по понятным причинам, как в прежнем их доме, спать одной и в третьей спальне отец.

Самостоятельно без привлечения кровельщиков залатали крышу правда, их результат работы не был ещё проверен дождями, за неимением таковых. Во всю шла внутренняя покраска дома, от чего все ночи напролет приходилось спать с настежь распахнутыми окнами, и всё равно ощущать резкий, одурманивающий запах эмали. Теперь после починки крыши и покраски наружных рам, вся работа концентрировалась внутри дома, так как подрезать деревья в саду всё равно надо осенью, а убрать мусор, сваленный в кучи во дворе всегда успеется, да его ещё и прибавиться, ну и, наконец, починить забор дело уже десятое.

В доме же работы было много: покраска потолков, стен и полов, оклейка стен, протекающая сантехника, дымящая плита, распаковка вещей наконец, ну это дело приятное. Омерзительно было работать на потолке, стаскивая промокшую колющуюся даже сквозь бельевые перчатки стекловату и золу, (давно не применяемые устаревшие утеплители) чтобы заменить прогнившие доски, смазать купоросом и прочими антисептиками толстенные балки, которые были не в силах заменить, да просушить наконец это грибное болото!

Всю предыдущую неделю, вся семья чесалась, словно чесоточные, плевалась от стекловаты, усердно отмывала руки и сморкалась от золы. Но всё, с этими пытками ада, трижды спровоцировавшего беспочвенный скандал матери с отцом, было покончено!