Чёрный страх. Психологический триллер

Но самым удивительным было то, что новые приятели, приходившие трижды на подмогу, дважды, когда Минаевы всей семьёй неуклюже возились с крышей. В чём в чём, а в дипломатии Борису в семье не было равных! Как он утряс свою выходку и если погасил не конфликт, то не дал вспыхнуть отторжению оставалось загадкой «мастера». Старший брат сдержал слово и на следующее утро отправился в деревню, а уже к полудню компашка прибыла в полном составе и как не в чём ни бывало помогать. Женщины и Вадим с косой (справлялся он с бурьяном со сноровкой быстрее и лучше Романа Леонидовича) продолжили расчищать большой участок, мужчины ремонтировали местами приходилось поднимать завалившейся забор.

Странно то что новые приятели, а может уже и друзья (в деревнях меньше чураются дружбой) даже не заговаривали, ни о Барри, ни тем более о брошенном Аликом вызове. Правда, Макс был несколько мрачноват, но молчал бестия. Среди же своих только Борис на следующий после спора день подстерёг и наедине отсчитал младшего братика за выпендреж, причём весьма нелестными словами, и всё, как будто это был сон, никто ни словечка. Алик обиделся ещё больше он и так был обижен за брань Бориса с ребятами, но виду не подал, а затаился и избегал Бориса. Отец-то с матерью видно было не знали. Лика мамочки не проболталась.

Но, как такой поворот дела не удивлял Алика, он был не из тех, кто, гавкнув прячется в кусты. Алик, хоть и был ещё очень юн, но подражая своим любимым книжным героям, умел держать свое слово и исполнять данное им обещание. Он был настоящим джентльменом, этот маленький мальчишка. И он вовсе не являлся хитрой, несносной бестией, дрянным мальчишкой, творившим глупости, как считали все его родные, кроме мамы, не всегда, но всё же понимающей его. Просто в нём кипела неистощимая энергия. Душу мальчика распирала, как мощный ветер раздувает парус, жажда приключений, его отважное сердце стремилось к подвигам, а смелый, бесшабашный нрав звал в дорогу, навстречу опасностям, лишениям и трудностям, и здесь одной хоккейной площадки было мало. Несокрушимая жажда жизни, унаследованная им от матери, влекла его в неведомые дали, толкала на нехоженые тропы.

Горячая голова Алика, стремилась вырваться из обыденного круга, и познать мир во всех его красках. И это он не мог перерасти, это могло притупиться лишь под давлением времени, лишь десятки тяжёлых лет в нужде, способны были пообломать этот азарт пылкой души, придавить неусидчивый характер, рвущийся навстречу приключениям. Да и то сдавалось, что мальчишка был более стойким, чем его мать, растерявшая с годами свой пылкий нрав. А вот сын, вполне мог не позволить времени подмять себя и выиграть у жизни свое «Я». Он был слишком смел этот маленький мальчик, с самого рождения слышавший зов чудесного мира, так манящего людей с кипучей энергией и отважным сердцем.

Алик умел выжидать время и скрывать свои истинные намерения, в отличие от старшего братца, который первые три дня, перед сном всё читал, делая вид, что вспоминает школьную программу перед началом учебного года. На самом деле Борис ждал, когда Алик заснёт и Алик это прекрасно просёк. Лика тоже первое время напрягалась и судя по красным глазам с утра, не спала, как минимум до полуночи. Но Алик умел ждать, а их бдительности хватило ненадолго. Тогда-то он и поставил на ночь свой верный будильник, полтора литра воды перед сном.

Алик осторожно, чтобы не разбудить Бориса, вылез в открытое окно. Прыгнуть со второго этажа на кучу скошенной травы для него было делом наилегчайшим. Под негромкое похрапывание старшего братца и трубный храп отца доносившейся из распахнутых окон, Алик двинулся в путь, прячась в густых кустах зелени и среди чёрных теней деревьев, восторженно ликуя от предстоящего мероприятия. Он не ведал страха, по крайней мере, сейчас.

Алик быстро прошмыгнул к калитке. Калитка жалобно скрипнула, выпуская Алика на пыльную из-за отсутствия дождей, грунтовую дорогу, ведущую к деревеньке, состоявшей из девятнадцати домиков, по большей части до неприличия неухоженных. В основном здесь доживали старики не пожелавшие перебраться к детям кого, конечно, дети звали, были и те, о ком дети забыли или не имеющие детей.

Путь до деревни среди заброшенных колхозных некогда полей, теперь летом радующие глаз сиреневыми люпинами, а осенью устрашая засыхающими скелетами борщевика выше человеческого роста, Алик преодолел одним махом, с удовольствием вдыхая полной грудью свежий, бодрящий ночной воздух и заговорчески косясь на полную луну, освещающую ему путь. Он часто ранним утром выходил в поле напротив дома и приносил маме букет полевых цветов последний раз малиновых гвоздик это воспоминание согрело и приободрило мальчика. Всё по правилам ребята, фирма веников не вяжет, Алик то знал, что мертвецы и прочая нечисть, особенно опасны в полнолуние. Идти было приятно, шорохи в придорожных кустах, треск кузнечиков, да крики ночных птиц, лишь приободряли его. И редкое явлением в конце августа кваканье лягушек, изредка будто разговор дозорных доносился от болотистого ручейка на окраине деревни, что привело, по сути, городского паренька в неописуемый восторг. Он ощущал себя путешественником, прокладывающим путь в первобытных джунглях. На улице в деревне не было ни души. Света в окнах домов не виднелось.

Деревня мирно спала и даже, как нестранно, не сыскался пьяница, возжелавший повыпендриваться в полнолуние. От этой мысли Алику сделалось смешно, и он быстрым шагом разделался с печальной деревенькой, сопровождаемый не только отчаянным лаем местных дворняг, но и их с виду яростными наскоками, которые лишь ещё больше развеселили добродушного мальчишку.

От деревни до кладбища чуть более двух километров и первый километр Алик преодолел, не сбавляя темпа. И уже до кладбища рукой подать. Обрамляющие его мрачные кусты акации, уже чернеются там впереди. А что ещё там впереди? Жизненный страшный вопрос и не стоит над ним задумываться, ведь ответ таков: мало очень мало, так что, обидно до сёез, до тоски, до отчаяния, до ярости — хорошего, и очень много, как же опять несправедливо, много — плохого! У всех?! У всех, по крайней мере, живых существ!

Зловещие очертания кладбища, всё чётче вырисовывались и Алик, немного замедливший шаг на разбитой грунтовой дороге, ощутил песок набившейся ему в кроссовки. А вот и первый укол страха, резко, как рапира кольнувший в самое сердце. Мелочи жизни! Ему уже приходилось испытывать страх и посильнее, тогда, когда он первый раз решился прогуляться ночью на кладбище, вот жутко-то было! Но ведь, как после было приятно посмеяться над своим страхом и гордиться собой!

А разве, когда его восьмилетнего мальчишку с аппендицитом, все-таки лопнувшем на операционном столе, ввезли в операционную и уложили на стол, сделали весьма болезненные уколы местной анестезии и он глядел в зеркало над столом и видел врачей, перепачканных его собственной кровью, ему не было страшно?! Когда он видел блестящие, зловещие хирургические инструменты и ощущал невыносимую боль, от позорного крика его спасла только мужественно прокусанная им самим же губа. Чувствовал шоковую боль, когда хирург отсекал аппендикс, разве он не боялся?! А когда отделился от подоконника второго этажа, и земля быстро понеслась навстречу, он, ещё находясь в воздухе знал, что добром это не кончиться, и был прав!

А сейчас ведь он тоже предчувствует, что эта его затея добром не кончиться! Алик упрямо мотнул головой, отгоняя навязчивую мысль и подмигнув самому себе, приободрял себя:

«Ну парень ты что боишься?! Ну, ты и мудило! Ты же был здесь пять дней назад, когда тебя послали за продуктами в Маркино! Ха! Ха! Наивные они, однако! Ха! Ха! А если автолавка не станет ездить раз в неделю как старики за хлебом дойдут?!»

Смех не получался. Насильно выдавливая его наружу, Алик слышал лишь булькающие, нелепые, страшные в этой довлеющий тишине, своей неуместностью, звуки. Но он и не думал отчаиваться, продолжая идти вперёд, и разговаривать сам с собой, теперь, уже вслух. Так он и раньше частенько делал, когда ему, бывало, одиноко.

— Ты знаешь, где могила Барри и там ещё не свистнули рушник с креста, не то, что на могиле старухи, даже крест завалили набок. Разве не тебе всё это показал местный дед?! Метров сто, ну хорошо сто тридцать от входа проходишь, берёшь рушник, и ты на коне, как в лучшие времена! Ну, чего же ты приятель, неужели поджилки трясутся?! Ты же был уже на кладбище! И, что с тобой сделали мертвецы?! Поцеловали твою задницу!

Алик нарочито рассмеялся, но… что-то нелепое вышло, какое-то кряканье… И говорить вслух вмиг расхотелось.

«Ладно, смех не получиться, ну и фик с ним! Что, уж действительно смешно, так это то, что ты, похоже, струхнул, поверив всем этим бредням! Да ты сам, поднабравшись впечатлений, можешь запросто набросать пару, тройку таких ужастиков и даже напечататься, как напечаталась в конце концов, твоя мамочка!» — мысленно подбадривал себя Алик.

Увы, хоть он и в правду не верил в загробную жизнь и считал рассказанную страшилку выдуманным фарсом местной ребятни, но… липкий страх омерзительно заполонял сущность даже такого отважного мальчишки. Почему все люди испытывают первобытный страх перед потусторонним миром? Если есть и таких много, кто верит загробную жизнь? Чего же тогда боятся? Вот и Алик не понимал причину нарастающего страха… Но шёл вперёд.

«Правда мама пишет сказки для детей. А за них и платят немного, и ее добрых, благородных и печальных мишек, мышей, ежей и кроликов, так и не присмотрел, ни один режиссер для мультика. Современному телевидению подавай коммерцию, а коммерция — это убийства! Люди любят смотреть на кровь и мучения других! Эй, ребята я здесь! Да вот он я, иду за очередной порцией крови! Не прозевайте мой роман! Я будущий Стивен Кинг и я умею классно болтать сам с собой, как моя мама!» — но вслух Алик ни издавал не звука и слышал лишь своё дыхание, да жутковатые шорохи ночного кладбища там впереди совсем уже близко.

Но, Алик не сдавался. Он представил себя актёром в приключенческом фильме, которые, как в прочем и книги особенно про приключения мореплавателей, первооткрывателей обожал и считал их сюжеты куда более захватывающими, чем современный экшен. Он мальчик из поколения детей интернета, увлекающийся гаджетами и всевозможными дарами всемирной паутины, тем не менее читал непечатные на бумаге книги и любил даже в детективах и то писателей не из своего времени.

«Поверьте болтовня с самим собой даёт позитив, когда жизнь тосклива! Даже очень! Кстати, я подумал, может мама начала писать не только от переизбытка идей и поисков своего места в жизни. Ну, как она любит это называть, говоря таким важным, важным голосом, надо делать всё для самореализации, каждый человек может быть счастлив только тогда, когда он самореализуется! Мамочка твои слова, что чистое золото! Так вот мама, может, ты стала писать, потому что папа такой молчун, и тебе не доставало разговоров с плюшевыми зайцами?! А, что резонно, сочиняя сказочки, можно классно болтать с самим собой! Ха! Ха! Что не веселиться, да герой?! Эх ты молокосос сопливый! Я смелый! Да, дерьмо ты трусливое! Ну, кончен бал, вот и каменная арка, символизирующая как бы вход, кладбище-то не огорожено! Смешно да?!

Алику было не смешно, но он продолжал дурачится в надеже что страх, всё сильнее сковывающий его отступит.

«Почтеннейшее благодарю вас благочестивые господа, синьоры и сеньориты, за проявленное гостеприимство к моей скромной, странствующей персоне! Ветер странствий занёс меня в ваш тихий край!»

Не помогало. Страх усиливался.

«Ну, хорош, кончай ломаться! Просто сделай это приятель, переступи черту! Давай! Вперёд! Смелее! Вырви ещё одну победу у жизни!» — мысленно приободрив себя в приказном тоне, Алик двинулся к заросшей мхом и плюющем арке, угрожающе раскрывшей свою пасть и жаждущей проглотить его.

Но смело идти не получилась. От вида белеющих во тьме могильных крестов, там впереди за чертой арки, бравада улетучилась, мысли спутались, а ноги вмиг сделались свинцовыми. Сердце безжалостно сжали стальные ручищи страха. Но он не остановился, продолжая двигаться вперёд.

Переступая черту, Алик ничего не знал, он не знал, что черта — это грань между реальным и нереальным миром и переступив её, ни одному человеку не суждено уже наслаждаться красками и солнцем реального дня. Бедный ребёнок, вошедший на трясущихся, негнущихся ногах в мир теней, во власть луны, смерти и страха, он считал чертой преодоление собственного страха! Как же горько он ошибался! И как же безвозвратно мчалось время, отчитывая минуты до…

Алик медленно продвигался по заросшей дорожке, вперёд к своей цели.

Черные силуэты деревьев, казалось, таили за собой какие-то спрятавшиеся фигуры. Поблескивали холодным блеском, отражая свет луны, хмурые памятники и надгробья. Мрачно вырисовывались, из этой устрашающей тьмы, бледные очертания крестов.

Было тихо, пожалуй, слишком тихо и обострившейся слух Алика, улавливал каждый шорох, даже шелест листьев на деревьях, хотя не было ни малейшего ветерка. Лишь подошвы его кроссовок хрумк, хрумк, чересчур громко постукивали по мягкому грунту, хотя он шёл почти, что на цыпочках, отчетливо слыша лихорадочные удары своего сердца, разрывающие ночную тишину.

Мальчику стало казаться, что он слышит какой-то шёпот вокруг себя, идущий к нему отовсюду. Теперь, внутри кладбища, страх обступил Алика. И он не мог себя успокоить, что уже проходил через подобное, десятилетним мальчишкой, всего то два года назад, разве не свежи ещё те воспоминания? И разве так уж действительно жутко было, как он тогда боялся? Хотя тут видимо, как в прыжках с парашютом, сколько ни прыгай, всё равно немного, да страшно.

Странно было то, что смелый мальчик в этот раз боялся не немного. Он весь трепетал от страха. В его горле, было суше, чем в пустыни Сахара, ладони противно взмокли и всё его существо предательски дрожало, как в лихорадке. А сердце, сердце Алика рвалось наружу из мерзких тисков страха с силой реактивного самолета, грозясь разорвать гортань и выпрыгнуть в ночную прохладу, или же разлететься на мелкие кусочки от непосильных потуг. Но он всё же иступлено шёл вперёд, теряя от страха способность видеть и практически лишившись возможности мыслить. Он шёл на автомате, как запрограммированный робот, с навязчивой осторожностью, медленно продвигаясь только вперёд.

«Видел бы меня сейчас Макс! Усох бы!» — промелькнуло в голове Алика, но улыбнуться он не смог, губы, насильно растянутые в скептическую улыбку, предательски задрожали и скривились.

Где-то вдалеке, в деревне завыла собака жалобно протяжно. Её вой напоминал вой волка в лучшем случае, или же вой собаки Баскервили, любимого Аликом произведения Конан Дойла, одного из его обожаемых писателей. Именно так выла собака Баскервили в фильме, снятом по этой увлекательной истории. Вой, первобытный, жуткий вой зверя, устремлялся к луне, разрезая пласты ночи пронизывающим страхом.

Ветка дерева, склоненного к тропинке, зацепила лицо Алика. Слишком сухая, шершавая листва для конца августа, слишком сухая. Собираясь снять рушник, Алик и в мыслях не допускал, что ему будет настолько жутко и дурно, как сейчас. Жуткий вой, преисполненный тоски, казалось, осязаемый в воздухе, буквально вгонял под кожу мальчика всепоглощающий, убийственный страх. Ему потерявшемуся от властвующего над ним страха, уже мерещились покойники, восставшие из могил, и мирно прогуливающиеся друг с другом, неумолимо двигающиеся к нему.

Алик хорошо помнил, четыре года назад, когда умер дедушка (папин восьмидесятипятилетний отец у них с супругой была разница в возрасте в десять лет), ему положили в гроб посох. Для того, чтобы дед мог (почему-то именно в первые дни, покуда не пройдет сорок дней со дня его смерти, и не улетит с земли на небо душа умершего) отгонять от себя покойников, явно намеревавшихся причинить дедушки зло. Может растерзать?! Посох надо было класть правильно, определенным концом к лицу, каким именно Алик не запомнил.

«На праздники, например на Пасху, на Троицу, на Родительскую субботу, усопшие встают из могил и ждут у ворот кладбища своих родных, приходящих их навестить! Они не могут перейти за ворота, но они видят нас и слышат, только мы их не можем видеть! Там другой мир и вечная жизнь существует! Люди, выжившие при клинической смерти, подтверждают это! Они видели…»

Не надо! Не надо сейчас вспоминать, что говорила мама! Нет только не сейчас! Нет! — но мысль упорно пульсировала, разрывая мозг.

« — Помнишь Алик, как мы вскрывали гроб дедушки, думая, что забыли положить посошок?!

— Мам, а если бы мы не положили посошок, дедушку бы разорвали мертвецы?!

— Да милый, да!

— Почему, ма?

— Не знаю, но так все говорят!

— Ма и ты…

— Положи яблоки на могилу Алик, дедушка тебя видит! Расскажи ему, что ты слушаешься маму, отлично играешь в хоккей и учишься без троек! Дедушка тебя видит! Его душа летает, и она вечно будет с нами! Это правда, Алик! Я тоже в юности сомневалась, но, когда умерла моя бабушка, твоя прабабушка, я поверила в жизнь после смерти, это, как параллельный мир, который мы просто не видим! Иного и быть не может, иначе жизнь всего живого, не была бы столь коротка, что ничего не успеть! А ведь есть же какая-то миссия у людей, появляющихся на земле! Непременно есть! Только мы её выполняем, проживая много жизней, которые попросту не помним! Мироздание мудрейшая штука!

— Ма, ты поверила. Почему ты это сделала? Ведь что-то случилось да?

— Не сейчас Алик! Тебе нужно подрасти! Не обижайся, я не в смысле возраста, просто сначала почитай серьезные книги на эту тему и… Лучше, если тебе удобнее, говори с дедушкой мысленно! Он всё поймет! Он теперь читает наши мысли, даже если мы далеко от него! Поговори с дедушкой мой хороший мальчик! Хороший мальчик…»

Ощущение страха возросло до физической боли, сдавливающей пересохшее горло Алика и сжимая грудь, не давало дышать. Ему казалось, что он кожей чувствует, как страх влезает в него, что что-то должно, непременно должно случиться. И это что-то или кто-то, что должно было вдруг появиться, находилось где-то здесь. Алик ощущал спиной, нахождение здесь вместе с ним, какого-то другого существа. Это невидимое Нечто притаилась во мраке ночи, тут рядом, почти вплотную с ним. Оно бесшумно дышало ему в спину, (а может, не дышало вовсе?) но кралось, не отставая ни на йоту, за ним по пятам. Его не было слышно, словно прятавшегося чудовища в компьютерных играх и поэтому в своей необнаруживаемости и неуязвимости, это неизвестное Нечто было в сто крат опаснее любого разбушевавшегося монстра.

Алик, постоянно спотыкаясь, то и дело нервно оглядывался. Но, за его спиной была лишь тьма, озаренная холодными, бездушными отблесками луны и чёрные, зловещие, таинственные тени. Алик, лихорадочно шаря взглядом по могильным холмам, старался не пропустить днём виденной могилы Барри. Потому что страх, с каждой секундой, всё сильнее и сильнее сковывал его. Ладони мальчика были уже не просто влажными, а мокрыми. Глядя на силуэты крестов, усугубляющие его панический ужас, Алик тщетно, изо всех сил, пытался успокоить себя:

— Ты не должен бояться, ты не должен поддаваться страху, ты же мужчина! — как заклинание шептал он беззвучно сам себе дрожащими, пересохшими губами, — Ты не должен бояться! Не должен! Трус ты этакий! Говнюк вшивый! Тоже мне крутой взрослый парень! Эй, ты опомнись и не обмочись! Ты обязан не бояться! Обязан справиться с этим!

Наконец-то, вот она могила с инициалами Барри, в быту именовавшимся Моргуновым Иваном Леонидовичем. Отблеск луны выхватил покосившейся, почерневший от времени крест. Лик красивого, безвременно скончавшегося парня, на холодном, керамическом овале. Точно такое же фото, как и в беседке… Грязный, полусгнивший, истрепанный ветрами рушник, убитой птицей, повисшей на сгорбленном кресте, на опавшей могиле. А у изголовья могилы… скромный букетик из шести свежих васильков.… В прошлый раз его тут не было.

Алик помнил точно, не было… А ещё старик, тогда днём на кладбище сетовал, что за могилой Барри, как умерла его мать, давно никто не ухаживает, и никто её не навещает. Могила была заросшей травой и… Сердце Алика со скоростью света ухнуло вниз. Какие там ощущения сопоставимые с катанием на американских горках! Его сердце не ушло в пятки, а стремительно провалилось в пятки, чтобы трепыхаться в конвульсиях на земле, как смертельно раненая птица.

Ему не надо было нагибаться, чтобы понять, что это именно васильки, а не другие какие-нибудь цветы. Бледный свет полной луны, давал Алику возможность видеть. Сколько он стоял, не дыша, он не помнил. Предельный страх парализовал его. На луну надвинулись облака. Неожиданно стало совсем темно. Алик протянул руку к рушнику, чёрному и страшному и… все мирские заботы исчезли. Он отключился, проваливаясь в небытие.

Придя в себя, он ощутил запах гнили и сырость земли, вдавившейся в поры лица. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в мокрую землю могилы. Откуда сырая земля на заросшей пожухлой травой могиле, когда уже месяц эта земля не ведала ни капли дождя?! Над его маленьким тельцем, нависал покосившейся крест. Чёрные облака прорезали луну, и мир вокруг заволакивали мрачные тени. Ещё он ощутил запах васильков, почти касавшихся его лица, но почему-то не мог определить, чем они пахнут. Он не знал, сколько прошло времени. Его рука сжимала грубоватую, шершавую ткань. Сухую ткань…

Едва в его сознании промелькнули отблески разума, как он, вскочив, словно распрямившаяся пружина, бросился бежать, что есть сил. Сначала он постоянно оглядывался, убегая, по сути, боком. Силуэт креста во тьме и… подобно эффекту в компьютерной графике «строб», наскакивал на него букет васильков. Алик на бегу пробовал зажмуриться, как это делали герои его любимых книг, но ничего не исчезло. В голове было пусто, как в огромном пустом чане. В черепе гулко, с каким-то зловещим эхом, отдавались его собственные прыжки. Мысль была только одна, исчезнуть.

Перед глазами, то и дело вставал рисованный портрет сухонькой старушки, виданный им ранее днём на её могиле. Алик не видел старуху, которая продавала им дом, но почему-то это портрет, искусно воссозданный художником, приковал тогда его взгляд, и заставил похолодеть его сердце. Тёплым солнечным днём, он стоял у могилы старухи, заледенев от холода, обуявшего его. Стоял словно завороженный, и смотрел, смотрел… Пожалуй, он ещё и слышал. Слышал, приглушенный, саркастический смех, идущий откуда-то из-под земли. Да, да, почти не улавливаемый смех, но он был. Алик мог поклясться, что слышал его. И если раньше он считал это плодом своего воображения, то теперь… теперь он был уверен, сам не зная почему, что, если он в своём безумном беге напорется на могилу старухи, ему конец.

Луна разорвала плен облаков и властно встала над бренной землёй. И Алик ощутил потребность, как можно скорее, не оглядываясь умчаться прочь отсюда. Он бежал, не разбирая дороги, перепрыгивая, словно дикий олень через могилы, надгробья, огибая памятники, спотыкаясь, падая, больно разбивая колени и раздирая в кровь руки. Но, моментально вскакивая мчался вперёд, вон из этого пропитанного гнилью и тленом, зловещего места. Крючковатые ветви деревьев хлестали его лицо, раздирая кожу. Крестовины мрачных крестов, свято охранявших покой умерших, тянули к нему свои деревянные руки, стремясь остановить его, проучить за дерзость вторжения, и оставить в своём мире, царстве тьмы и вечного покоя. Он бежал и бежал, жадно хватая ртом, ставший раскаленным воздух ночи. А за ним неотступно по пятам, мчалась дурная луна. Именно дурная.

Глава 6

Игра сделана

Он с нами, но его рядом нет! Витает где-то, в дебрях не земного мира… Скажи нам, когда это случилось? Скажи нам, где это было?

Клавдия встала рано. Она спала плохо, вернее вздремнув где-то примерно с десяти до полуночи, тем поверхностным сном, который не приносит отдыха, она проснулась и уже не смогла больше уснуть. Лёжа в постели и глядя на такую же, как и у неё деревянную сделанную ещё в СССР кровать напротив, она невольно поймала себя на мысли, что умиляется мирно посапывающей дочерью как тогда, когда Лика была малышкой. Как всегда, при ставшей уже частой бессонницей Клавдия рывками погружалась и всплывала в обрывочные воспоминания своего отнюдь несладкого прошлого.

«Зачем вы сделали это?! Зачем вы причинили такую нестерпимую мне боль?! Зачем?! За…» — навязчивая фраза из прошлого вертелась в её уставшем мозгу, причиняя жуткую боль, породив, всё усиливающую горькую, безысходную печаль.