- -
- 100%
- +
— Ка-а-ак стоишь? Где нога? Нога где? — закричал полковой командир с выражением страдания в голосе, еще человек за пять не доходя до Долохова, одетого в синеватую шинель.
Долохов медленно выпрямил согнутую ногу и прямо, своим светлым и наглым взглядом, посмотрел в лицо генерала.
— Зачем синяя шинель? Долой!... Фельдфебель! Переодеть его... дря... — Он не успел договорить.
— Генерал, я обязан исполнить приказания, но не обязан переносить... — поспешно сказал Долохов.
— Во фронте не разговаривать!... Не разговаривать, не разговаривать!...
— Не обязан переносить оскорбления, — громко, звучно договорил Долохов.
Глаза генерала и солдата встретились. Генерал замолчал, сердито оттягивая книзу тугой шарф.
— Извольте переодеться, прошу вас, — сказал он, отходя.
II.
— Едет! — закричал в это время махальный.
Полковой командир, покраснев, подбежал к лошади, дрожащими руками взялся за стремя, перекинул тело, оправился, вынул шпагу и с счастливым, решительным лицом, набок раскрыв рот, приготовился крикнуть. Полк встрепенулся, как оправляющаяся птица, и замер.
— Смир-р-р-на! — закричал полковой командир потрясающим душу голосом, радостным для себя, строгим в отношении к полку и приветливым в отношении к подъезжающему начальнику.
По широкой, обсаженной деревьями улице современного Краснодара, где автомобили мчатся по асфальту, едет высокая голубая венская коляска цугом. За ней скакают свита и конвой кроатов. Среди черных русских мундиров стоит австрийский генерал в белом мундире, выделяющемся среди остальных. Коляска останавливается у полка. Генерал Кутузов и австрийский генерал тихо обсуждают что-то, а Кутузов слегка улыбается. Он медленно спускает ногу с подножки, словно не замечая стаившихся вокруг людей.
Раздается крик команды, полк звенит и дрогнет, сделав на караул. В мертвой тишине слышится слабый голос главнокомандующего: «Здравья желаем, ваше го-го-го-го-ство!» И снова всё замолкает. Кутузов стоит на месте, пока полк движется; затем он идет рядом с белым генералом, пешком, сопутствуемый свитой.
По тому, как полковой командир салютует главнокомандующему, впиваясь в него глазами, вытягиваясь и подбираясь, как наклоненный вперед ходил за генералами по рядам, едва удерживая подрагивающее движение, при каждом слове и движении Кутузова — видно было, что он исполнял свои обязанности подчиненного еще с большим наслаждением, чем обязанности начальника. Полк, благодаря строгости и старательности полкового командира, был в прекрасном состоянии сравнительно с другими, приходившими в то же время к Браунау. Отсталых и больных было только 217 человек. И всё было исправно, кроме обуви.
Кутузов прошел по рядам, изредка останавливаясь и говоря по нескольку ласковых слов офицерам, которых он знал по турецкой войне, а иногда и солдатам. Поглядывая на обувь, он несколько раз грустно покачивал головой и указывал на нее австрийскому генералу с таким выражением, что как бы не упрекал в этом никого, но не мог не видеть, как это плохо. Полковой командир каждый раз при этом забегал вперед, боясь упустить слово главнокомандующего касательно полка.
Сзади Кутузова, в таком расстоянии, что всякое слабо произнесенное слово могло быть услышано, шли человек 20 свиты. Господа свиты разговаривали между собой и иногда смеялись. Ближе всех за главнокомандующим шел красивый адъютант — князь Болконский. Рядом с ним шел его товарищ Несвицкий, высокий штаб-офицер, чрезвычайно толстый, с добрым, улыбающимся красивым лицом и влажными глазами. Несвицкий едва удерживался от смеха, возбуждаемого черноватым гусарским офицером, шедшим подле него. Гусарский офицер, не улыбаясь, не изменяя выражения остановившихся глаз, с серьезным лицом смотрел на спину полкового командира и передразнивал каждое его движение. Каждый раз, как полковой командир вздрагивал и нагибался вперед, точно так же, точь-в-точь так же, вздрагивал и нагибался вперед гусарский офицер. Несвицкий смеялся и толкал других, чтобы они смотрели на забавника.
Кутузов медленно шел по улице, где тысячи глаз следили за ним. Он был окружён толпой военных и гражданских лиц, которые выглядывали из-за заборов и кустарников, словно ожидая чего-то важного.
Когда он подошёл к третьей роте, внезапно остановился. Свита, не предвидя этой паузы, невольно приблизилась к нему.
— А, Тимохин! — сказал Кутузов, узнав капитана с красным носом и пострадавшей за синюю шинель.
Тимохин вытянулся так прямым шагом, что казалось, он вот-вот сломается под давлением своего собственного тела. Полковой командир сделал замечание, но Тимохин вытянулся ещё больше, словно пытаясь угодить главнокомандующему. Кутузов понял его положение и быстро отвернулся, чтобы не давать капитану лишний стресс.
На изуродованном раной лице Кутузова пролетела незаметная улыбка.
— Храбрый офицер! — сказал он. — Ты доволен им? — спросил Кутузов у полкового командира.
Полковой командир, словно отражённый в зеркале, вздрогнул и шагнул вперёд, ответив:
— Очень доволен, ваше высокопревосходительство.
Кутузов улыбнулся и отошёл. Он продолжил:
— Мы все не без слабостей. У него была приверженность к Бахусу.
Полковой командир испугался, не виноват ли он в этом, и ничего не ответил. Офицер заметил лицо Тимохина с красным носом и подтянутым животом и так похоже передразнил его, что Несвицкий не мог удержать смеха. Кутузов обернулся. Видно было, что офицер мог управлять своим лицом как хотел: в ту минуту, когда Кутузов повернулся, он успел сделать гримасу и затем принять самое серьёзное, почтительное и невинное выражение.
Третья рота была последней. Кутузов задумался, припоминая что-то. Князь Андрей выступил из свиты и тихо сказал по-французски:
— Вы приказали напомнить о разжалованном Долохове в этом полку.
Кутузов спросил:
— Где тут Долохов?
Долохов, уже переодетый в солдатскую серую шинель, не дожидался вызова. Стройная фигура белокурого с ясными голубыми глазами выступила из строя и подошла к главнокомандующему.
— Претензия? — нахмурился Кутузов.
— Это Долохов, — сказал князь Андрей.
Кутузов ответил:
— А! Надеюсь, что этот урок тебя исправит. Служи хорошенько. Государь милостив. И я не забуду тебя, если ты заслужишь.
Голубые ясные глаза смотрели на Кутузова так же дерзко, как и на полкового командира, словно разрывая завесу условности, отделявшей главнокомандующего от солдата.
— Об одном прошу, ваше высокопревосходительство, — сказал Долохов своим звучным, твердым и неспешающим голосом. — Прошу дать мне случай загладить мою вину и доказать свою преданность государю императору и России.
Кутузов отвернулся. На его лице промелькнула та же улыбка глаз, что и в то время, когда он отвернулся от капитана Тимохина. Он поморщился, словно хотел выразить, что всё, о чём говорил Долохов, и всё, что мог сказать ему, он давно знает — это уже прискучило ему и совсем не то, что нужно. Кутузов отвернулся и направился к своей коляске.
Полк разобрался ротами и отправился к назначенным квартирам недалеко от Браунау, где надеялся переодеться и отдохнуть после трудных переходов.
— Вы на меня не претендуете, Прохор Игнатьич? — сказал полковой командир, объезжая двигавшуюся к месту 3-ю роту и подъезжая к шедшему впереди её капитану Тимохину. Лицо полкового командира выражало радость после успешного смотра.
— Служба царская... нельзя... другой раз во фронте оборвешь... Сам извинюсь первый, вы меня знаете... Очень благодарил! — И он протянул руку ротному.
— Помилуйте, генерал, да смею ли я! — отвечал капитан, краснея носом и улыбаясь, открывая недостаток двух передних зубов, выбитых прикладом под Измаилом.
— Да господину Долохову передайте, что я его не забуду, чтоб он был спокоен. Да скажите, пожалуйста, я всё хотел спросить, как себя ведет? И всё...
— По службе очень исправен, ваше превосходительство... но характер... — сказал Тимохин.
— А что̀, что характер? — спросил полковой командир.
— Находит, ваше превосходительство, днями, — говорил капитан, — то и умен, и учен, и добр. А то зверь. В Польше убил было жида, изволите знать...
— Ну да, ну да, — сказал полковой командир, — всё надо пожалеть молодого человека в несчастии. Ведь большие связи... Так вы того...
— Слушаю, ваше превосходительство, — сказал Тимохин, улыбкой давая чувствовать, что он понимает желания начальника.
— Ну да, ну да.
Полковой командир отыскал в рядах Долохова и придержал лошадь.
— До первого дела — эполеты, — сказал он ему.
Долохов оглянулся, ничего не сказал и не изменил выражения своего насмешливо-улыбающегося рта.
— Ну, вот и хорошо, — продолжал полковой командир. — Людям по чарке водки от меня, — прибавил он, чтобы солдаты слышали. — Благодарю всех! Слава Богу! — И он, обогнав роту, подъехал к другой.
— Что̀ ж, он, право, хороший человек, с ним служить можно, — сказал Тимохин субалтерну-офицеру, шедшему рядом.
— Одно слово, червонный!... (полкового командира прозвали червонным королём) — смеясь, сказал субалтерн-офицер.
Счастливое расположение духа начальства после смотра перешло и к солдатам. Рота шла весело. Со всех сторон переговаривались солдатские голоса.
— Как же сказывали, Кутузов кривой, об одном глазу?
— А то нет! Вовсе кривой.
— Не... брат, глазастее тебя. Сапоги и подвертки — всё оглядел...
— Как он, братец ты мой, глянет на ноги мне... ну! думаю...
— А другой-то австрияк, с ним был, словно мелом вымазан. Как мука, белый. Я чай, как амуницию чистят!
— Что́, Федешко!... — говорил он, когда начнутся наряды? Ты стоял ближе? Все говорили: сам Бунапарт стоит в Брунове!
— Бунапарт стоит! Дурак, что ли, лжет! Что не знает! Теперь Пруссию бунтует. Австрияк его усмиряет. Как он замирится, тогда и с Бунапартом война начнется. А то говорит: в Брунове Бунапарт стоит! То-то и оно, что дурак. Слушай лучше.
— Видишь черти квартирьеры! Пятая рота уже завернула в деревню, они кашу сварят, а мы еще до места не дойдем.
— Дай сухарика-то, черт.
— А табаку-то вчера дал? То-то, брат. Ну, на, Бог с тобой.
— Хоть бы привал сделали, а то еще верст пять пропрем не емши.
— То-то любо было, как немцы нам коляски подавали. Едешь, знай: важно!
— А здесь, братец, народ вовсе оголтелый пошел. Там всё как будто поляк был, всё русской короны; а нынче сплошной немец.
— Песенники вперед! — послышался крик капитана.
И перед ротой с разных рядов выбежало человек двадцать. Барабанщик-запевало обернулся лицом к песенникам, и, махнув рукой, затянул протяжную солдатскую песню: «Не заря ли, солнышко занималось...» и кончавшуюся словами: «То-то, братцы, будет слава нам с Кутузовым отцом...»
Оторвав по-солдатски эти последние слова и махнув руками, как будто он бросал что-то на землю, барабанщик, сухой и красивый солдат лет сорока, строго оглянул солдат-песенников и зажмурился. Потом, убедившись, что все глаза устремлены на него, он как будто осторожно приподнял обеими руками невидимую, драгоценную вещь над головой, подержал ее несколько секунд и вдруг отчаянно бросил:
Ах, вы сени мои, сени!
«Сени новые мои...», подхватили двадцать голосов, и ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резво выскочил вперед и пошел задом перед ротой, пошевеливая плечами и угрожая кому-то ложками. Солдаты, размахивая руками, шли просторным шагом, невольно попадая в ногу. Сзади роты послышались звуки колес, похрускиванье рессор и топот лошадей. Кутузов со свитой возвращался в город. Главнокомандующий дал знак, чтобы люди продолжали идти вольно, и на его лице и на всех лицах его свиты выразилось удовольствие при звуках песни, при виде пляшущего солдата и весело и бойко идущих солдат роты. Во втором ряду, с правого фланга, невольно бросался в глаза голубоглазый солдат Долохов, который особенно бойко и грациозно шел в такт песни и глядел на лица проезжающих с таким выражением, как будто он жалел всех, кто не шел в это время с ротой. Гусарский корнет из свиты Кутузова, передразнивавший полкового командира, отстал от коляски и подъехал к Долохову.
1813.
Гусарский корнет Иван Жерков одно время в Петербурге принадлежал к тому буйному обществу, которым руководил Аркадий Долохов. За границей Жерков встретил Долохова солдатом, но не счел нужным узнать его. Теперь, после разговора Кутузова с разжалованным, он с радостью старого друга обратился к нему:
— Друг сердечный, ты как? — сказал он при звуках песни, ровняя шаг своей лошади с шагом роты.
— Я как? — отвечал холодно Долохов, — как видишь.
Бойкая песня придавала особенное значение тону развязной веселости, с которой говорил Жерков, и умышленной холодности ответов Долохова.
— Ну, как ладишь с начальством? — спросил Жерков.
— Ничего, хорошие люди. Ты как в штаб затесался?
— Прикомандирован, дежурю.
Они помолчали.
«Выпускала сокола̀ да из правова рукава», говорила песня, невольно возбуждая бодрое, веселое чувство. Разговор их, вероятно, был бы другой, ежели бы они говорили не при звуках песни.
— Что́ правда, австрийцев побили? — спросил Долохов.
— А чорт их знает, говорят.
— Я рад, — отвечал Долохов коротко и ясно, как того требовала песня.
— Что́ ж, приходи к нам когда вечерком, фараон заложишь, — сказал Жерков.
— Или у вас денег много завелось?
— Приходи.
— Нельзя. Зарок дал. Не пью и не играю, пока не произведут.
— Да что́ ж, до первого дела...
— Там видно будет.
Опять они помолчали.
— Ты заходи, коли что̀ нужно, все в штабе помогут... — сказал Жерков.
Долохов усмехнулся.
— Ты лучше не беспокойся. Мне что́ нужно, я просить не стану, сам возьму.
— Да что́ ж, я так...
— Ну, и я так.
— Прощай.
— Будь здоров...
... И высоко, и далеко,
На родиму сторону...
Жерков тронул шпорами лошадь, которая раза три, горячась, перебила ногами, не зная, с какой начать, справилась и поскакала, обгоняя роту и догоняя коляску, тоже в такт песни.
III.
Возвратившись со стратегического совещания, Кутузов, сопутствуемый австрийским генералом, прошел в свой кабинет и, кликнув адъютанта, приказал подать себе некоторые бумаги, относившиеся до состояния приходивших войск, и письма, полученные от эрцгерцога Фердинанда, начальствовавшего передовой армией. Князь Андрей Болконский с требуемыми бумагами вошел в кабинет главнокомандующего. Перед разложенным на столе планом сидели Кутузов и австрийский член гофкригсрата.
— A!... — сказал Кутузов, оглядываясь на Болконского, как будто этим словом приглашая адъютанта подождать, и продолжал по-французски начатый разговор.
— Я говорю только одно, генерал, — начал Кутузов с приятным изяществом выражений и интонации, заставлявшими вслушиваться в каждое неторопливо-сказанное слово. Видно было, что Кутузов сам с удовольствием слушал себя. — Я говорю только одно: если бы дело зависело от моего личного желания, то воля Его Величества императора Франца давно была бы исполнена. Я давно уже присоединился бы к эрцгерцогу. И верьте моей чести, что для меня лично передать высшее начальство армии более мне сведущему и искусному генералу, какими так обильна Австрия, и сложить с себя всю эту тяжкую ответственность было бы отрадой. Но обстоятельства бывают сильнее нас, генерал.
Кутузов улыбнулся с таким выражением, как будто говорил: «Вы имеете полное право не верить мне, и даже мне совершенно всё равно, верите ли вы мне или нет, но вы не имеете повода сказать мне это. И в этом-то всё дело».
Австрийский генерал имел недовольный вид, но не мог не отвечать Кутузову в том же тоне.
— Напротив, — сказал он ворчливым и сердитым тоном, так противоречившим лестному значению произносимых слов. — Напротив, участие вашего превосходительства в общем деле высоко ценится Его Величеством; но мы полагаем, что настоящее замедление лишает славные русские войска и их главнокомандующих тех лавров, которые они привыкли пожинать в битвах. — закончил он видимо-приготовленную фразу.
Кутузов поклонился, не изменяя улыбки.
— А я так убежден и, основываясь на последнем письме, которым почтил меня эрцгерцог Фердинанд, предполагаю, что австрийские войска, под начальством столь искусного помощника, каковым является генерал Мак, теперь уже одержали решительную победу и не нуждаются более в нашей помощи. — сказал Кутузов.
Генерал нахмурился. Хотя и не было положительных известий о поражении австрийцев, но было слишком много обстоятельств, подтверждающих общие невыгодные слухи; и потому предположение Кутузова о победе австрийцев было весьма похоже на насмешку. Но Кутузов кротко улыбался, всё с тем же выражением, которое говорило, что он имеет право предполагать это. Действительно, последнее письмо, полученное им из армии Мака, извещало его о победе и о самом выгодном стратегическом положении армии.
— Дай-ка сюда это письмо, — сказал Кутузов, обращаясь к князю Андрею. — Вот видите сами, — и Кутузов, с насмешливою улыбкой на концах губ, прочел по-немецки австрийскому генералу следующее место из письма эрцгерцога Фердинанда: «Wir haben vollkommen zusammengehaltene Kräfte, nahe an 70 000 Mann, um den Feind, wenn er den Lech passirte, angreifen und schlagen zu können. Wir können, da wir Meister von Ulm sind, den Vortheil, auch von beiden Ufern der Donau Meister zu bleiben, nicht verlieren; mithin auch jeden Augенblick, wenn der Feind den Lech nicht passirte, die Donau übersetzen, uns auf seine Gommunikations-Linie werfen, die Donau unterhalb repassiren und dem Feinde, wenn er sich gegen unsere treue Allirte mit ganzer Macht wenden wollte, seine Absicht alsbald vereiteln. Wir werden auf solche Weise den Zeitpunkt, wo die Kaiserlich-Russische Armée ausgerüstet sein wird, muthig entgegenharren, und sodann leicht gemeinschaftlich die Möglichkeit finden, dem Feinde das Schicksal zubereiten, so er verdient».
Кутузов тяжело вздохнул, окончив этот период, и внимательно посмотрел на члена гофкригсрата.
— Но вы знаете, ваше превосходительство, мудрое правило, предписывающее предполагать худшее, — сказал австрийский генерал, видимо желая покончить с шутками и приступить к делу.
Он недовольно оглянулся на адъютанта.
— Извините, генерал, — перебил его Кутузов и тоже повернулся к князю Андрею. — Вот что́, мой любезный, возьми ты все донесения от наших лазутчиков у Козловского. Вот два письма от графа Ностица, вот письмо от его высочества эрцгерцога Фердинанда, вот еще, — сказал он, подавая ему несколько бумаг. — И из всего этого чистенько, на французском языке, составь memorandum, записочку, для видимости всех тех известий, которые мы о действиях австрийской армии имели. Ну, так-то, и представь его превосходительству.
Князь Андрей наклонил голову в знак того, что понял с первых слов не только то, что было сказано, но и то, что желал бы сказать ему Кутузов. Он собрал бумаги, и, отдав общий поклон, тихо шагая по ковру, вышел в приемную.
Несмотря на то, что еще не много времени прошло с тех пор, как князь Андрей оставил Россию, он много изменился за это время. В выражении его лица, в движениях, в походке почти не было заметно прежнего притворства, усталости и лени; он имел вид человека, не имеющего времени думать о впечатлении, какое он производит на других, и занятого делом приятным и интересным. Лицо его выражало больше довольства собой и окружающими; улыбка и взгляд его были веселее и привлекательнее.
Кутузов, которого он догнал еще в Польше, принял его очень ласково, обещал ему не забывать его, отличал от других адъютантов, брал с собою в Вену и давал более серьезные поручения. Из Вены Кутузов писал своему старому товарищу, отцу князя Андрея:
Князь Андрей сидел в приемной штаба Кутузова, устремив взгляд на стены покрытые картами и фотографиями героев войны. Его сын, Никита, был офицером, и его успехи уже начали приносить надежду. В бумагах лежала записка от командования: "Ваш сын, — писал он, — надеется быть офицером, из ряда выделяющимся по своим занятиям, твердости и исполнительности. Я считаю себя счастливым, имея под рукой такого подчиненного."
Князь Андрей имел две совершенно противоположные репутации в армии. Одни товарищи-сослуживцы восхищались его сыном и считали его особенным человеком; другие же не любили Никиту, видя в нем надутого и холодного офицера.
Выйдя из кабинета Кутузова, князь Андрей с бумагами подошел к дежурному адъютанту, Козловскому. Тот сидел у окна за книгой, погруженный в чтение.
— Ну что, князь? — спросил Козловский, не отрывая глаз от страницы.
— Приказано составить записку, почему нейдем вперед. — Андрей вздохнул и положил бумаги на стол.
— А почему?
Князь Андрей пожал плечами.
— Нет известия от Мака? — спросил Козловский.
— Нет.
— Ежели бы правда, что он разбит, так пришло бы известие. — Козловский закрыл книгу и поднялся со своего места.
Неожиданно в приемную вошел высокий австрийский генерал с резким немецким выговором. Он был одет в сюртук, на голове повязан черный платок, а на шее блестел орден Марии-Терезии.
— Генерал-аншеф Кутузов? — быстро проговорил генерал, оглядываясь по сторонам и не замедляя шага к двери кабинета.
— Генерал-аншеф занят, — сказал Козловский, торопливо подходя к генералу. — Как прикажете доложить?
Генерал презрительно оглянулся сверху вниз на невысокого Козловского.
— Генерал-аншеф занят, — спокойно повторил тот.
Лицо генерала нахмурилось, губы задрожали. Он вынул записную книжку, быстро начертил что-то карандашом, вырвал листок и отдал его Козловскому. Быстрыми шагами подошел к окну, бросил свое тело на стул и оглядел остальных в комнате, будто спрашивая: зачем они смотрят? Потом генерал поднял голову, вытянул шею, как будто намереваясь что-то сказать, но тотчас же начал напевать про себя странный звук.
Дверь кабинета отворилась, и на пороге показался Кутузов. Генерал с повязанной головой, как будто убегая от опасности, нагнувшись, сделал большие быстрые шаги к Кутузову.
— Vous voyez le malheureux Mack, — проговорил он сорвавшимся голосом.
Лицо Кутузова оставалось неподвижным несколько мгновений. Потом как волна пробежала по его лицу, лоб разгладился; он почтительно наклонил голову, закрыл глаза и пропустил Мака мимо себя. Затем сам за собой затворил дверь.
Слух, уже давно распространенный среди военного штаба, о разбитии австрийцев и сдаче всей их армии под Ульмом, оказывался справедливым. Через полчаса адъютанты начали разносить приказания по всем направлениям: скоро русские войска, до сих пор находившиеся в бездействии, должны были встретиться с неприятелем.
Князь Андрей был одним из немногих офицеров в штабе, который интересовался общим ходом военного дела. Увидев Мака и услышав подробности его гибели, он понял, что половина кампании проиграна, осознал трудность положения русских войск и живо представил себе то, что ожидает армию, и ту роль, которую ему придется сыграть в ней. Невольно он испытывал волнующее радостное чувство при мысли о посрамлении самонадеянной Австрии и о том, что через неделю, возможно, придется увидеть и принять участие в столкновении русских с французами, впервые после Суворова. Но он боялся гения Бонапарта, который мог оказаться сильнее всей храбрости русских войск, и вместе с тем не мог допустить позора для своего героя.
Взволнованный и раздраженный этими мыслями, князь Андрей пошел в свою комнату, чтобы написать отцу, которому он писал каждый день. Он сошелся в коридоре с своим сожителем Несвицким и шутником Жерковым; они, как всегда, чему-то смеялись.
— Что ты так мрачен? — спросил Несвицкий, заметив бледное лицо князя Андрея с блестящими глазами.
— Веселиться нечему, — ответил Болконский.
В то время как князь Андрей сошелся с Несвицким и Жерковым, с другой стороны коридора навстречу им шли Штраух, австрийский генерал, состоявший при штабе Кутузова для наблюдения за продовольствием русской армии, и член гофкригсрата, приехавшие накануне. По широкому коридору было достаточно места, чтобы генералы могли свободно разойтись с тремя офицерами; но Жерков, отталкивая рукой Несвицкого, запыхавшимся голосом проговорил:
— Идут!... идут!... посторонитесь, дорогу! пожалуйста, дорогу!
Генералы проходили с видом желания избавиться от утруждающих почестей. На лице шутника Жеркова выразилась вдруг глупая улыбка радости, которой он как будто не мог удержать.
— Ваше превосходительство, — сказал он по-немецки, выдвигаясь вперед и обращаясь к австрийскому генералу. — Имею честь поздравить.
Он наклонил голову и неловко, как дети, которые учатся танцовать, стал расшаркиваться то одной, то другой ногой.
Генерал, член гофкригсрата, строго оглянулся на него; но, заметив серьезность глупой улыбки, не мог отказать в минутном внимании. Он прищурился, показывая, что слушает.
— Имею честь поздравить, генерал Мак приехал, совсем здоров, только немного тут зашибся, — прибавил он, сияя улыбкой и указывая на свою голову.