- -
- 100%
- +
Генерал нахмурился, отвернулся и пошел дальше.
— Gott, wie naiv! — сердито сказал он, отойдя несколько шагов.
Несвицкий с хохотом обнял князя Андрея, но Болконский, еще более побледнев и с злобным выражением на лице, оттолкнул его и обратился к Жеркову. То нервное раздражение, в которое его привели вид Мака, известие об его поражении и мысли о том, что ждет русскую армию, нашли себе исход в озлоблении на неуместную шутку Жеркова.
— Если вы, милостивый государь, — заговорил он пронзительно с легким дрожанием нижней челюсти, — хотите быть шутом, то я вам в этом не могу воспрепятствовать; но объявляю вам, что если вы осмелитесь другой раз скоморошничать в моем присутствии, то я вас научу, как вести себя.
Несвицкий и Жерков так были удивлены этим выходкой, что молча, раскрыв глаза, смотрели на Болконского.
— Что ж, я поздравил только, — сказал Жерков.
— Я не шучу с вами, извольте молчать! — крикнул Болконский и, взяв за руку Несвицкого, пошел прочь от Жеркова, не нашедшегося, что ответить.
— Ну, что ты, братец, — успокоивая сказал Несвицкий.
— Как что? — заговорил князь Андрей, останавливаясь от волнения. — Да ты пойми, что мы, или офицеры, которые служим своему царю и отечеству и радуемся общему успеху и печалимся об общей неудаче, или мы лакеи, которым дела нет до господского дела. — Он как будто закреплял свое мнение фразой: — Quarante mille hommes massacrés et l’armée de nos alliés détruite, et vous trouvez là le mot pour rire, — сказал он, выговаривая это слово с французским акцентом. — C’est bien pour un garçon de rien, comme cet individu, dont vous avez fait un ami, mais pas pour nous, pas pour nous.
— Мальчишкам только можно так забавляться, — прибавил князь Андрей по-русски, заметив, что Жерков мог еще слышать его.
Он подождал, не ответит ли что-нибудь корнет. Но корнет повернулся и вышел из коридора.
IV.
Гусарский Павлоградский полк стоял в двух километрах от Браунау. Эскадрон, в котором юнкером служил Николай Ростов, находился в немецкой деревне Зальценек. Эскадронному командиру, ротмистру Денисову, известному всей кавалерийской дивизии под именем Васьки Денисова, была отведена лучшая квартира в деревне. Юнкер Ростов с тех самых пор, как он догнал полк в Польше, жил вместе с эскадронным командиром.
11 октября, в тот самый день, когда в главной квартире всё было поднято на ноги известием о поражении Мака, в штабе эскадрона походная жизнь спокойно шла по-старому. Денисов, проигравший всю ночь в карты, еще не приходил домой, когда Ростов, рано утром, верхом, вернулся с фуражировки. Ростов в юнкерском мундире подъехал к крыльцу, толкнув лошадь, гибким, молодым жестом скинул ногу, постоял на стремени, как будто не желая расстаться с лошадью, наконец, спрыгнул и крикнул вестового.
— А, Бондаренко, друг сердечный, — проговорил он бросившемуся стремглав к его лошади гусару. — Вы выводи, дружок, — сказал он с тою братскою, веселою нежностью, с которой обращаются со всеми хорошие молодые люди, когда они счастливы.
— Слушаю, ваше сиятельство, — отвечал хохол, встряхивая головой.
— Смотри же, выводи хорошенько!
Глава 109
Рядом с ним стоял другой гусар, тоже направляясь к своей лошади. Бондаренко уже успел перекинуть поводья трензеля. Видно было, что юнкер был не против помочь своему товарищу, ведь он давал хорошо на водку и мог получить выгоду от такого дела.
Ростов погладил лошадь по шее, потом по крупу и остановился на крыльце.
«Славно! Такая будет лошадь!» — сказал он сам себе, улыбнувшись и придерживая саблю. Он взбежал на крыльцо, погромыхивая шпорами.
Хозяин-немец, в фуфайке и колпаке, с вилами, которыми он вычищал навоз, выглянул из коровника. Лицо немца вдруг просветлело, как только он увидел Ростова.
«Прекрасно! Здорово утро! Прекрасно! Здорово утро!» — повторял он, находясь в явном удовольствии от приветствия молодого человека.
— Ты уже на работе? — сказал Ростов с радостной и братской улыбкой, которая не сходила с его оживленного лица. — Высокие австрийцы! Высокие русские! Царю Александру слава!
Немец засмеялся, вышел совсем из двери коровника, сдернул колпак и, взмахнув им над головой, закричал:
— И весь мир на высоте!
Ростов сам так же, как немец, взмахнул фуражкой над головой и, смеясь, закричал: «И да здравствует весь мир!»
Хотя не было никакой причины к особенной радости ни для немца, вычищавшего свой коровник, ни для Ростова, ездившего со взводом за сеном, оба человека эти с счастливым восторгом и братской любовью посмотрели друг на друга, потрясли головами в знак взаимной любви и улыбаясь разошлись — немец в коровник, а Ростов в избу, которую занимал с Денисовым.
— Барин? — спросил он у Лаврушки, известного всему полку плута-лакея Денисова.
— С вечера не бывали. Верно, проигрались, — отвечал Лаврушка. — Уж я знаю, коли выиграют, рано придут хвастаться, а коли до утра нет, значит, продулись, — сердитые придут. Кофею прикажете?
— Давай, давай.
Через десять минут Лаврушка принес кофею.
— Идут! — сказал он, — теперь беда.
Ростов заглянул в окно и увидел возвращающегося домой Денисова. Денисов был маленький человечек с красным лицом, блестящими черными глазами, черными взлохмаченными усами и волосами. На нем был расстегнутый ментик, спущенные в складках широкие чикчиры, и на затылке была надета смятая гусарская шапочка. Он мрачно, опустив голову, приближался к крыльцу.
— Лаврушка, — закричал он картавя на р, громко и сердито. — Ну, снимай, болван!
— Да я и так снимаю, — отвечал голос Лаврушки.
— А! ты уж встал, — сказал Денисов, входя в комнату.
— Давно, — сказал Ростов, — я уже за сеном сходил и видел фрейлен Матильду.
— Вот как! А я продулся, брат, вчера, как сукин сын! — закричал Денисов. — Такого несчастья! такого несчастья!... Как ты уехал, так и пошло. Эй, чаю!
Денисов, сморщившись, как бы улыбаясь и выказывая свои короткие крепкие зубы, начал обеими руками с короткими пальцами лохматить, как лес, взбитые черные, густые волосы.
— Черт меня дернул идти к этой крысе, — говорил он, растирая лоб и лицо руками. — Ни одной карты не дал, ни одной.
Денисов взял подаваемую ему закуренную трубку, сжал в кулаке и, рассыпая огонь, ударил ею по полу, продолжая кричать:
— Семпель даст, пароль бьет; семпель даст, пароль бьет.
Он разбил трубку и бросил ее. Потом помолчал и вдруг весело взглянул на Ростова своими блестящими черными глазами.
— Хоть бы женщины были. А то тут, кроме как пить, делать нечего. Хоть бы драться скорее...
— Эй, кто там? — обратился он к двери, услышав остановившиеся шаги толстых сапог с бряцанием шпор и почтительное покашливание.
— Вахмистр! — сказал Лаврушка.
Денисов сморщился еще больше.
— Скверно, — проговорил он, бросая кошелек с несколькими золотыми. — Ростов, сочти, голубчик, сколько там осталось, да сунь кошелек под подушку, — сказал он и вышел к вахмистру.
Ростов взял деньги и машинально, откладывая и ровняя кучками старые и новые золотые, стал считать их.
— А! Телянин! Здорово! Вздули меня вчера, — послышался голос Денисова из другой комнаты.
— У кого? У Быкова, у крысы?... Я знал, — сказал другой тоненький голос, и вслед за тем вошел поручик Телянин, маленький офицер того же эскадрона.
Ростов кинул кошелек под подушку и пожал протянутую ему маленькую влажную руку. Телянин был перед походом переведен из гвардии. Он держал себя очень хорошо в полку, но его не любили, а Ростов особенно не мог преодолеть или скрыть своего беспричинного отвращения к этому офицеру.
— Ну, что, молодой кавалерист, как вам мой Грачик служит? — спросил он. (Грачик была верховая лошадь, подъездок, проданная Теляниным Ростову.)
Поручик никогда не смотрел в глаза человеку, с кем говорил; глаза его постоянно перебегали с одного предмета на другой.
— Я видел, вы нынче проехали...
— Да ничего, конь добрый, — отвечал Ростов, несмотря на то, что лошадь эта, купленная им за 700 рублей, не стоила и половины этой цены. — Припадать стала на левую переднюю... — прибавил он.
— Треснуло копыто! Это ничего. Я вас научу, покажу, заклепку какую положить.
— Да, покажите пожалуйста, — сказал Ростов.
— Покажу, покажу, это не секрет. А за лошадь благодарить будете.
— Так я велю привести лошадь, — сказал Ростов, желая избавиться от Телянина, и вышел, чтобы велеть привести лошадь.
В сенях Денисов, с трубкой, скорчившись на пороге, сидел перед вахмистром, который что-то докладывал. Увидев Ростова, Денисов сморщился и, указывая через плечо большим пальцем в комнату, где сидел Телянин, поморщился и с отвращением тряхнулся.
— Ох, не люблю молодца, — сказал он, не стесняясь присутствием вахмистра.
Ростов пожал плечами, как будто говоря: «И я тоже, да что делать!» и, распорядившись, вернулся к Телянину.
2182.
Ростов вошел в комнату и вздохнул: «Бывают же такие противные лица».
— Велели привести лошадь? — спросил Телянин, вставая и небрежно оглядываясь.
— Велели.
— Давай сами. Я ведь зашел только проверить, получил Денисов приказ?
— Нет еще. А куда ты направляешься?
— Хотел показать молодому человеку, как ковать лошадь, — ответил Телянин.
Они вышли на крыльцо и направились в конюшню. Поручик показал, как делать заклепку, и ушел к себе.
Когда Ростов вернулся, на столе стояла бутылка водки и лежала колбаса. Денисов сидел перед компьютером, отвечая на электронные письма. Он мрачно посмотрел в лицо Ростову.
— Пишу, — сказал он.
Денисов облокотился на стол и, видимо, стремясь быстрее выразить свои мысли словами, начал рассказывать о своем проекте.
— Ты знаешь, друг, — начал он. — Мы спим, пока не любим. Мы дети праха... а полюбим — и ты Бог, чистый как в первый день созданья... Это еще кто? Гони его к черту. Некогда! — крикнул он на Лаврушку, который без колебаний подошел к нему.
— Да кому ж быть? Сами велели. Вахмистр за деньгами пришел.
Денисов поморщился и хотел что-то сказать, но замолчал.
— Скверно дело, — пробормотал он про себя. — Сколько там денег в кошельке осталось? — спросил он у Ростова.
— Семь новых и три старых.
— Ах, скверно! Ну что стоишь, чучело, пошли вахмистра! — крикнул Денисов на Лаврушку.
— Пожалуйста, Денисов, возьми у меня денег, ведь у меня есть, — сказал Ростов краснея.
— Не люблю у своих занимать, не люблю, — проворчал Денисов.
— А ежели ты у меня не возьмешь денег по-товарищески, ты меня обидишь. Право, у меня есть, — повторил Ростов.
— Да нет же.
И Денисов подошел к кровати, чтобы достать кошелек из-под подушки.
— Ты куда положил, Ростов?
— Под нижнюю подушку.
— Да нету.
Денисов скинул обе подушки на пол. Кошелька не было.
— Вот чудо-то!
— Постой, ты не уронил ли? — сказал Ростов, по одной поднимая подушки и вытрясая их.
Он скинул и отряхнул одеяло. Кошелька не было.
— Уж не забыл ли я? Нет, я еще подумал, что ты точно клад под голову кладешь, — сказал Ростов. — Я тут положил кошелек. Где он? — обратился он к Лаврушке.
— Я не входил. Где положили, там и должен быть.
— Да нет.
— Вы всё так, бросите куда, да и забудете. В карманах-то посмотрите.
— Нет, коли бы я не подумал про клад, — сказал Ростов, — а то я помню, что положил.
Лаврушка перерыл всю постель, заглянул под нее, под стол, перерыл всю комнату и остановился посреди комнаты. Денисов молча следил за движениями Лаврушки и, когда Лаврушка удивленно развел руками, говоря, что нигде нет, он оглянулся на Ростова.
— Ростов, ты не школьник...
— Ну, ты, чертовка, поворачивайся, ищи! — внезапно закричал Денисов, побагровев и с угрожающим жестом бросаясь на лакея. — Чтоб был кошелек, а то запорю! Всех запорю!
Ростов обходил взглядом Денисова, застегивал куртку, подстегнул саблю и надел фуражку.
— Я тебе говорю, чтоб был кошелек, — кричал Денисов, тряся за плечи денщика и толкая его об стену.
— Денисов, оставь его; я знаю, кто взял, — сказал Ростов, подходя к двери и не поднимая глаз.
Денисов остановился, подумал и, видимо поняв то, на что намекал Ростов, схватил его за руку.
— Вздор! — закричал он так, что жилы, как веревки, надулись у него на шее и лбу. — Я тебе говорю, ты с ума сошел, я этого не позволю. Кошелек здесь; спущу шкуру с этого мерзавца, и будет здесь.
— Я знаю, кто взял, — повторил Ростов дрожащим голосом и пошел к двери.
— А я тебе говорю, не смей этого делать, — закричал Денисов, бросаясь к юнкеру, чтобы удержать его.
Но Ростов вырвал свою руку и с такой злобой, как будто Денисов был величайший враг его, прямо и твердо устремил на него глаза.
— Ты понимаешь ли, что говоришь? — сказал он дрожащим голосом. — Кроме меня никого не было в комнате. Стало быть, если не то...
Он не мог договорить и выбежал из комнаты.
— Ах, черт с тобой и со всеми, — были последние слова, которые слышал Ростов.
Ростов пришел на квартиру Телянина.
— Барина дома нет, в штаб уехали, — сказал ему денщик Телянина. — Или что случилось? — добавил денщик, удивляясь расстроенному лицу юнкера.
— Нет, ничего.
— Немного не застали, — сказал денщик.
Штаб находился в трех километрах от Зальценека. Ростов, не заходя домой, взял лошадь и поехал в штаб. В деревне, занимаемой штабом, был трактир, посещаемый офицерами. Ростов приехал в трактир; у крыльца он увидел лошадь Телянина.
Во второй комнате трактира сидел поручик за блюдом сосисок и бутылкой вина.
— А, и вы заехали, юноша, — сказал он, улыбаясь и высоко поднимая брови.
— Да, — сказал Ростов, как будто выговорить это слово стоило большого труда, и сел за соседний стол.
Оба молчали; в комнате сидели два немца и один русский офицер. Все молчали, и слышались звуки ножей о тарелки и чавканье поручика. Когда Телянин кончил завтрак, он вынул из кармана двойной кошелек, изогнутыми кверху маленькими белыми пальцами раздвинул кольца, достал золотые монеты и, приподняв брови, отдал деньги слуге.
— Пожалуйста, поскорее, — сказал он.
Золотые монеты были новые. Ростов встал и подошел к Телянину.
— Позвольте посмотреть мне кошелек, — сказал он тихим, чуть слышным голосом.
С бегающими глазами, но всё поднятыми бровями Телянин подал кошелек.
— Да, хорошенький кошелек... Да... да... — сказал он и вдруг побледнел. — Посмотрите, юноша, — прибавил он.
Ростов взял в руки кошелек и посмотрел на него, затем на деньги, которые были в нем, и на Телянина. Поручик оглядывался кругом, по своей привычке и, казалось, вдруг стал очень веселым.
— Когда будем в Вене, всё там оставлю, а теперь и деваться некуда в этих дрянных городках, — сказал он. — Ну, давайте, юноша, я пойду.
Ростов молчал.
— А вы что ж? тоже позавтракать? Порядочно кормят, — продолжил Телянин. — Давайте же.
Он протянул руку и взялся за кошелек. Ростов выпустил его. Телянин взял кошелек и стал опускать в карман брюк, и, брови его небрежно поднялись, а рот слегка раскрылся, как будто он говорил: «да, да, кладу в карман свой кошелек, и это очень просто, и никому до этого дела нет».
— Ну, что ж, юноша? — сказал он, вздохнув и из-под приподнятых бровей взглянув в глаза Ростова. Какой-то свет глаз с быстротою электрической искры перебежал из глаз Телянина в глаза Ростова и обратно, обратно и обратно, всё в одно мгновение.
— Подите сюда, — проговорил Ростов, хватая Телянина за руку. Он почти притащил его к окну. — Это деньги Денисова, вы их взяли... — прошептал он ему над ухом.
— Что ж?... Что ж?... Как вы смеете? Что ж?... — проговорил Телянин.
Но эти слова звучали жалобным, отчаянным криком и мольбой о прощении. Как только Ростов услыхал этот звук голоса, с души его свалился огромный камень сомнения. Он почувствовал радость и в то же мгновение стало жалко несчастного, стоявшего перед ним человека; но надо было до конца довести начатое дело.
— Здесь люди Бог знает что могут подумать, — бормотал Телянин, схватывая фуражку и направляясь в небольшую пустую комнату. — Надо объясниться...
— Я это знаю, и я это докажу, — сказал Ростов.
— Я...
Испуганное, бледное лицо Телянина начало дрожать всеми мускулами; глаза всё так же бегали, но где-то внизу, не поднимаясь до лица Ростова, и послышались всхлипывания.
— Граф!... Не губите молодого человека... Вот эти несчастные деньги, возьмите их... — Он бросил их на стол. — У меня отец; старик, мать...
Ростов взял деньги, избегая взгляда Телянина, и, не говоря ни слова, пошел из комнаты. Но у двери он остановился и вернулся назад.
— Боже мой, — сказал он со слезами на глазах, — как вы могли это сделать?
— Граф, — сказал Телянин, приближаясь к юнкеру.
— Не трогайте меня, — проговорил Ростов, отстраняясь. —
— Ежели вам нужда, возьмите эти деньги. — Он швырнул ему кошелек и выбежал из трактира.
V.
Вечером того же дня на квартире Денисова шел оживленный разговор офицеров эскадрона.
— А я говорю вам, Ростов, что вам надо извиниться перед полковым командиром, — говорил, обращаясь к пунцово-красному, взволнованному Ростову, высокий штаб-ротмистр Кирстен. У него были седеющие волосы и огромные усы.
Штаб-ротмистр Кирстен был два раза разжалован в солдаты за дела чести и два раза выслуживался.
— Я никому не позволю себе говорить, что я лгу! — вскрикнул Ростов. — Он сказал мне, что я лгу, а я сказал ему, что он лжет. Так с тем и останется. На дежурство может меня назначать хоть каждый день и под арест сажать, а извиняться никто не заставит, потому что ежели он, как полковой командир, считает недостойным себя дать мне удовлетворение, так...
— Да вы подождите, товарищ полковник; вы послушайте меня, — перебил штаб-ротмистр своим басистым голосом, спокойно разглаживая свои длинные усы. — Вы говорили с офицерами о том, что один из них украл...
— Я не виноват, что разговор зашел при других офицерах. Может быть, не надо было говорить при них, но я не дипломат. Я хотел стать гусаром, думал, что здесь не нужно тонкостей, а он мне говорит, что я лгу... Так пусть даст мне удовлетворение...
— Это всё хорошо, никто не думает, что вы трус, да в этом нет смысла. Спросите у Денисова, похоже это на что-нибудь, чтобы юнкер требовал удовлетворения у полкового командира?
Денисов, закусив ус, с мрачным видом слушал разговор, явно не желая вступать в него. На вопрос штаб-ротмистра он отрицательно покачал головой.
— Вы говорили с офицерами о том, что один из них украл, — продолжал штаб-ротмистр. — Богданыч вас осадил.
— Не осадил, а сказал, что я неправду говорю.
— Ну да, и вы наговорили ему глупостей, и надо извиниться.
— Ни за что́! — крикнул Ростов.
— Не думал я этого от вас, — серьезно и строго сказал штаб-ротмистр. — Вы не хотите извиниться, а вы товарищ полковник, не только перед ним, но и перед всем полком, перед всеми нами, вы кругом виноваты. А вот как: кабы вы подумали да посоветовались, как обойтись с этим делом, а то вы прямо, да при офицерах, и бухнули. Что́ теперь делать полковому командиру? Надо отдать под суд офицера и замарать весь полк? Из-за одного негодяя весь полк осрамить? Так, что́ ли, по-вашему? А по-нашему, не так. И Богданыч молодец, он вам сказал, что вы неправду говорите. Неприятно, да что́ делать, товарищ полковник, сами наскочили. А теперь, как дело хотят замять, так вы из-за фанаберии какой-то не хотите извиниться, а хотите всё рассказать. Вам обидно, что вы подежурите, да что вам извиниться перед старым и честным офицером! Какой бы там ни был Богданыч, а всё честный и храбрый, старый полковник, так вам обидно; а замарать полк вам ничего? — Голос штаб-ротмистра начинал дрожать. — Вы, товарищ полковник, в полку без году неделя; нынче здесь, завтра перешли куда в адъютантики; вам наплевать, что́ говорить будут: «между Павлоградскими офицерами воры!» А нам не всё равно. Так, что ли, Денисов? Не всё равно?
Денисов всё молчал и не шевелился, изредка взглядывая своими блестящими, черными глазами на Ростова.
— Вам своя фанаберия дорога́, извиниться не хочется, — продолжал штаб-ротмистр, — а нам, старикам, как мы выросли, да и умереть, Бог даст, приведется в полку, так нам честь полка дорога, и Богданыч это знает. Ох, как дорога, товарищ полковник! А это нехорошо, нехорошо! Там обижайтесь или нет, а я всегда правду-матку скажу. Нехорошо!
И штаб-ротмистр встал и отвернулся от Ростова.
— Правда, чорт возьми! — закричал, вскакивая, Денисов. — Ну, Ростов, ну!
Ростов, краснея и бледнея, смотрел то на одного, то на другого офицера.
— Нет, господа, нет... вы не думайте... я очень понимаю, вы напрасно обо мне так думаете... я.. для меня... я за честь полка... да что? Это на деле я покажу, и для меня честь знамени... ну, всё равно, правда, я виноват! — Слезы стояли у него в глазах. — Я виноват, кругом виноват! Ну, что вам еще?
— Вот это так, граф, — повернувшись, крикнул штаб-ротмистр, ударяя его большим рукавиным по плечу.
— Я тебе говорю, — закричал Денисов, — он малый славный.
— Так-то лучше, граф, — повторил штаб-ротмистр, как будто за его признание начиная величать его титулом. — Подите и извинитесь, ваше сиятельство, да-с.
— Господа, всё сделаю, никто от меня слова не услышит, — умоляющим голосом проговорил Ростов, — но извиниться не могу, ей Богу, не могу, как хотите! Как я буду извиняться, точно маленький, прощенья просить?
Денисов засмеялся.
— Вам же хуже. Богданыч злопамятен, поплатитесь за упрямство, — сказал Кирстен.
— Ей Богу, не упрямство! Я не могу вам описать, какое чувство, не могу...
— Ну, ваша воля, — сказал штаб-ротмистр. — Что же, мерзавец-то этот куда делся? — спросил он у Денисова.
— Сказался больным, завтра велено приказом исключить, — проговорил Денисов.
— Это болезнь, иначе нельзя объяснить, — сказал штаб-ротмистр.
— Уж там болезнь не болезнь, а не попадайся он мне на глаза — убью! — кровожадно прокричал Денисов.
В комнату вошел Жерков.
— Ты как? — обратились вдруг офицеры к вошедшему.
— Поход, господа. Мак в плен сдался и с армией, совсем.
— Врешь!
— Сам видел.
— Как? Мака живого видел? С руками, с ногами?
— Поход! Поход! Дать ему бутылку за такую новость. Ты как же сюда попал?
— Опять в полк выслали, за чорта, за Мака. Австрийский генерал пожаловался. Я его поздравил с приездом Мака... Ты что, Ростов, точно из бани?
— Тут, брат, у нас такая каша второй день.
Вошел полковой адъютант и подтвердил известие, привезенное Жерковым. На завтра велено было выступать.
— Поход, господа!
— Ну, и слава Богу, засиделись.
VI.
Кутузов отступил к Вене, уничтожая за собой мосты на реках Инне (в Браунау) и Трауне (в Линце). 23 октября русские войска переходили реку Энс. Русские обозы, артиллерия и колонны войск в середине дня тянулись через город Энс, по сю и по ту сторону моста.
День был теплый, осенний и дождливый. Просторная перспектива, открывавшаяся с возвышения, где стояли русские батареи защищавшие мост, то внезапно затягивалась косым занавесом дождя, то расширялась. При свете солнца далеко и ясно становились видны предметы, словно покрытые лаком. Виднелся городок под ногами с белыми домами и красными крышами, собором и мостом, по обеим сторонам которого толпились массы русских войск. На повороте Дуная виднелись суда, остров и замок с парком, окруженный водами впадения Энса в Дунай. Левый скалистый берег Дуная, покрытый сосновым лесом, тянулся далеко впереди, с таинственной далью зеленых вершин и голубеющими ущельями. Башни монастыря выделялись из-за соснового леса, казавшегося нетронутым и диким, а далеко впереди на горе, по ту сторону Энса, виднелись разъезды неприятеля.
Между орудиями, на высоте, стоял генерал Альберт с свитским офицером, рассматривавший местность через телескоп. Несколько позади сидел на хоботе орудия Николай Свиридов, посланный от главнокомандующего к ариергарду. Казак, сопутствовавший Николаю, подал сумочку и фляжку, и Николай угощал офицеров пирожками и настоящим доппелькюмелем. Офицеры радостно окружили его, кто на коленях, кто сидя по-турецки на мокрой траве.
— Да, не дурак был этот австрийский князь, что тут замок выстроил. Славное место. Что же вы не едите, господа? — говорил Николай.
— Покорно благодарю, генерал, — отвечал один из офицеров, с удовольствием разговаривая с таким важным штабным чином. — Прекрасное место. Мы мимо самого парка проходили, двух оленей видели, и дом какой чудесный!
— Посмотрите, генерал, — сказал другой, которому очень хотелось взять еще пирожок, но совестно было, и который поэтому притворялся, что он оглядывает местность, — посмотрите-ка, уж забрались туда наши пехотные. Вон там, на лужку, за деревней, трое тащат что-то. Они проберут этот дворец, — сказал он с видимым одобрением.