- -
- 100%
- +
Княжна задумчиво улыбнулась, её лицо, освещённое лучистыми глазами, совершенно преобразилось. Вдруг она приподнялась и, тяжело ступая, перешла к столу. Вытащив бумагу, рука её быстро начала писать:
«Пьер,
Мне кажется, я понимаю всё хуже и хуже эти дела с завещаниями и наследствами. Но то, что знаю я, так это то, как из обычного парня, которого мы все знали как Пьер, он превратился в Безухова и стал владельцем одной из самых крупных российскихfortune. С тех пор меня развлекает наблюдение за изменениями в тоне и манерах матерей с дочерьми на выданье и девушек самих, которые к нему относятся. Этот парень всегда казался мне бедняком. Но последние два года нас угощают невестами, которых мы не знаем, а Москваский свадебный фурор делает меня Безуховой.
Кстати, недавно тётя Анна Михайловна открыла мне в тайне план вашего брака. Речь идёт о сыне Басилия, Анатоле, которого хотят выдать замуж за богатую и престижную невесту. И на вас упал выбор родителей. Я не знаю, как вы к этому отнесёте, но считаю своим долгом предупредить вас. Говорят, что он очень красивый и неприятный человек; это всё, что я смогла узнать о нём.
Но хватит болтовни. Закончив второй лист, мама меня вызывает к обеду у Апраксиных. Прочитайте тот загадочный томик, который я вам отправила — он сейчас в моде. Хотя некоторые вещи там трудны для понимания обычным людям, это замечательная книга, которая успокаивает и поднимает дух. До свидания. С уважением к вашему отцу и с почтением к Марии Ильинне. Я вас обнимаю так, как люблю.
Жюли».
П. С. Напишите мне о вашем брате и его очаровательной жене.
Дорогая и прекрасная подруга.
Ваше письмо от 13 числа вызвало во мне большую радость. Вы любите меня все так же, моя поэтичная Юлия? Говорите вы о том, что тоска по отсутствующему не оказала на вас такого влияния, как обычно. Вы жалуетесь на эту тоску — а что скажу я, если бы мне пришлось лишиться всех близких? Ах, если бы у нас не было религии для того, чтобы утешаться, жизнь была бы слишком мрачной. Почему вы думаете, что я смотрю на вас суровым взглядом, когда говорите о своих чувствах к молодому человеку? С точки зрения этики я строга только к себе. Я понимаю такие чувства у других и не осуждаю их, если сама никогда их не испытывала. Мне кажется, что христианское любовь, любовь к ближнему, любовь даже к врагам — это более достойная, нежная и красивая вещь, чем те чувства, которые могут внушить молодому человеку с красивыми глазами вашей поэтической и любящей душе.
Мы получили известие о смерти Безухова раньше вашего письма, и отец был очень расстроен. Он говорил, что это был последний представитель великого века, а теперь его очередь пришла; но он постарается сделать все возможное, чтобы его время пришло как можно позже. Боже упаси нас от такого страшного несчастья! Я не могу согласиться с вашим мнением о Пьере, которого знал в детстве. Он всегда казался мне человеком с прекрасным сердцем, и это качество я ценю больше всего в людях. А вот его наследство и роль Базилия Принца в этом – очень печально для обоих. Ох! дорогая подруга, слово нашего Всевышнего, что легче камню проникнуть через игольное ушко, чем богатому войти в Царствие Небесное, – это страшно правда; я сочувствую Базилию и еще больше Пьере. Так молодой и обремененный этой богатством, сколько искушений он не встретит! Если бы меня спросили, что я хотела бы больше всего на свете, то это было бы быть беднее самого бедного нищего. Спасибо тебе огромное, дорогая подруга, за книгу, которую ты мне прислала, она здесь вызывает настоящий ажиотаж. Однако, если ты говоришь, что среди нескольких хороших вещей есть и другие, которые не могут быть поняты человеческим разумом, то кажется, что бесполезно заниматься чтением непонятного текста; ведь это не может принести никакой пользы. Я никогда не могла понять страсть некоторых людей к изучению мистических книг, которые только вызывают сомнения в их уме и подталкивают к чрезмерному воображению, что совершенно противоречит простоте христианства. Давайте читать Апостолов и Евангелие. Не пытаемся понять то, что там скрыто от нас, потому что как могут мы, бедные грешники, претендовать на разгадку тайн Божьих, пока несущее плотское тело не ставит между нами и Вечным Разумом невидимую преграду? Давайте ограничимся изучением великих принципов, оставленных нам нашим Господом Иисусом Христом для нашей жизни здесь; давайте стараться следовать им и придерживаться их. Уверена, что меньше мы будем развивать слабый человеческий разум, тем более приятно будет Богу, который отвергает всякую науку, не исходящую от Него; меньше мы будем стремиться понять то, что Он Сам скрыл от нашего знания, и тогда Он даст нам это открытие через Святой Дух.
«Мой отец не говорил мне о женихе, но сказал только, что получил письмо и ждет визита принца Базила. Что касается проекта брака, который касается меня, то скажу вам, дорогая и превосходная подруга: брак — это священная институт, которому следует следовать. Независимо от того, как трудно мне будет, если Всевышний призовет меня к обязанностям жены и матери, я постараюсь исполнить их так, как смогу, не беспокоясь о своих чувствах к тому, кто станет моим мужем. Я получила письмо от брата, который сообщает, что приезжает с женой в Лысые Горы. Это будет короткий праздник: он уедет на войну, которой мы оказались drawn into, God knows how and why. Не только в центре дел и мира говорят о войне, но даже здесь, среди полей и природного спокойствия, которое городские жители обычно представляют себе в деревне, звуки войны доносятся и чувствуются болезненно. Отец разговаривает только о маневрах и стратегиях, которые мне не понять; а несколько дней назад во время своей прогулки по улице села я была свидетельницей потрясающей сцены... Это был конвой новобранцев, призванных из нашего района и отправленных на фронт... Нужно было видеть состояние матерей, жен и детей тех, кто уезжал, и слышать их рыдания! Человечество забыло законы своего Божественного Спасителя, который проповедовал любовь и прощение обид, и его самое большое достоинство состоит в искусстве убивать друг друга.
— До свидания, дорогая и добрая подруга. Пусть наш Всевышний и Его Пресвятая Матерь охранят вас.
Мария».
— Ах, вы отправили свой почтовый адрес, ваше высочество, а я уже отправил мой. Я написал письмо своей бедной матери,
— быстро-приятным, сочным голоском улыбаясь, с кряканьем на р и внося в сосредоточенную, грустную и мрачную атмосферу княжны Марьи совсем другой, легкомысленно-веселый и самодовольный мир, заговорила мадemoiselle Бурьянова.
— Ваше высочество, я должна вас предупредить, — добавила она, понизив голос, — принц имел ссору, — ссору, — сказала она, особенно грациозно выговаривая и наслаждаясь собой, — с Михаилом Ивановым. Он очень раздражен, мрачен. Вы должны знать...
[218]
— Ах! дорогая подруга, — ответила княжна Марья, — я просила вас никогда не предупреждать меня о настроении моего отца. Я не имею права судить его и не хочу, чтобы другие это делали.
[219]
Княжна взглянула на часы и заметила, что уже прошло пять минут с того момента, когда она должна была начать играть на клавикордах. С испуганным видом она пошла в диванную комнату. Между двенадцатью и двумя часами, согласно установленному расписанию дня, князь отдыхал, а княжна должна была заниматься музыкой.
XXIII.
Седой камердинер сидел у окна, дремля и прислушиваясь к храпению князя в огромной гостиной. Из дальней части дома доносился звук повторяющихся трудных пассажей Дюссековой сонаты за закрытыми дверями.
В этот момент подъехали карета и бричка к крыльцу, и из кареты вышел князь Андрей. Он высадил свою маленькую жену и пропустил ее вперед. Седой Тихон, облаченный в парик, высунувшись из двери официантской, шепотом доложил, что князь почивает, и торопливо закрыл дверь. Тихон знал, что ни приезд сына и никакие необычные события не должны были нарушить установленный порядок дня. Князь Андрей, видимо, был так же осведомлен об этом, как и Тихон; он посмотрел на часы, словно проверяя, изменились ли привычки отца за время их разлуки, и, убедившись, что они остались прежними, обратился к жене.
— Через двадцать минут он встанет. Пройдем к княжне Марье, — сказал он.
Маленькая княгиня потолстела за это время, но ее глаза и короткая губка с усиками и улыбкой продолжали светиться весельем и приветливостью, когда она заговорила.
— Mais c'est un palais! — сказала она мужу, оглядываясь вокруг, как будто говоря похвалы хозяину бала. — Allons, vite, vite!
Она улыбалась и Тихону, и мужу, и официанту, провожавшему их.
— C'est Marie qui s'exerce? Allons doucement, il faut la surprendre.
Князь Андрей шел за ней с учтивым и грустным выражением на лице.
— Ты постарел, Тихон, — сказал он, проходя мимо старика, целовавшего его руку.
Перед дверью комнаты, в которой слышались клавикорды, из боковой двери выскочила хорошенькая белокурая француженка. M-lle Bourienne казалась обезумевшей от радости.
— Ah! quel bonheur pour la princesse! — заговорила она. — Enfin! Il faut que je la prévienne.
— Non, non, de grâce... Vous êtes m-lle Bourienne, je vous connais déjà par l'amitié que vous porte ma belle-soeur, — говорила княгиня, целуясь с нею. — Elle ne nous attend pas!
Они подошли к двери диванной, из которой снова и снова повторялся пассаж. Князь Андрей остановился и поморщился, как будто ожидая чего-то неприятного.
Княгиня вошла в комнату. Пассаж оборвался на середине; послышался крик, тяжелые ступни княжны Марьи и звуки поцелуев. Когда князь Андрей вошел, княжна и княгиня, только раз на короткое время видевшиеся во время свадьбы князя Андрея, обхватили друг друга руками и крепко прижали губы к тем местам, на которые попали в первую минуту. Мария Бурьен стояла около них, прижав руки к сердцу и набожно улыбаясь, очевидно готовая заплакать или засмеяться. Князь Андрей пожал плечами и поморщился, как морщатся любители музыки, услышав фальшивую ноту. Обе женщины отпустили друг друга; потом опять, как будто боясь опоздать, схватили за руки, стали целовать и отрывать руки, и снова стали целоваться. Мария Бурьен тоже заплакала. Князю Андрею было неловко; но для двух женщин казалось естественно, что они плакали; казалось, они и не предполагали, чтобы могло иначе быть.
— Ah! cher!... Ah, Marie!... — заговорили обе женщины и засмеялись. — Я видела сон этой ночью... — Вы нас не ждали?... Ah! Marie, ты похудела... — И ты набрала вес...
— Я сразу узнала княгиню,
— вставила Мария Бурьен.
— И я не подозревала этого!... — воскликнула княжна Марья. — Ah! André, я тебя не видела.
Князь Андрей поцеловался с сестрой рука в руку и сказал ей, что она такая же плаксивая, как всегда была. Княжна Марья повернулась к брату, и сквозь слезы любовный, теплый и кроткий взгляд ее прекрасных в ту минуту больших глаз остановился на лице князя Андрея.
Княгиня говорила без умолку. Короткая верхняя губка с усиками то и дело на мгновение слетала вниз, притрогивалась, где нужно было, к румяной нижней губке, и вновь открывалась блестевшая зубами и глазами улыбка. Княгиня рассказывала случай, который был с ними на Спасской горе, грозивший ей опасностью в ее положении, и сразу после этого сообщила, что она все платья свои оставила в Петербурге и здесь будет ходить Бог знает в чем, и что Андрей совсем переменился, и что Китти Одынцова вышла замуж за старика, и что есть жених для княжны Марьи на всю жизнь,
но что об этом поговорят после. Княжна Марья все еще молча смотрела на брата, и в прекрасных глазах ее были любовь и грусть. Видно было, что в ней установился теперь свой ход мысли, независимый от речей невестки. Она в середине рассказа о последнем празднике в Петербурге обратилась к брату:
— И ты действительно едешь на войну, Андрей? — сказала она, вздохнув.
Мария Бурьен тоже вздохнула.
— Даже завтра,
— ответил брат.
— Он меня遗失了部分文本，请允许我继续完成这个现代俄文版本。以下是剩余的部分：
— оставляет меня здесь, и Бог знает почему, когда он мог бы продвинуться...
[230]
Княжна Марья не дослушала и, продолжая нить своих мыслей, обратилась к невестке, ласковыми глазами указывая на ее живот:
— Наверное? — сказала она.
Лицо княгини изменилось. Она вздохнула.
[231]
Князь Андрей почувствовал, как его сердце сжалось от любви и тревоги за сестру. Он знал, что война несет с собой опасности, но видеть ее такими глазами, слышать ее печаль, делало это еще более невыносимым.
— Андрей... — прошептала княжна Марья, прижав его руку к своей щеке. — Ты должен быть осторожен...
Князь Андрей кивнул и поцеловал сестру в лоб. Он знал, что она права, но все равно чувствовал себя беспомощным перед неизвестностью будущего.
— Я вернусь, — сказал он тихо.
Мария Бурьен улыбнулась и обняла княжну Марью. В комнате повисло молчание, наполненное любовью и тревогой.
[232]
— Да, наверное, — сказала она. — Ах! Это очень страшно...
Губки Лизы опустились. Она приблизила свое лицо к лицу золовки и снова заплакала.
— Ей надо отдохнуть, — сказал князь Андрей, морщась. — Не правда ли, Лиза? Сведи ее к себе, а я пойду к батюшке. Что он там делает?
— То же самое, то же самое; не знаю, как на твои глаза, — ответила радостно княжна.
— И те же часы? По аллеям прогулки? Станок? — спрашивал князь Андрей с чуть заметной улыбкой, показывавшей, что несмотря на всю свою любовь и уважение к отцу, он понимал его слабости.
— Те же часы и станок, еще математика и мои уроки геометрии, — радостно ответила княжна Марья, как будто ее уроки из геометрии были одним из самых радостных впечатлений ее жизни.
Когда прошли те двадцать минут, которые нужны были для срока вставанья старого князя, Тихон пришел звать молодого князя к отцу. Старик сделал исключение в своем образе жизни в честь приезда сына: он велел впустить его в свою половину во время одеванья перед обедом. Князь ходил по-старинному, в кафтане и пудре. И когда князь Андрей (не с тем брюзгливым выражением лица и манерами, которые он напускал на себя в гостиных, а с тем оживленным лицом, которое у него было, когда он разговаривал с Пьером) входил к отцу, старик сидел в уборной на широком, сафьяном обитом кресле, в пудроманте, предоставляя свою голову рукам Тихона.
— А! Воин! Бонапарта завоевать хочешь? — сказал старик и тряхнул напудренной головой, сколько позволяла это заплетаемая коса, находившаяся в руках Тихона. — Примись хоть ты за него хорошенько, а то он эдак скоро и нас своими подданными запишет. — Здорово! — И он выставил свою щеку.
Старик находился в хорошем расположении духа после дообеденного сна. (Он говорил, что после обеда серебряный сон, а до обеда золотой.) Он радостно из-под своих густых нависших бровей косился на сына. Князь Андрей подошел и поцеловал отца в указанное им место. Он не отвечал на любимую тему разговора отца — подтруниванье над теперешними военными людьми, а особенно над Бонапартом.
— Да, приехал к вам, батюшка, и с беременной женой, — сказал князь Андрей, следя оживленными и почтительными глазами за движением каждой черты отцовского лица. — Как здоровье ваше?
— Нездоровы, брат, бывают только дураки да развратники, а ты меня знаешь: с утра до вечера занят, воздержен, ну и здоров.
— Слава Богу, — сказал сын, улыбаясь.
— Бог тут не при чем. Ну, рассказывай, — продолжал он, возвращаясь к своему любимому коньку, — как вас немцы с Бонапартом сражаться по вашей новой науке, стратегией называемой, научили.
Князь Андрей улыбнулся.
— Дайте опомниться, батюшка, — сказал он с улыбкой, показывавшей, что слабости отца не мешают ему уважать и любить его. — Ведь я еще и не разместился.
— Лжешь, лжешь! — закричал старик, встряхивая волосами, чтобы проверить, хорошо ли заплетена коса, и хватая сына за руку. — Дом для твоей жены готов. Мария княгиня все расскажет и покажет. Это их женское дело. Я ей рад. Сиди, рассказывай. Михельсонскую армию я понимаю, тоже Толстого... высадка единовременная... Южная армия что будет делать? Пруссия, нейтралитет... это я знаю. Австрия что? — говорил он, встав с кресла и ходя по комнате с бегающим Тихоном, который подавал ему одежду. — Швеция что? Как Померанию перейдут?
Князь Андрей, видя настоятельность требований отца, сначала неохотно, но потом всё более и более оживляясь и невольно посреди рассказа, перешёл с русского на французский язык, начав излагать операционный план предполагаемой кампании. Он рассказал, как девяностотысячная армия должна была угрожать Пруссии, чтобы вывести её из нейтралитета и втянуть в войну, как часть этих войск должна была соединиться с шведскими в Штральзунде, как двести двадцать тысяч австрийцев, в соединении со ста тысячами русских, должны были действовать в Италии и на Рейне, и как пятьдесят тысяч русских и пятьдесят тысяч англичан высадятся в Неаполе. В конце концов, пятисоттысячная армия должна была с разных сторон напасть на французов. Старый князь не показывал ни малейшего интереса при рассказе, как будто не слушал, и продолжая одеваться, три раза неожиданно перервал его.
Один раз он остановил его и закричал:
— Белый! белый!
Это значило, что Тихон подавал ему не тот жилет. Другой раз он остановился, спросил:
— И скоро она родит? — и с упреком покачал головой: — Нехорошо! Продолжай, продолжай.
В третий раз, когда князь Андрей окончил описание, старик запел фальшивым и старческим голосом: «Malbroug s’en va-t-en guerre. Dieu sait quand reviendra».
[231]
Сын только улыбнулся.
— Я не говорю, что это был план, который я одобряю, — сказал сын, — я вам только рассказал, что есть. Наполеон уже составил свой план не хуже этого.
— Ну, ничего нового ты мне не сказал. — И старик задумчиво проговорил про себя скороговоркой: «Dieu sait quand reviendra». — Иди в столовую.
XXIV.
В назначенный час, напудренный и выбритый, князь вышел в столовую, где ожидала его невестка, княжна Мария, мадемуазель Бурьен и архитектор князя, по странной прихоти его допущенный к столу, хотя по своему положению незначительный человек этот никак не мог рассчитывать на такую честь. Князь, твердо державшийся в жизни различия состояний и редко допускавший к столу даже важных губернских чиновников, вдруг на архитекторе Михаиле Ивановиче, сморкавшемся в углу в клетчатый платок, доказывал, что все люди равны, и не раз внушал своей дочери, что Михаил Иванович ничем не хуже нас с тобой. За столом князь чаще всего обращался к бессловесному Михаилу Ивановичу.
В столовой, огромной и высокой, как все комнаты в доме, ожидали выхода князя домашние и официанты, стоявшие за каждым столом; дворецкий, с салфеткой на руке, оглядывал сервировку, мигая лакеям и постоянно перебегая беспокойным взглядом от стенных часов к двери, из которой должен был появиться князь. Князь Андрей глядел на огромную, новую золотую раму с изображением генеалогического дерева князей Болконских, висевшую напротив такой же громадной рамы с дурно сделанным (видимо, рукой домашнего живописца) изображением владетельного князя в короне, который должен был происходить от Рюрика и быть родоначальником рода Болконских. Князь Андрей смотрел на это генеалогическое дерево, покачивая головой, и посмеивался с тем видом, с каким смотрят на похожий до смешного портрет.
— Как я узнаю его здесь! — сказал он княжне Марье, подошедшей к нему.
Княжна Марья удивленно посмотрела на брата. Она не понимала, чему он улыбался. Всё сделанное ее отцом возбуждало в ней благоговение, которое не подлежало обсуждению.
— У каждого своя Ахиллесова пятка, — продолжал князь Андрей. — С
Княжна Марья не могла понять смелости суждений своего брата и готовилась возражать ему, как послышались из кабинета ожидаемые шаги: князь входил быстро, весело, как он и всегда ходил, как будто умышленно своими торопливыми манерами представляя противоположность строгому порядку дома. В то же мгновение большие часы пробили два, и тонким голосом отозвались в гостиной другие. Князь остановился; из-под висевших густых бровей оживленные, блестящие, строгие глаза оглядели всех и остановились на молодой княгине. Молодая княгиня испытывала в то время то чувство, какое испытывают придворные на царском выходе, то чувство страха и почтения, которое возбуждал этот старик во всех приближенных. Он погладил княгиню по голове и потом неловким движением потрепал ее по затылку.
— Я рад, я рад, — проговорил он и, пристально еще взглянув ей в глаза, быстро отошел и сел на свое место. — Садитесь, садитесь! Михаил Иванович, садитесь.
Официант отодвинул для нее стул.
— Го, го! — сказал старик, оглядывая ее округлую талию. — Поторопилась, нехорошо!
Он засмеялся сухо, холодно, неприятно, как он всегда смеялся, одним ртом, а не глазами.
— Ходить надо, ходить, как можно больше, как можно больше, — сказал он.
Маленькая княгиня не слыхала или не хотела слышать его слов. Она молчала и казалась смущенною. Князь спросил ее об отце, и княгиня заговорила и улыбнулась. Он спросил ее об общих знакомых: княгиня еще более оживилась и стала рассказывать, передавая князю поклоны и городские сплетни.
— Лариса Аркадьевна Апраксина, бедная душа, потеряла мужа, и она плакала слезами своих глаз,
[234] — говорила она, всё более и более оживляясь.
Князь Андрей медленно входил в залу, где уже собрались несколько гостей. Свет от люстры играл на его бледном лице, подчеркивая решимость и напряжение. Он оглядел комнату, затем обратился к Михаилу Ивановичу.
— Ну, что же, Михайла Иванович, Бонапарт нашим несладко живётся. Как мне Андрей (он всегда так называл сына в третьем лице) рассказывал, какие на него силы собираются! А мы все его считали пустым человеком.
Михаил Иванович, решительно не зная, когда именно они говорили такие слова о Бонапарте, но понимая, что это поможет вступить в любимый разговор, удивлённо посмотрел на молодого князя. Он сам не был уверен, как это всё сложится.
— Он у меня тактик великий! — сказал князь сыну, указывая на архитектора.
Разговор снова зашёл о войне, о Бонапарте и нынешних генералах. Старый князь был убежден не только в том, что все современные деятели были мальчишки, не понимавшие даже азбуки военного дела; он считал, что Бонапарт был ничтожным французом, имевшим успех только потому, что уже не было Потемкиных и Суворовых. Князь Андрей весело выдерживал насмешки отца над новыми людьми и с видимой радостью вызывал его на разговор.
— Всё кажется хорошим, что было прежде, — сказал он, — а разве тот же Суворов не попался в ловушку Моро и не умел из нее выпутаться?
— Это кто тебе сказал? Кто сказал? — крикнул князь. — Суворов! — И он отбросил тарелку, которую живо подхватил Тихон. — Суворов!... Подумавши, князь Андрей. Два: Фридрих и Суворов... Моро! Моро был бы в плену, если бы у Суворова руки были свободны; а у него на руках сидели хофс-кригс-вурст-шнапс-рат. Ему черт не рад. Вот пойдете, эти хофс-кригс-вурсты узнаете! Суворов с ними не сладил, так уж где ж Михайле Кутузову сладить? Нет, дружок, — продолжал он, — вам с своими генералами против Бонапарта не обойтись; надо французов взять, чтобы своя своих не познала и своя своих побила. Немца Палена в Новый-Йорк, в Америку, за французом Моро послали, — сказал он, намекая на приглашение, которое было сделано Моро вступить в русскую службу. — Чудеса!!.. Чтò Потемкины, Суворовы, Орловы разве немцы были? Нет, брат, либо там вы все с ума сошли, либо я из ума выжил. Дай вам Бог, а мы посмотрим. Бонапарт у них стал полководцем великий! Гм!...
— Я ничего не говорю, чтобы все распоряжения были хороши, — сказал князь Андрей, — только я не могу понять, как вы можете так судить о Бонапарте. Смейтесь, как хотите, но Бонапарт всё-таки великий полководец!
— Михайла Иванович! — закричал старый князь архитектору, который, занявшись жарким, надеялся, что про него забыли. — Я вам говорил, что Бонапарт великий тактик? Вон и он говорит.
— Как же, ваше сиятельство, — отвечал архитектор.
Князь снова засмеялся своим холодным смехом.
— Бонапарт родился без рубашки. Солдаты у него прекрасные. Да и на первых он на немцев напал. А немцев только ленивый не бил. С тех пор как мир стоит, немцев все били. А они никого. Только друг друга. Он на них свою славу сделал.
И князь начал разбирать все ошибки, которые, по его пониманию, делал Бонапарт во всех своих войнах и даже в государственных делах. Сын не возражал, но видно было, что какие бы доводы ему ни представляли, он так же мало способен был изменить свое мнение, как и старый князь. Князь Андрей слушал, удерживаясь от возражений и невольно удивляясь, как мог этот старый человек, сидя столько лет один безвыездно в деревне, в таких подробностях и с такой тонкостью знать и обсуживать все военные и политические обстоятельства Европы последних лет.
— Ты думаешь, я, старик, не понимаю настоящего положения дел? — заключил он. — А мне оно вот где! Я ночи не сплю. Ну, где же этот великий полководец твой-то, где он показал себя?