- -
- 100%
- +
Графиня была женщиной с восточным типом худого лица, лет сорока пяти, видимо изнуренной детьми, которых у нее было двенадцать человек. Медлительность ее движений и говора, происходившая от слабости сил, придавала ей значительный вид, внушавший уважение. Княгиня Анна Михайловна Друбецкая, как домашний человек, сидела тут же, помогая в деле принимания и занимания разговором гостей. Молодежь была в задних комнатах, не находя нужным участвовать в приеме визитов. Граф встречал и провожал гостей, приглашая всех к обеду.
— Очень, очень вам благодарен, моя дорогая или мой дорогой,
(моя дорогая или мой дорогой он говорил всем без исключения, без малейших оттенков, как выше, так и ниже стоявшим людям) — за себя и за дорогих именинниц. Смотрите же, приезжайте обедать. Вы меня обидите, мой дорогой. Душевно прошу вас от всего семейства, моя дорогая.
Эти слова с одинаковым выражением на полном, веселом и чисто выбритом лице и с одним и тем же крепким пожатием руки и повторяемыми короткими поклонами говорил он всем без исключения. Проводив одного гостя, граф возвращался к тому или той, которые еще были в гостиной; придвинув кресла и с видом человека, любящего и умеющего пожить, молодецки расставив ноги и положив на колени руки, он значительно покачивался, предлагал догадки о погоде, советовался о здоровье, иногда на русском, иногда на очень дурном, но самоуверенном французском языке. И снова с видом усталого, но твердого в исполнении обязанности человека шел провожать, оправлял редкие седые волосы на лысине, и опять звал обедать.
Иногда, возвращаясь из передней, он заходил через цветочную и официантскую в большую мраморную залу, где накрывали стол на восемьдесят кувертов. Глядя на официантов, носивших серебро и фарфор, расставлявших столы и разворачивающих камчатные скатерти, он подзывал к себе Дмитрия Васильевича, дворянина, занимавшегося всеми его делами. И говорил:
— Ну, ну, Митенька, смотри, чтобы всё было хорошо. Так, так, — говорил он, с удовольствием оглядывая огромный раздвинутый стол. — Главное — сервировка. То-то... — И он уходил, самодовольно вздыхая, опять в гостиную.
— Марья Львовна Карагина с дочерью! — басом доложил огромный графинин выездной лакей, входя в двери гостиной. Графиня подумала и понюхала из золотой табакерки с портретом мужа.
— Замучили меня эти визиты, — сказала она. — Ну, уж ее последнюю приму. Чопорна очень. Проси, — сказала она лакею грустным голосом, как будто говорила: «ну, уж добивайте!»
Высокая, полная, с гордым видом дама с круглолицею улыбающейся дочкой вошла в гостиную.
— Chère comtesse, il у a si longtemps... elle a été alitée la pauvre enfant... au bal des Razoumowsky... et la comtesse Apraksine... j’ai été si heureuse... —
[120]
послышались оживленные женские голоса, перебивая один другой и сливаясь с шумом платьев и передвиганием стульев. Начался тот разговор, который затевают ровно настолько, чтобы при первой паузе встать, зашуметь платьями, проговорить: «Je suis bien charmée; la santé de maman... et la comtesse Apraksine»
[120]
и опять, зашумев платьями, пройти в переднюю, надеть шубу или плащ и уехать. Разговор зашел о главной городской новости того времени — о болезни известного богача и красавца Екатерининского времени старого графа Безухова и о его незаконном сыне Пьере, который так неприлично вел себя на вечере у Анны Павловны Шерер.
— Я очень жалею бедного графа, — проговорила гостья, — здоровье его и так плохо, а теперь это огорченье от сына, это его убьет!
— Что такое? — спросила Анна Ивановна, как будто не понимая, о чем говорит гостья, хотя уже слышала эту историю пятнадцать раз.
— Вот нынешнее воспитание! — проговорила гостья. — Этот молодой человек предоставлен самому себе еще за границей, и теперь в Петербурге говорят, что он наделал такие ужасы, что его с полицией выслали оттуда.
— Скажите! — воскликнула Анна Ивановна.
— Он дурно выбирал знакомства. Его сын князя Василия и один Долохов, говорят, Бог знает что делали. Оба пострадали: Долохов разжалован в солдаты, а сын Безухова выслан в Москву. Анатоля Курагина — того отец как-то замял. Но выслали-таки из Петербурга.
— Да что же они сделали? — спросила Анна Ивановна.
— Это совершенные разбойники, особенно Долохов, — говорила гостья. — Он сын Марьи Ивановны Долоховой, такой почтенной дамы, и что же? Они втроем достали где-то медведя, посадили с собой в машину и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спиной к спине к медведю и пустили медведя в реку; медведь плывет, а квартальный на нем.
— Хороша фигура квартальному! — закричал Иван Петрович, смеясь до слез.
— Ах, ужас какой! Чему тут смеяться? — воскликнула Анна Ивановна.
Но дамы невольно смеялись и сами.
— Насилу спасли этого несчастного, — продолжала гостья. — А этот сын графа Кирилла Безухова так умно забавляется! — прибавила она. — Говорили, что он хорошо воспитан и умен. Вот все заграничное воспитание его довело до такого конца. Надеюсь, что здесь его никто не примет, несмотря на его богатство. Мне хотели представить его дочерям.
— Отчего вы говорите, что этот молодой человек так богат? — спросила Анна Ивановна, нагибаясь к девицам, которые тотчас же сделали вид, что не слушают. — Ведь у него только незаконные дети. Кажется... и Пьер тоже.
Гостья махнула рукой.
— У него их двадцать незаконных, я думаю.
Княгиня Анна Михайловна вмешалась в разговор, видимо, желая выказать свои связи и свое знание всех светских обстоятельств.
— Вот в чем дело, — сказала она значительно и тоже полушепотом. — Репутация графа Кирилла Безухова известна... Детям своим он и счет потерял, но Пьер был любимым.
— Как старик был хорош, — сказала Анна Ивановна, — еще прошлого года! Красивее мужчины я не видывала.
— Теперь очень переменился, — сказала Анна Михайловна. — Так я хотела сказать, — продолжала она, — по жене прямой наследник всего именья князь Василий, но Пьер отец очень любил, занимался его воспитанием и писал в Петербург... так что никто не знает, ежели он умрет (он так плох, что этого ждут каждую минуту, и Лоррайн
[121]
приехал из Москвы), кому достанется это огромное состояние, Пьеру или князю Василию. Сорок тысяч душ и миллионы. Я это очень хорошо знаю, потому что мне сам князь Василий это говорил. Да и Кирилл Владимирович мне приходится троюродным дядей по матери. Он и крестил Борю, — прибавила она, как будто не приписывая этому обстоятельству никакого значения.
— Князь Василий приехал в Москву вчера. Он едет на ревизию, мне говорили, — сказала гостья.
— Да, но, entre nous
[122]
— сказала княгиня, — это предлог, он приехал собственно к графу Кириллу Владимировичу, узнав, что он так плох.
— Однако, ma chère, это славная штука, — сказал граф и, заметив, что старшая гостья его не слушала, обратился уже к барышням. — Хороша фигура была у квартального, я воображаю.
И он, представив, как махал руками квартальный, опять захохотал звучным и басистым смехом, колебавшим всё его полное тело, как смеются люди, всегда хорошо евшие и особенно пившие. — Так, пожалуйста же, обедать к нам, — сказал он.
VIII.
Наступило молчание. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что-то короткою кисейною юбкой, и остановилась по середине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались студент с малиновым воротником, гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской курточке.
Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг вбежавшей девочки.
— А, вот она! — смеясь закричал он. — Именинница! Ma chère, именинница!
— Ma chère, il у a un temps pour tout
[123]
— сказала графиня, притворяясь строгою. — Ты ее все балуешь, Елисеич, — прибавила она мужу.
— Bonjour, ma chère, je vous félicite,
[124]
— сказала гостья. — Quelle délicieuse enfant!
[125]
— прибавила она, обращаясь к матери.
Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, выскочившими из корсажа от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся лицо в кружевах материнской шальки и засмеялась. Она смеялась чему-то, толкуя отрывисто про куклу, которую вынула из-под юбочки.
— Видите?.. Кукла... Мими... Видите.
И Наташа не могла больше говорить (ей всё смешно казалось). Она упала на мать и расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись.
— Ну, поди, поди с своим уродом! — сказала мать, притворно сердито отталкивая дочь. — Это моя меньшая, — обратилась она к гостье.
Наташа, оторвав на минуту лицо от кружевной шальки матери, взглянула на нее снизу сквозь слезы смеха и опять спрятала лицо.
Гостья, принужденная любоваться семейной сценой, сочла нужным принять в ней какое-нибудь участие.
— Скажите, моя милая, — сказала она, обращаясь к Наташе, — как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?
Наташа не понравился тон снисхождения до детского разговора, с которым гостья обратилась к ней. Она ничего не ответила и серьезно посмотрела на гостью.
Между тем всё это молодое поколение: Борис — офицер, сын княгини Анны Михайловны, Николай — студент, старший сын графа, Соня — пятнадцатилетняя племянница графа, и маленький Петруша — меньшой сын, все разместились в гостиной и, видимо, старались удержать в границах приличия оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах, откуда они все так стремительно прибежали, у них были разговоры веселее, чем здесь о городских сплетнях, погоде и comtesse Apraksine.
### Глава 9
Два молодых человека, студент и офицер, друзья с детства, были одного возраста и оба красивы, но не похожи друг на друга. Борис был высокий блондин с правильными тонкими чертами лица — спокойного и красивого. Николай же был низкорослым брюнетом с курчавыми волосами, его лицо выражало стремительность и восторженность. Николай покраснел как только вошел в гостиную. Он искал что сказать, но не находил слов; Борис же тотчас нашелся и начал рассказывать спокойно и шутливо, как он знал эту Мими куклу с молодости, когда у девочки был еще носик без следов порчи. Как она состарилась за пять лет на его памяти, и как у нее треснула голова по всему черепу. Сказав это, он взглянул на Наташу. Наташа отвернулась от него, взглянула на младшего брата, который зажмурился и трясся от беззвучного смеха, и не выдержала — прыгнула и побежала из комнаты так быстро, как могли нести ее быстрые ножки. Борис не рассмеялся.
— Вы тоже хотели ехать, мама? Нужна карета? — спросил он с улыбкой обращаясь к матери.
— Да, поди, поди, приготовь, — ответила она, улыбнувшись.
Борис тихо вышел в двери и пошел за Наташей. Толстый мальчик сердито побежал следом, как будто разозлился на расстройство, которое произошло в его занятиях.
### Глава 9
Оставались в гостиной только Николай и Соня — племянница. Соня была тоненькой миниатюрной брюнеткой с мягким взглядом под длинными ресницами, густой черной косой, обвившей ее голову дважды, и желтоватым оттенком кожи на лице и особенно на худощавых, но грациозных мускулистых руках и шее. Ее движения были плавными, мягкие и гибкие, а манера — несколько хитрою и сдержанной. Она напоминала красивого котенка, который еще не сформировался, но был прелестным. Соня явно считала приличным улыбаться в общем разговоре; но против воли ее глаза из-под длинных густых ресниц смотрели на уезжавшего в армию Николая с таким девическим страстным обожанием, что улыбка не могла ни на мгновение обмануть никого. И видно было, что кошка присела только для того, чтобы энергично прыгнуть и заиграть с своим Николаем как только они выберутся из этой гостиной.
— Да, ma chère, — сказал старый граф, обращаясь к гостье и указывая на своего Николая. — Вот его друг Борис произведен в офицеры, и он из дружбы не хочет отставать от него; бросает университет и меня старика: идет в военную службу, ma chère. А уж ему место в архиве было готово, и всё. Вот дружба-то? — сказал граф вопросительно.
— Да, ведь война, говорят, объявлена, — сказала гостья.
— Давно говорят, — сказал граф. — Опять поговорят, поговорят, да так и оставят. Ma chère, вот дружба-то! — повторил он. — Он идет в гусары.
2022 год. Гостиная в современном доме графа Соколова. Николай, сын графа, стоит перед кузиной и гостью-барышней, обе смотрят на него с улыбкой одобрения.
— Совсем не из дружбы, — отвечает Николай, вспыхнув и пытаясь оправдаться. — Совсем не дружба, а просто чувствую призвание к военной службе.
Он оглядывается на кузину Соню и гостью-барышню Жанну: обе смотрят на него с улыбкой одобрения.
— Нынче обедает у нас Шуберт, полковник Павлоградского гусарского полка. Он был в отпуске здесь и берет его с собой. Что делать? — говорит граф, пожимая плечами и говоря шуточно о деле, которое, видимо, стоило ему много горя.
— Я уж вам говорил, папенька, — говорит сын, — что, ежели вам не хочется меня отпустить, я останусь. Но я знаю, что никуда не гожусь, кроме как в военную службу; я не дипломат, не чиновник, не умею скрывать того, что чувствую, — говорит он, всё поглядывая с кокетством красивой молодости на Соню и гостью-барышню Жанну.
Кошка Кошечка впивается в него глазами, казалась готовой заиграть и выказать всю свою кошачью натуру.
— Ну, ну, хорошо! — говорит старый граф, — всё горячится... Всё Бонапарте всем голову вскружил; все думают, как это он из поручиков попал в императоры. Что ж, дай Бог, — прибавляет он, не замечая насмешливой улыбки гостьи.
Большие заговорили о Бонапарте. Жюли, дочь Карагиной, обращается к молодому Ростову:
— Как жаль, что вас не было в четверг у Архаровых. Мне скучно было без вас, — сказала она, нежно улыбаясь ему.
Польщенный молодой человек с кокетливой улыбкой молодости ближе пересел к ней и вступил с улыбающейся Жюли в отдельный разговор, совсем не замечая того, что эта его невольная улыбка ножом ревности резала сердце красневшей и притворно улыбавшейся Сони. В середине разговора он оглянулся на неё. Соня страстно-озлобленно взглянула на него, едва удерживая слезы на глазах и притворную улыбку, встала и вышла из комнаты.
Всё оживление Николая исчезло. Он выждал первый перерыв разговора и с расстроенным лицом вышел из комнаты отыскивать Соню.
— Как секреты-то этой всей молодежи шиты белыми нитками! — говорит Анна Михайловна, указывая на выходящего Николая. — Cousinage dangereux voisinage,
[129]
— прибавляет она.
— Да, соглашается графиня, после того как луч солнца, проникнувший в гостиную вместе с этим молодым поколением, исчез, и как будто отвечая на вопрос, которого никто ей не делал, но который постоянно занимал её. — Сколько страданий, сколько беспокойств перенесено за то, чтобы теперь на них радоваться! А и теперь, право, больше страха, чем радости. Всё боишься, всё боишься! Именно тот возраст, в котором так много опасностей и для девочек и для мальчиков.
— Всё от воспитания зависит, — говорит гостья.
— Да, ваша правда, — продолжала графиня. — До сих пор я была, слава богу, другом своих детей и пользуюсь полным их доверием, — говорила графиня, повторяя заблуждение многих родителей, полагающих, что у детей их нет тайн от них. — Я знаю, что я всегда буду первой confidente моих дочерей, и что Николай, по своему пылкому характеру, ежели будет шалить (мальчику нельзя без этого), то всё не так, как эти московские господа.
— Да, славные ребята, — подтвердил граф, всегда разрешавший запутанные для него вопросы тем, что всё находил славным. — Вот подите! Хотел в полицию! Да вот, что вы хотите, ma chère!
— Какое милое существо ваша меньшая! — сказала гостья. — Порох!
— Да, порох, — сказал граф. — В меня пошла! И какой голос: хоть и моя дочь, а я правду скажу, певица будет, Саломони другая. Мы взяли итальянца ее учить.
— Не рано ли? Говорят, вредно для голоса учиться в эту пору.
— О, нет, какой рано! — сказал граф. — Как же наши матери выходили в двенадцать-тринадцать лет замуж?
— Уж она и теперь влюблена в Бориса! Какова? — сказала графиня, тихо улыбаясь, глядя на мать Бориса, и, видимо отвечая на мысль, всегда ее занимавшую, продолжила. — Ну, вот видите, держи я ее строго, запрещай я ей... Бог знает, что бы они делали потихоньку (графиня разумела, они целовались бы), а теперь я знаю каждое ее слово. Она сама вечером прибежит и всё мне расскажет. Может быть, я балую ее, но, право, это, кажется, лучше. Я старшую держала строго.
— Да, меня совсем иначе воспитывали, — сказала старшая, красивая графиня Вера, улыбаясь.
Но улыбка не украсила лица Веры, как это обыкновенно бывает; напротив, лицо ее стало неестественно и оттого неприятно. Старшая, Вера, была хороша, была неглупа, училась прекрасно, была хорошо воспитана, голос у нее был приятный, то, что она сказала, было справедливо и уместно; но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее, как будто удивились, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость.
— Всегда с старшими детьми мудрят, хотят сделать что-нибудь необыкновенное, — сказала гостья.
— Что греха таить, ma chère! Графинюшка мудрила с Верой, — сказал граф. — Ну, да что ж! Всё-таки славная вышла, — прибавил он, одобрительно подмигивая Вере.
Гостьи встали и уехали, обещаясь приехать к обеду.
— Что за манера! Уж сидели, сидели! — сказала графиня, проводя гостей.
Х.
Когда Наташа вышла из гостиной и побежала, она добежала только до цветочной. В этой комнате она остановилась, прислушиваясь к говору в гостиной и ожидая выхода Бориса. Она уже начинала приходить в нетерпение и, топнув ножкой, сбиралась было заплакать оттого, что он не сейчас шел, когда заслышались не тихие, не быстрые, приличные шаги молодого человека. Наташа быстро бросилась между кадок цветов и спряталась.
Борис остановился посередине комнаты, оглянулся и смахнул рукой соринки с рукава мундира. Он подошел к зеркалу и долго рассматривал свое красивое лицо. Наташа, притихнув, выглядывала из своего укрытия, ожидая, что он будет делать. Борис постоял перед зеркалом несколько мгновений, улыбнулся и направился к выходной двери. Наташа хотела его окликнуть, но потом решила подождать.
— Пускай ищет, — сказала она себе. Только что Борис вышел из комнаты, как из другой двери вышла раскрасневшаяся Соня, сквозь слезы что-то злобно шепчущая. Наташа удержалась от своего первого движения выбежать к ней и осталась в своей засаде, как под шапкой-невидимкой, высматривая, что происходит на свете. Она испытывала особое новое наслаждение.
Соня шептала что-то и оглядывалась на дверь гостиной. Из двери вышел Николай.
— Соня! Что с тобой? Можно ли это? — сказал Николай, подбегая к ней.
— Ничего, ничего, оставьте меня! — Соня зарыдала.
— Нет, я знаю что ты делаешь.
— Ну знаете, и прекрасно, и подите к ней.
— Соооня! одно слово! Можно ли так мучить меня и себя из-за фантазии? — говорил Николай, взяв ее за руку.
Соня не вырывала у него руки и перестала плакать. Наташа, не шевелясь и не дыша, смотрела на них через зеркало. «Что теперь будет?» — думала она.
— Соня! Мне весь мир не нужен! Ты одна для меня всё, — говорил Николай. — Я докажу тебе.
— Я не люблю, когда ты так говоришь.
— Ну, не буду, ну прости, Соня! — Он притянул ее к себе и поцеловал.
«Ах, как хорошо!» подумала Наташа. Когда Соня с Николаем вышли из комнаты, она последовала за ними и вызвала к себе Бориса.
— Борис, подите сюда, — сказала она с значительным и хитрым видом. — Мне нужно сказать вам одну вещь. Сюда, сюда, — сказала она и провела его в цветочную на то место между кадок, где она была спрятана. Борис, улыбаясь, шел за ней.
— Какая же это одна вещь? — спросил он.
Она смутилась, оглянулась вокруг себя и, увидев брошенную на кадке свою куклу, взяла ее в руки.
— Поцелуйте куклу, — сказала она.
Борис внимательным, ласковым взглядом смотрел на нее и ничего не отвечал.
— Не хотите? Ну, так подите сюда, — сказала она и глубже ушла в цветы, бросив куклу. — Ближе, ближе! — шептала она. Она поймала руками офицера за обшлага, и в покрасневшем лице ее видны были торжественность и страх.
— А меня хотите поцеловать? — прошептала она чуть слышно, исподлобья глядя на него, улыбаясь и чуть не плача от волнения.
Борис покраснел.
— Какая вы смешная! — проговорил он, нагибаясь к ней, еще более краснея, но ничего не предпринимая и выжидая.
Она вдруг вскочила на кадку, так что стала выше его, обняла его обеими руками, так что тонкие голые ручки согнулись выше его шеи, и, откинув движением головы волосы назад, поцеловала его в самые губы.
Она проскользнула между горшками на другую сторону цветов и, опустив голову, остановилась.
— Наташа, — сказал он, — вы знаете, что я люблю вас, но...
— Вы влюблены в меня? — перебила его Наташа.
— Да, влюблен, но, пожалуйста, не будем делать того, что́ сейчас... Еще четыре года... Тогда я буду просить вашей руки.
Наташа подумала, глядя на Бориса.
— Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать... — сказала она, считая по тоненьким пальчикам. — Хорошо! Так кончено?
И улыбка радости и успокоения осветила ее оживленное лицо.
— Кончено! — сказал Борис.
— Навсегда? — сказала девочка. — До самой смерти?
И, взяв его под руку, она с счастливым лицом тихо пошла с ним рядом в диванную.
XI.
Графиня так устала от визитов, что не велела принимать больше никого. Швейцару приказано было только звать непременно кушать всех, кто будет еще приезжать с поздравлениями. Графине хотелось поговорить с другом своего детства, княгиней Анной Михайловной, которую она не видела хорошо с ее приезда из Петербурга. Анна Михайловна, с своим исплаканным и приятным лицом, подвинулась ближе к креслу графини.
— С тобой я буду совершенно откровенна, — сказала Анна Михайловна. — Уж мало нас осталось, старых друзей! От этого я так и дорожу твоей дружбой.
Анна Михайловна посмотрела на Веру и остановилась. Графиня пожала руку своему другу.
— Вера, — сказала графиня, обращаясь к старшей дочери, очевидно, нелюбимой. — Как у вас ни на что́ понятия нет? Разве ты не чувствуешь, что ты здесь лишняя? Поди к сестрам, или...
Красивая Вера презрительно улыбнулась, видимо не чувствуя ни малейшего оскорбления.
— Ежели бы вы мне сказали давно, маменька, я бы тотчас ушла, — сказала она и пошла в свою комнату.
Но, проходя мимо диванной, она заметила, что в ней у двух окошек симметрично сидели две пары. Она остановилась и презрительно улыбнулась. Соня сидела близко подле Николая, который переписывал ей стихи, в первый раз сочиненные им. Борис с Наташей сидели у другого окна и замолчали, когда вошла Вера. Соня и Наташа с виноватыми и счастливыми лицами взглянули на Веру.
Весело и трогательно было смотреть на этих влюбленных девочек, но вид их, очевидно, не возбуждал в Вере приятного чувства.
— Сколько раз я вас просила, — сказала она, — не брать моих вещей, у вас есть своя комната. Она взяла от Николая чернильницу.
— Сейчас, сейчас, — сказал он, мокая перо.
— Вы всё умеете делать не во́-время, — сказала Вера. — То прибежали в гостиную, так что всем совестно сделалось за вас.
Несмотря на то, или именно потому, что сказанное ею было совершенно справедливо, никто ей не отвечал, и все четверо только переглядывались между собой. Она медлила в комнате с чернильницей в руке.
— И какие могут быть в ваши года секреты между Наташей и Борисом и между вами, — всё одни глупости!
— Ну, что́ тебе за дело, Вера? — тихеньким голоском, заступнически проговорила Наташа.
Она, видимо, была ко всем еще более, чем всегда, добра и ласкова в этот день.
— Очень глупо, — сказала Вера, — мне совестно за вас. Что́ за секреты...?
— У каждого свои секреты. Мы тебя с Бергом не трогаем, — сказала Наташа разгорячась.
— Я думаю, не трогаете, — сказала Вера, — потому что в моих поступках никогда ничего не может быть дурного. А вот я маменьке скажу, как ты с Борисом обходишься.
— Наталья Ильинишна очень хорошо со мной обходится, — сказал Борис. — Я не могу жаловаться, — сказал он.