- -
- 100%
- +
— Оставьте, Борис, вы такой дипломат (слово «дипломат» было в большом ходу у детей в том особом значении, какое они придавали этому слову); даже скучно, — сказала Наташа оскорбленным, дрожащим голосом. — За что́ она ко мне пристает? Ты этого никогда не поймешь, — сказала она, обращаясь к Вере, — потому что ты никогда никого не любила; у тебя сердца нет, ты только мадам де Генлис[131] (это прозвище, считавшееся очень обидным, было дано Вере Николаем), и твое первое удовольствие — делать неприятности другим. Ты кокетничай с Бергом, сколько хочешь, — проговорила она скоро.
— Да уж я верно не стану перед гостями бегать за молодым человеком...
— Ну, добилась своего, — вмешался Николай, — наговорила всем неприятностей, расстроила всех. Пойдемте в детскую.
Все четверо, как спугнутая стая птиц, поднялись и пошли из комнаты.
— Мне наговорили неприятностей, а я никому ничего, — сказала Вера.
— Мадам де Генлис! Мадам де Генлис! — проговорили смеющиеся голоса из-за двери.
Красивая Вера, производившая на всех такое раздражающее, неприятное действие, улыбнулась и видимо не затронутая тем, что́ ей было сказано, подошла к зеркалу и оправила шарф и прическу: глядя на свое красивое лицо, она стала, повидимому, еще холоднее и спокойнее.
————
В гостиной продолжался разговор.
— Ah! chère, — говорила графиня, — и в моей жизни всё не так радужно. Разве я не вижу, что с таким темпом, как мы живём, у нас не будет денег на долго! И всё это клуб, его добродетель. В деревне мы живем, разве отдыхаем? Театры, охоты и Бог знает что́. Да что́ обо мне говорить! Ну, как же ты это всё устроила? Я часто на тебя удивляюсь, Аннушка, как это ты, в твои годы, скачешь в Москве или Петербурге, ко всем министрам, к знатным людям, со всеми умеешь обойтись, удивляюсь! Ну, как же это устроилось? Вот я ничего этого не умею.
— Ах, душа моя! — отвечала княгиня Анна Михайловна. — Не дай Бог тебе узнать, как тяжело остаться вдовой без поддержки и с сыном, которого любишь до обожания. Всему научишься, — продолжала она с некоторой гордостью. — Процесс меня научил. Ежели мне нужно видеть кого-нибудь из этих тузов, я пишу записку: «принцесса такая-то желает видеть такого-то» и еду сама на извозчике хоть два, хоть три раза, хоть четыре, до тех пор, пока не добьюсь того, что мне надо. Мне всё равно, что бы обо мне ни думали.
— Ну, как же, кого ты просила о Бореньке? — спросила графиня. — Ведь вот твой уж офицер гвардии, а Николушка идет юнкером. Некому похлопотать. Ты кого просила?
— Князя Василия. Он был очень мил. Сейчас на всё согласился, доложил государю, — говорила княгиня Анна Михайловна с восторгом, совершенно забыв всё унижение, через которое она прошла для достижения своей цели.
— Что́ он постарел, князь Василий? — спросила графиня. — Я его не видала с наших театров у Румянцевых. И думаю, забыл про меня. Он мне писал, что занят.
— Всё такой же, — отвечала Анна Михайловна, — любезен, рассыпается. Ничего не изменилось.
«Я жалею, что слишком мало могу вам сделать, милая княгиня, — он мне говорит, — приказывайте». Нет, он славный человек и родной прекрасный. Но ты знаешь, Наталья, мою любовь к сыну. Я не знаю, чего я не сделала бы для его счастья. А обстоятельства мои до того дурны, — продолжала Анна Михайловна с грустью и понижая голос, — до того дурны, что я теперь в самом ужасном положении. Мой несчастный процесс съедает всё, что́ я имею, и не подвигается. У меня нет, можешь себе представить, ни копейки денег, и я не знаю, на что́ обмундировать Бориса. — Она вынула платок и заплакала. — Мне нужно пятьсот рублей, а у меня одна двадцатипятирублевая бумажка. Я в таком положении... Одна моя надежда теперь на графа Кирилла Владимировича Безухова. Ежели он не захочет поддержать своего крестника, — ведь он крестил Борю, — и назначить ему что-нибудь на содержание, то все мои хлопоты пропадут: мне не на что будет обмундировать его. Графиня прослезилась и молча соображала что-то.
— Часто думаю, может, это и грех, — сказала княгиня, — а часто думаю: вот граф Кирилл Владимирович Безухов живет один... это огромное состояние... и для чего живет? Ему жизнь в тягость, а Боре только начинать жить.
— Он, верно, оставит что-нибудь Борису, — сказала графиня.
— Бог знает, chère amie! Эти богачи и вельможи такие эгоисты. Но я всё-таки поеду сейчас к нему с Борисом и прямо скажу, в чем дело. Пускай обо мне думают, чтó хотят, мне, право, всё равно, когда судьба сына зависит от этого. — Княгиня поднялась. — Теперь два часа, а в четыре часа вы обедаете. Я успею съездить.
И с приемами петербургской деловой барыни, умеющей пользоваться временем, Анна Михайловна послала за сыном и вместе с ним вышла в переднюю.
— Прощай, душа моя, — сказала она графине, которая провожала ее до двери, — пожелай мне успеха, — прибавила она шопотом от сына.
— Вы к графу Кириллу Владимировичу, ma chère? — сказал граф из столовой, выходя тоже в переднюю. — Коли ему лучше, зовите Пьера ко мне обедать. Ведь он у меня бывал, с детьми танцовал. Зовите непременно, ma chère. Ну, посмотрим, как-то отличится нынче Тарас. Говорит, что у графа Орлова такого обеда не бывало, какой у нас будет.
XII.
— Мон cher Борис,
— сказала княгиня Анна Михайловна сыну, когда карета графини Ростовой, в которой они сидели, проехала по устланной соломой улице и въехала на широкий двор графа Кирилла Владимировича Безухова. — Мон cher Борис,
— сказала мать, выпрастывая руку из-под старого салопа и робким и ласковым движением кладя ее на руку сына, — будь ласков, будь внимателен. Граф Кирилл Владимирович всё-таки тебе крестный отец, и от него зависит твоя будущая судьба. Помни это, mon cher,
будь мил, как ты умеешь быть...
— Ежели бы я знал, что из этого выдет что-нибудь, кроме унижения... — отвечал сын холодно. — Но я обещал вам и делаю это для вас.
Несмотря на то, что чья-то карета стояла у подъезда, швейцар, оглядев мать с сыном (которые, не приказывая докладывать о себе, прямо вошли в стеклянные сени между двумя рядами статуй в нишах), значительно посмотрев на старенький салоп, спросил, кого им угодно, княжен или графа, и, узнав, что графа, сказал, что их сиятельству нынче хуже и их сиятельство никого не принимают.
— Мы можем уехать, — сказал сын по-французски.
— Mon ami!
— сказала мать умоляющим голосом, опять дотрогиваясь до руки сына, как будто это прикосновение могло успокоивать или возбуждать его.
Борис замолчал и, не снимая шинели, вопросительно смотрел на мать.
— Голубчик, — нежным голоском сказала Анна Михайловна, обращаясь к швейцару, — я знаю, что граф Кирилл Владимирович очень болен... я затем и приехала... я родственница... Я не буду беспокоить, голубчик... А мне бы только надо увидать князя Василия Сергеевича: ведь он здесь стоит. Доложи, пожалуйста.
Швейцар угрюмо дернул снурок наверх и отвернулся.
— Княгиня Друбецкая к князю Василию Сергеевичу, — крикнул он сбежавшему сверху и из-под выступа лестницы выглядывавшему официанту в чулках, башмаках и фраке.
Мать расправила складки своего крашеного шелкового платья, посмотрелась в цельное венециянское зеркало в стене и бодро, в своих стоптанных башмаках, пошла вверх по ковру лестницы.
— Mon cher, vous m’avez promis,
— обратилась она опять к сыну, прикосновением руки возбуждая его.
Сын, опустив глаза, спокойно шел за нею.
Они вошли в залу, из которой одна дверь вела в покои, отведенные князю Василью.
В то время как мать с сыном, выйдя на середину комнаты, намеревались спросить дорогу у вскочившего при их входе старого официанта, у одной из дверей повернулась бронзовая ручка и князь Василий в бархатной шубке, с одною звездой, по-домашнему, вышел, провожая красивого черноволосого мужчину. Мужчина этот был знаменитый петербургский доктор Лоррэйн.
— C’est donc positif? — говорил князь.
— Mon prince, «errare humanum est», mais... — отвечал доктор, грассируя и произнося латинские слова французским выговором.
— C’est bien, c’est bien...
Заметив Анну Петровну с сыном, князь Иван подошел к ним, поклонившись и молча окинув взглядом доктора. Его сын заметил внезапную грусть на лице матери и слегка улыбнулся.
— Да, в каких печальных обстоятельствах пришлось нам встретиться, князь... Ну что́ наш дорогой больной? — сказала Анна Петровна, словно не замечая холодного, оскорбительного взгляда князя.
Князь Иван недоумевающе посмотрел на неё, потом на Бориса. Борис учтиво поклонился. Князь Иван, не отвечая на поклон, повернулся к Анне Петровне и, молча, кивнул головой и губами — это означало самую плохую надежду для больного.
— Неужели? — воскликнула Анна Петровна. — Ах, это ужасно! Страшно подумать... Это мой сын, — добавила она, указывая на Бориса. — Он сам хотел поблагодарить вас.
Борис еще раз учтиво поклонился.
— Верьте, князь, что сердце матери никогда не забудет того, что вы сделали для нас.
— Я рад, что мог сделать вам приятное, любезная моя Анна Петровна, — сказал князь Иван, оправляя жабо и в жесте и голосе проявляя здесь, в Москве, пред покровительственной Анной Петровной еще большую важность, чем в Петербурге, на вечере у Анны Шерер.
— Старайтесь служить хорошо и быть достойным, — добавил он строго, обращаясь к Борису. — Я рад... Вы здесь в отпуску? — спросил он своим бесстрастным тоном.
— Жду приказа, ваше сиятельство, чтобы отправиться по новому назначению, — ответил Борис, не выказывая ни досады за резкий тон князя, ни желания вступить в разговор. Он был спокоен и почтителен, так что князь пристально посмотрел на него.
— Вы живете с матушкой?
— Я живу у графини Сергеевой, — сказал Борис, добавив: — ваше сиятельство.
— Это тот Илья Сергеев, который женился на Наталье Шишковой, — сказала Анна Петровна.
— Знаю, знаю, — сказал князь Иван своим монотонным голосом. — Я никогда не мог понять, как Наталья решилась выйти за этого неряшливого медведя! Человек совершенно глупый и смешной. Говорят, что он игрок.
— Но очень порядочный человек, ваше сиятельство, — заметила Анна Петровна, трогательно улыбаясь, как будто она знала, что граф Сергеев заслуживал такого мнения, но просила пожалеть бедного старика.
— Что говорят доктора? — спросила княгиня, помолчав немного и выражая большую печаль на своем исплаканном лице.
— Мало надежды, — сказал князь Иван.
— А мне так хотелось еще раз поблагодарить дядю за все его благодеяния нам. Это его племянник, — добавила она таким тоном, как будто это известие должно было крайне обрадовать князя Ивана.
Князь Иван задумался и поморщился. Анна Петровна поняла, что он боялся найти в ней соперницу по завещанию графа Безухова. Она поспешила успокоить его.
— Если бы не моя истинная любовь и преданность дяде, — сказала она, выговаривая слово «дядя» особенно уверенно и небрежно: — я знаю его характер, благородный, прямой. Но ведь одни княжны при нем... Они еще молоды... — Она наклонила голову и шепотом добавила: — исполнил ли он последний долг, князь? Как драгоценны эти последние минуты! Ведь хуже быть не может; его необходимо приготовить, если он так плох. Мы, женщины, князь, — она улыбнулась нежно, — всегда знаем, как говорить такие вещи. Необходимо видеть его. Как бы тяжело это ни было для меня, но я привыкла уже страдать.
Князь Василий понял, что от Анны Михайловны трудно отделаться. Он знал, что она не уйдет, пока не убедится в состоянии дяди.
— Не будет тяжело ему это свидание, Анна Михайловна, — сказал он. — Подождем до вечера; врачи обещали кризис.
— Но нельзя ждать, князь, в эти минуты. Думайте, спасение его души... Ах! Как тяжело быть христианином...
Из внутренних комнат отворилась дверь, и вышла одна из племянниц графа — княжна Мария. Она имела угрюмое и холодное выражение лица и поразительно длинную талию, которая казалась несоразмерною по ногам.
Князь Василий обернулся к ней:
— Ну, что он?
— Все то же. И как вы хотите, этот шум... — сказала княжна Мария, оглядывая Анну Михайловну, словно она была незнакомкой.
— Ах, Анна Михайловна! Я вас не узнала,
— счастливо улыбнулась Анна Михайловна, легко подойдя к племяннице графа. — Я только что приехала и пришла помочь вам ухаживать за дядей. Представляете, как вы страдали,
— добавила она с участливым взглядом.
Княжна Мария ничего не ответила, даже не улыбнулась, и тотчас же вышла. Анна Михайловна сняла перчатки и в завоеванной позиции расположилась на кресле, пригласив князя Василия сесть рядом.
— Борис! — сказала она сыну и улыбнулась: — Я пойду к дяде, а ты поди к Пьеру, мой друг. Не забудь передать ему приглашение от Ростовых на обед. Они зовут его обедать. Я думаю, он не поедет?
— Напротив, — сказал князь Василий, видимо сделавшийся не в духе: — Я бы был очень рад, если бы вы освободили меня от этого молодого человека... Граф ни разу не спросил про него.
Он пожал плечами. Официант повел молодого человека вниз и вверх по другой лестнице к Петру Кирилловичу.
XIII.
Глава 43/1334
Пьер так и не успел выбрать себе карьеру в Петербурге и действительно был отправлен в Москву за буйство. Согласно истории, которую рассказывали у графа Ростова, Пьер участвовал в связке квартального с медведем. Он приехал несколько дней назад и остановился, как всегда, в доме своего отца. Хотя он и предполагал, что история его уже известна в Москве, и что дамы, окружающие его отца, всегда недоброжелательные к нему, воспользуются этим случаем, чтобы раздражить графа, он всё-таки пришел на половину отца. Войдя в гостиную, обычное местопребывание княжен, Пьер поздоровался с дамами, сидевшими за пяльцами и за книгой, которую вслух читала одна из них. Их было три: старшая, строгая девица с длинной талией; младшие обе румяные и хорошенькие, отличавшиеся только тем, что у одной была родинка над губой, очень красившая ее.
Пьер был встречен как мертвец или зачумленный. Старшая княжна прервала чтение и молча посмотрела на него испуганными глазами; младшая без родинки приняла точно такое же выражение; самая меньшая с родинкой, веселого и смешливого характера, нагнулась к пяльцам, чтобы скрыть улыбку, вызванную предстоящей сценой. Она притянула вниз шерстинку и нагнулась, будто разбирая узоры.
— Bonjour, ma cousine, — сказал Пьер. — Vous ne me reconnaissez pas?
— Я слишком хорошо вас узнаю, слишком хорошо.
— Как здоровье графа? Могу я видеть его? — спросил Пьер неловко, как всегда, но не смущаясь.
— Граф страдает и физически и нравственно, и, кажется, вы позаботились о том, чтобы причинить ему побольше нравственных страданий.
— Могу я видеть графа? — повторил Пьер.
— Гм!.. Ежели вы хотите убить его, совсем убить, то можете видеть. Ольга, поди посмотри, готов ли бульон для дяденьки, скоро время, — прибавила она, показывая этим Пьеру, что они заняты и заняты успокоением его отца, тогда как он, очевидно, занят только расстроением.
Ольга вышла. Пьер постоял, посмотрел на сестер и, поклонившись, сказал:
— Так я пойду к себе. Когда можно будет, вы мне скажете.
Он вышел, и звонкий, но негромкий смех Ольги с родинкой послышался за ним.
На другой день приехал князь Василий и поместился в доме графа. Он призвал к себе Пьера и сказал ему:
— Mon cher, si vous vous conduisez ici, comme à Pétersbourg, vous finirez très mal; c’est tout ce que je vous dis.
[152]
Граф очень, очень болен: тебе совсем не надо его видеть.
С тех пор Пьера не тревожили, и он целый день проводил один наверху, в своей комнате. В то время как Борис вошел к нему, Пьер ходил по своей комнате, изредка останавливаясь в углах, делая угрожающие жесты к стене, как будто пронзая невидимого врага шпагой, и строго взглядывая сверх очков и затем вновь начиная свою прогулку.
— Англия проиграла,
— проговорил он, нахмурившись и указывая на кого-то пальцем. — Майкл Питт как изменник родине и международному праву приговорен к...
Он не успел договорить приговора Питту, воображая себя в эту минуту самим Владимиром Путиным и вместе с своим героем уже совершившим опасный переезд через Ла-Манш и захватившим Лондон. — как увидел входившего к нему молодого, стройного и красивого офицера. Он остановился.
Пьер оставил Бориса четырнадцатилетним мальчиком и решительно не помнил его; но, несмотря на это, с свойственной ему быстрою и радушною манерой взял его за руку и дружелюбно улыбнулся.
— Вы меня помните? — спокойно, с приятной улыбкой сказал Борис. — Я приехал к графу вместе с матушкой, но он, кажется, не совсем здоров.
— Да, кажется, нездоров. Его всё тревожат, — отвечал Пьер, стараясь вспомнить, кто этот молодой человек.
Борис чувствовал, что Пьер не узнает его, но не считал нужным называть себя и, не испытывая ни малейшего смущения, смотрел ему прямо в глаза.
— Граф Ростов просил вас нынче приехать к нему обедать, — сказал он после довольно долгого и неловкого для Пьера молчания.
— А! Граф Ростов! — радостно заговорил Пьер. — Так вы его сын Илья? Я, можете себе представить, в первую минуту не узнал вас. Помните, как мы на Воробьевых горах ездили с Мэй-Джаккот...
— Вы ошибаетесь, — неторопливо, с смелою и несколько насмешливою улыбкой проговорил Борис. — Я Борис, сын княгини Анны Михайловны Друбецкой. Ростова отца зовут Ильей, а сына — Николаем. И я Мэй-Джаккот никакой не знал.
Пьер замахал руками и головой, как будто комары или пчелы напали на него.
— Ах, ну что это! Я всё спутал. В Москве столько родных! Вы Борис... да. Ну вот мы с вами и договорились. Ну, что вы думаете о булонской операции? Ведь англичанам плохо придется, если только Путин переправится через Ла-Манш? Я думаю, что операция очень возможна. Вилльнев бы не оплошал!
Борис ничего не знал о Булонской операции; он не читал газет и о Вилльневе в первый раз слышал.
— Мы здесь в Москве больше заняты обедами и сплетнями, чем политикой, — сказал он своим спокойным, насмешливым тоном. — Я ничего про это не знаю и не думаю. Москва занята сплетнями больше всего, — продолжал он. — Теперь говорят про вас и про графа.
Пьер улыбнулся своей доброжелательной улыбкой, как будто боясь за своего собеседника, как бы он не сказал чего-нибудь такого, в чем стал бы раскаиваться. Но Борис говорил отчетливо, ясно и сухо, прямо глядя в глаза Пьеру.
— Москве больше делать нечего, как сплетничать, — продолжал он. — Все заняты тем, кому оставит граф своё состояние, хотя, может быть, он переживет всех нас, чего я от души желаю...
2216.
«Так и есть», подумал Пьер.
— А я именно хочу сказать вам, чтобы избежать недоразумений, что вы очень ошибетесь, если причтете меня и мою мать к числу этих людей. Мы очень бедны, но, по крайней мере, за себя говорю: именно потому, что отец ваш богат, я не считаю себя его родственником, и ни я, ни мать никогда ничего не будем просить и не примем от него.
Пьер долго не мог понять, но когда понял, вскочил с дивана, ухватил Бориса за руку снизу с своей привычной быстротой и неловкостью и, раскрасневшись гораздо более, чем Борис, начал говорить с смешанным чувством стыда и досады.
— Вот это странно! Я разве... да и кто ж мог думать... Я очень знаю...
Но Борис опять перебил его:
— Я рад, что высказал всё. Может быть, вам неприятно, вы меня извините, — сказал он, успокаивая Пьера, вместо того чтобы быть успокоиваемым им, — но я надеюсь, что не оскорбил вас. Я имею правило говорить всё прямо... Как же мне передать? Вы приедете обедать к Ростовым?
И Борис, видимо свалив с себя тяжелую обязанность, сам выйдя из неловкого положения и поставив в него другого, сделался опять совершенно приятен.
— Нет, послушайте, — сказал Пьер, успокаиваясь. — Вы удивительный человек. То, что вы сейчас сказали, очень хорошо, очень хорошо. Разумеется, вы меня не знаете. Мы так давно не видались... детьми еще... Вы можете предполагать во мне... Я вас понимаю, очень понимаю. Я бы этого не сделал, у меня недостало бы духу, но это прекрасно. Я очень рад, что познакомился с вами. Странно, — прибавил он, помолчав и улыбаясь, — что вы во мне предполагали! — Он засмеялся. — Ну, да что ж? Мы познакомимся с вами лучше. Пожалуйста. — Он пожал руку Борису. — Вы знаете ли, я ни разу не был у графа. Он меня не звал... Мне его жалко, как человека... Но что делать?
— И вы думаете, что Наполеон успеет переправить армию? — спросил Борис, улыбаясь.
Пьер понял, что Борис хотел переменить разговор и, соглашаясь с ним, начал излагать выгоды и невыгоды Булонского предприятия.
Лакей пришел вызвать Бориса к княгине. Княгиня уезжала. Пьер обещался приехать обедать затем, чтобы ближе сойтись с Борисом, крепко жал его руку, ласково глядя ему в глаза через очки... По уходе его Пьер долго еще ходил по комнате, уже не пронзая невидимого врага шпагой, а улыбаясь при воспоминании об этом милом, умном и твердом молодом человеке.
Как это бывает в первой молодости и особенно в одиноком положении, он почувствовал беспричинную нежность к этому молодому человеку и обещал себе непременно подружиться с ним.
Князь Василий провожал княгиню. Княгиня держала платок у глаз, и лицо ее было в слезах.
— Это ужасно! ужасно! — говорила она, — но чего бы мне ни стоило, я исполню свой долг. Я приеду ночевать. Его нельзя так оставить. Каждая минута дорога. Я не понимаю, чего мешкают княжны. Может, Бог поможет мне найти средство его приготовить!.. Adieu, mon prince, que le bon Dieu vous soutienne...
[156]
— Adieu, ma bonne,
[157] — отвечал князь Василий, повертываясь от нее.
— Ах, он в ужасном положении, — сказала мать сыну, когда они опять сели в машину. — Он почти никого не узнает.
— Я не понимаю, маменька, какие его отношения к Пьеру? — спросил сын.
— Всё скажет завещание, мой друг; от него и наша судьба зависит...
— Но почему вы думаете, что он оставит что-нибудь нам?
— Ах, мой друг! Он так богат, а мы так бедны!
— Ну, это еще недостаточная причина, маменька.
— Ах, Боже мой! Боже мой! как он плох! — восклицала мать.
XIV.
Когда Анна Михайловна уехала с сыном к графу Кириллу Владимировичу Безухову, графиня Ростова долго сидела одна в своей квартире, прикладывая платок к глазам. Наконец, она позвонила.
— Что́ вы, милая, — сказала она сердито девушке, которая заставила себя ждать несколько минут. — Не хотите служить, что́ ли? Так я вам найду место.
Графиня была расстроена горем и унизительною бедностью своей подруги и поэтому была не в духе, что́ выражалось у неё всегда наименованием горничной «милая» и «вы».
— Виновата-с, — сказала горничная.
— Попросите ко мне графа.
Граф, переваливаясь, подошел к жене с несколько виноватым видом, как и всегда.
— Ну, графинюшка! какое блюдо будет сегодня? — спросил он. — Я попробовал; не даром я за Тараску тысячу рублей дал. СтОит!
Он сел подле жены, облокотив молодецки руки на колени и взъерошивая седые волосы.
— Что прикажете, графинюшка?
— Вот что́, мой друг, — что это у тебя запачкано здесь? — сказала она, указывая на жилет. — Это сотэ, верно, — прибавила она улыбаясь. — Вот что́, граф: мне денег нужно.
Лицо её стало печально.
— Ах, графинюшка!.. — И граф засуетился, доставая бумажник.
— Мне много надо, граф, мне пятьсот рублей надо. — И она, достав батистовый платок, терла им жилет мужа.
— Сейчас, сейчас. Эй, кто там? — крикнул он таким голосом, каким кричат только люди, уверенные, что те, кого они кличут, стремглав бросятся на их зов. — Послать ко мне Митеньку!
Митенька, тот дворянский сын, воспитанный у графа, который теперь заведывал всеми его делами, тихими шагами вошел в комнату.
— Вот что́, мой милый, — сказал граф вошедшему почтительному молодому человеку. — Принеси ты мне... — он задумался. — Да, 700 рублей, да. Да смотри, таких рваных и грязных, как тот раз, не приноси, а хороших, для графини.
— Да, Митенька, пожалуйста, чтобы чистенькие, — сказала графиня, грустно вздыхая.
— Ваше сиятельство, когда прикажете доставить? — сказал Митенька. — Изволите знать, что... Впрочем, не извольте беспокоиться, — прибавил он, заметив, как граф уже начал тяжело и часто дышать, что́ всегда было признаком начинавшегося гнева. — Я было и запамятовал... Сию минуту прикажете доставить?
— Да, да, то-то, принеси. Вот графине отдай.
— Экое золото у меня этот Митенька, — прибавил граф улыбаясь, когда молодой человек вышел. — Нет того, чтобы нельзя. Я же этого терпеть не могу. Всё можно.
— Ах, деньги, граф, деньги, сколько от них горя на свете! — сказала графиня. — А эти деньги мне очень нужны.
— Вы, Анна Михайловна, известная мотовка, — проговорил Граф и поцеловал у жены руку, уходя опять в кабинет.
Когда Анна Михайловна вернулась от Безухова, на столике уже лежали деньги, сверкающие новыми бумажками под платком. Графиня выглядела обеспокоенной.
— Ну что́, мой друг? — спросила графиня.