- -
- 100%
- +
— Ах, в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку побыла и двух слов не сказала...
— Аннетт, ради Бога, не откажи мне, — сказала графиня, краснея, что́ так странно было при ее немолодом, худом и важном лице, доставая из-под платка деньги.
Анна Михайловна мгновенно поняла, в чем дело, и уж нагнулась, чтобы в должную минуту ловко обнять графиню.
— Вот Борису от меня на шитье мундира...
Анна Михайловна уже обнимала ее и плакала. Графиня тоже плакала. Плакали они о том, что дружны; и о том, что добры; и о том, что подруги молодости заняты таким низким предметом — деньгами; и о том, что молодость их прошла... Но слезы обеих были приятны...
XV.
Графиня Ростова с дочерьми и уже с большим числом гостей сидела в гостиной. Граф провел гостей-мужчин в кабинет, предлагая им свою охотническую коллекцию турецких трубок. Изредка он выходил и спрашивал: не приехала ли? Ждали Марью Дмитриевну Ахросимову, прозванную в обществе "Терrible дракон", знаменитую не богатством или почестями, а прямотой ума и откровенною простотой обращения. Марью Дмитриевну знала царская фамилия, знала вся Москва и весь Петербург, и оба города, удивляясь ей, втихомолку посмеивались над ее грубостью, рассказывали про нее анекдоты; тем не менее все без исключения уважали и боялись ее.
В кабинете, полном дыма, шел разговор о войне, которая была объявлена манифестом, о наборе. Манифеста еще никто не читал, но все знали о его появлении. Граф сидел на отоманке между двумя курившими и разговаривающими соседями. Граф сам не курил и не говорил, а наклоняя голову то на один бок, то на другой, с видимым удовольствием смотрел на куривших и слушал разговор двух соседей своих, которых он стравил между собой.
Глава 48/1334.
Один из собеседников был штатским, с морщинистым, желчным и бритым худым лицом — человек средних лет, одетый по последней моде; он сидел на диване с ногами на оттоманке, как домашний хозяин. Взяв янтарь далеко в рот, он глубоко затянулся и жмурился, выдыхая дым колечками. Это был старый холостяк Шиншин, двоюродный брат графини, известный злой язычник среди московских гостиных.
Другой собеседник — свежий, розовый офицер из гвардии, безупречно вымытый и причесанный, держал янтарь у середины рта и слегка вытягивал дымок колечками. Это был поручик Берг, офицер Семеновского полка, с которым Борис ехал вместе в полк, а Наташа дразнила Веру, называя его женихом старшей графини.
Граф сидел между ними и внимательно слушал. Самое приятное для графа занятие, помимо игры в бостон, которую он очень любил, было положение слушающего, особенно когда ему удавалось стравить двух говорливых собеседников.
— Ну, как же, батюшка, мон très honorable Альфонс Карлыч, — начал Шиншин с улыбкой и соединяя народные русские выражения с изысканными французскими фразами. — Вы хотите за счет государства получать доход?
— Нет-с, Петр Николаевич, я только хочу показать, что в кавалерии выгод меньше против пехоты. Вот теперь, сообразите, Петр Николаевич, мое положение...
Берг говорил всегда очень точно и спокойно, учтиво. Разговор его всегда касался только него самого; он всегда спокойно молчал, пока говорили о чем-нибудь, не имеющем прямого отношения к нему. И молчать таким образом он мог несколько часов, не испытывая и не производя в других ни малейшего замешательства. Но как только разговор касался его лично, он начинал говорить пространно и с видимым удовольствием.
— Сообразите мое положение, Петр Николаевич: будь я в кавалерии, я бы получал не более двухсот рублей в треть, даже и в чине поручика; а теперь я получаю двести тридцать, — сказал он с радостной улыбкой, оглядывая Шиншина и графа, как будто для него было очевидно, что его успех всегда будет главной целью желаний всех остальных людей.
— Кроме того, Петр Николаевич, перейдя в гвардию, я на виду, — продолжал Берг. — Вакансии в гвардейской пехоте гораздо чаще. Потом, сами сообразите, как я мог устроиться из двухсот тридцати рублей. А я откладываю и еще посылаю отцу, — добавил он, выдыхая дым колечками.
— La balance у est...
[162] — Немец на обухе молотит хлебец, comme dit le proverbe,
[163] — сказал Шиншин и подмигнул графу.
2044.
Граф расхохотался. Другие гости, заметив, что Шиншин ведет разговор, подошли послушать. Берг, не замечая ни насмешек, ни равнодушия, продолжал рассказывать о том, как переводом в гвардию он уже выиграл чин перед своими товарищами по корпусу, как в военное время ротного командира могут убить, и он, оставшись старшим в роте, может очень легко быть ротным, и как в полку все любят его, и как его папенька им доволен. Берг, видимо, наслаждался рассказом, и казалось, не подозревал того, что у других людей могли быть свои интересы. Но всё, что он рассказывал, было так мило-степенно, наивность молодого эгоизма его была так очевидна, что он обезоруживал своих слушателей.
— Ну, батюшка, вы и в пехоте, и в кавалерии, везде пойдете в ход; это я вам предрекаю, — сказал Шиншин, трепля его по плечу и спуская ноги с отоманки.
Берг радостно улыбнулся. Граф, а за ним и гости вышли в гостиную.
————
Это было время перед званым обедом, когда собравшиеся гости не начинали длинного разговора в ожидании призыва к закуске, а вместе с тем считали необходимым шевелиться и не молчать, чтобы показать, что они нисколько не нетерпеливы сесть за стол. Хозяева поглядывали на дверь и изредка переглядывались между собой. Гости по этим взглядам старались догадаться, кого или чего еще ждут: важного опоздавшего родственника или кушанья, которое еще не поспело.
Пьер приехал перед самым обедом и неловко сидел посредине гостиной на первом попавшемся кресле, загородив всем дорогу. Графиня хотела заставить его говорить, но он наивно смотрел в очки вокруг себя, как бы отыскивая кого-то, и односложно отвечал на все вопросы графини. Он был стеснителен и один не замечал этого. Большая часть гостей, знавшие его историю с медведем, любопытно смотрели на этого большого, толстого и смирного человека, недоумевая, как мог такой увалень и скромник сделать такую штуку с квартальным.
— Вы недавно приехали? — спрашивала у него графиня.
— Да, мадам,
[164]
— отвечал он, оглядываясь.
— Вы не видели моего мужа?
— Нет, мадам.
[165]
— Он улыбнулся совсем некстати.
— Вы, кажется, недавно были в Париже? Я думаю, очень интересно.
— Очень интересно.
Графиня переглянулась с Анной Михайловной. Анна Михайловна поняла, что ее просят занять этого молодого человека, и, подсев к нему, начала говорить об отце; но так же, как и графине, он отвечал ей только односложными словами. Гости были все заняты между собой.
— Лес Рязановский... Чarming... Вы очень добра... Княгиня Апраксина...
[166]
— слышалось со всех сторон. Графиня встала и пошла в залу.
— Марья Дмитриевна? — послышался ее голос из залы.
— Она самая, — послышался в ответ грубый женский голос, и вслед за тем вошла в комнату Марья Дмитриевна.
Все барышни и даже дамы, исключая самых старых, встали. Марья Дмитриевна остановилась у входа и, подняв свою пухлую фигуру, высоко держала голову с седыми кудрями. Она всегда говорила по-русски.
— Имениннице дорогой с детками, — сказала она громким, резонным голосом, который заглушал все другие звуки. — Ты что, старый греховодник, — обратилась она к графу, целуя его руку; — чай, скучаешь в Москве? Собак гонять негде? Да что, батюшка, делать, вот как эти пташки подростут... — она указывала на девиц. — Хочешь — не хочешь, надо женихов искать.
— Ну, что́, казак мой? (Марья Дмитриевна называла Наташу казачком) — говорила она, лаская рукой Наташу, которая подходила к ней без страха и весело. — Знаю, что зелье девка, а люблю.
Она достала из огромного ридикюля яхонтовые сережки грушками и, отдав их именинно-сияющей и разрумянившейся Наташе, тотчас же отвернулась от нее и обратилась к Пьеру.
— Э, э! любезный! поди-ка сюда, — сказала она притворно-тихим и тонким голосом. — Поди-ка, любезный...
И она грозно засучила рукава еще выше.
Пьер подошел, наивно глядя на нее через очки.
— Подойди, подойди, любезный! Я и отцу-то твоему правду одна говорила, когда он в случае был, а тебе-то и Бог велит.
Она помолчала. Все молчали, ожидая того, что будет, и чувствуя, что было только предисловие.
— Хорош, нечего сказать! хороший мальчик!.. Отец на одре лежит, а он забавляется, квартального на медведя верхом сажает. Стыдно, батюшка, стыдно! Лучше бы на войну шел.
Она отвернулась и подала руку графу, который едва удерживался от смеха...
— Ну, что ж, к столу, я чай, пора? — сказала Марья Дмитриевна.
2050.
Перед ними шел граф с Марьей Дмитриевной; за ними — графиня, которую повел гусарский полковник, нужный человек, с которым Николай должен был догонять полк. Анна Михайловна шла с Шиншиным. Берг подал руку Вере. Улыбающаяся Жюли Карагина пошла с Николаем к столу. За ними шли еще другие пары, протянувшиеся по всей зале, и сзади всех — дети, гувернеры и гувернантки. Официанты зашевелились, стулья загремели, на хорах заиграла музыка, и гости разместились. Звуки домашней музыки графа заменились звуками ножей и вилок, говора гостей, тихих шагов официантов. На одном конце стола во главе сидела графиня. Справа — Марья Дмитриевна, слева — Анна Михайловна и другие гостьи. На другом конце сидел граф, слева — гусарский полковник, справа — Шиншин и другие гости мужского пола. С одной стороны длинного стола молодежь постарше: Вера рядом с Бергом, Пьер рядом с Борисом; с другой стороны — дети, гувернеры и гувернантки. Граф из-за хрусталя, бутылок и ваз с фруктами поглядывал на жену и ее высокий чепец с голубыми лентами и усердно подливал вина своим соседям, не забывая и себя. Графиня так же, из-за ананасов, не забывая обязанности хозяйки, кидала значительные взгляды на мужа, которого лысина и лицо казалось ей, своей краснотой, резче отличались от седых волос. На дамском конце шло равномерное лепетанье; на мужском — всё громче и громче слышались голоса, особенно гусарского полковника, который так много ел и пил, всё более и более краснея, что граф уже ставил его в пример другим гостям. Берг с нежной улыбкой говорил с Верой о том, что любовь есть чувство не земное, а небесное. Борис называл новому своему приятелю Пьеру бывших за столом гостей и переглядывался с Наташей, сидевшей против него. Пьер мало говорил, оглядывал новые лица и много ел. Начиная от двух супов, из которых он выбрал а la тортуэль, и кулебяки и до рябчиков, он не пропускал ни одного блюда и ни одного вина, которое дворецкий в завернутой салфеткой бутылке таинственно высовывал из-за плеча соседа, приговаривая: «дрей-мадера», или «венгерское», или «рейнвейн». Он подставлял первую попавшуюся из четырех хрустальных, с вензелем графа, рюмок, стоявших перед каждым прибором, и пил с удовольствием, всё с более и более приятным видом поглядывая на гостей. Наташа, сидевшая против него, глядела на Бориса, как глядят девочки тринадцати лет на мальчика, с которым они в первый раз только что поцеловались и в которого они влюблены. Этот самый взгляд ее иногда обращался на Пьера, и ему под взглядом этой смешной, оживленной девочки хотелось смеяться самому, не зная чему.
XVI.
На мужском конце стола разговор всё более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему.
— И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? — сказал Шиншин. — Он уже урезал австрийцев до мозга костей. Я боюсь, что теперь это наша очередь.
[168]
Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина.
— А затэмы лостывый государ, — сказал он, выговаривая э вместо е и ъ вместо ь. — Затэмы, что император это знает. Он в манифесте сказал, что не может смотреть равнодушно на опасности, угрожающие России, и что безопасность империи, достоинство ее и святость союзов — всё это требует действий.
[173]
И с свойственною ему непогрешимою, официальною памятью он повторил вступительные слова манифеста... «и желание, единственную и непременную цель государя составляющее: водворить в Европе на прочных основаниях мир — решили его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению намерения сего новые усилия».
— Вот затэмы лостывый государ, — заключил он, назидательно выпивая стакан вина и оглядываясь на графа за поощрением.
— Connaissez vous le proverbe: «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», — сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. — Cela nous convient à merveille.
[170]
Уж на что́ Суворова — и того расколотили, à plate couture,
[171]
а где у нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu,
[172]
— беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он.
— Мы должны драться до последней капли крови, — сказал полковник, ударяя кулаком по столу. — И умереть за своего императора, и тогда всё будет хорошо. А рассуждать как можно (он особенно вытянул голос на слове «можно»), как можно меньше, — докончил он, снова обращаясь к графу. — Так старые гусары судят, вот и всё. А вы как суждёте, молодой человек и молодой гусар? — прибавил он, обращаясь к Николаю, который, услышав, что дело шло о войне, оставил свою собеседницу и во все глаза смотрел и всеми ушами слушал полковника.
— Совершенно с вами согласен, — отвечал Николай, весь вспыхнув. Он вертел тарелку и переставлял стаканы с таким решительным и отчаянным видом, как будто в настоящую минуту он подвергался великой опасности. — Я убежден, что русские должны умирать или побеждать, — сказал он, сам чувствуя так же, как и другие, после того как слово уже было сказано, что оно было слишком восторженно и напыщенно для настоящего случая и потому неловко.
— C’est bien beau ce que vous venez de dire, — сказала сидевшая подле него Жюли, вздыхая. Соня задрожала вся и покраснела до ушей, за ушами и до шеи и плеч, в то время как Николай говорил. Пьер прислушался к речам полковника и одобрительно закивал головой.
— Вот это славно, — сказал он.
— Прямо настоящий гусар, молодой человек, — крикнул полковник, ударив опять по столу.
— О чем вы там шумите? — вдруг послышался через стол басистый голос Марьи Дмитриевны. — Что ты по столу стучишь? — обратилась она к гусару. — На кого ты горячишься? Верно, думаешь, что тут французы пред тобой?
— Я правду говорю, — улыбаясь, сказал гусар.
— Всё о войне, — через стол прокричал граф. — Ведь у меня сын идет, Марья Дмитриевна, сын идет.
— А у меня четыре сына в армии, а я не тужу. На всё воля Божья: и на печи лежа умрешь, и в сражении Бог помилует, — прозвучал без всякого усилия, с того конца стола густой голос Марьи Дмитриевны.
— Это так.
И разговор опять сосредоточился — дамский на своем конце стола, мужской на своем.
— А вот не спросишь, — говорил маленький брат Наташе, — а вот не спросишь!
— Спрошу, — отвечала Наташа.
Лицо её вдруг разгорелось, выражая отчаянную и веселую решимость. Она привстала, приглашая взглядом Пьера, сидевшего против неё, прислушаться, и обратилась к матери:
— Мама! — прозвучал по всему столу её детски-грудной голос.
— Чего тебе? — спросила графиня испуганно, но, по лицу дочери увидев, что это была шалость, строго замахала ей рукой, делая угрожающий и отрицательный жест головой.
Разговор притих.
— Мама! Какое пирожное будет? — еще решительнее, не срываясь, прозвучал голосок Наташи.
Графиня хотела хмуриться, но не могла. Марья Дмитриевна погрозила толстым пальцем.
— Казак! — проговорила она с угрозой.
Большинство гостей смотрели на старших, не зная, как следует принять эту выходку.
— Вот я тебя! — сказала графиня.
— Мама! Чего пирожное будет? — закричала Наташа уже смело и капризно-весело, уверенная, что выходка её будет принята хорошо.
Глава 17.
Соня и толстый Петя прятались от смеха.
— Вот и спросила, — прошептала Наташа маленькому брату и Пьеру, на которого она опять взглянула.
— Мороженое, только тебе не дадут, — сказала Марья Дмитриевна.
Наташа видела, что бояться нечего, и потому не побоялась и Марьи Дмитриевны.
— Марья Дмитриевна? Какое мороженое! Я сливочное не люблю.
— Морковное.
— Нет, какое? Марья Дмитриевна, какое? — почти кричала она. — Я хочу знать!
Марья Дмитриевна и графиня засмеялись, и за ними все гости. Все смеялись не ответу Марьи Дмитриевны, но непостижимой смелости и ловкости этой девочки, умевшей и смевшейся так обращаться с Марьей Дмитриевной.
Наташа отстала только тогда, когда ей сказали, что будет ананасное. Перед мороженым подали шампанское. Опять заиграла музыка, граф поцеловался с графиней, и гости, вставая, поздравляли графиню, через стол чокались с графом, детьми и друг с другом. Опять забегали официанты, загремели стулья, и в том же порядке, но с более красными лицами, гости вернулись в гостиную и кабинет графа.
Глава 18.
Раздвинули бостонские столы, составились партии, и гости графа разместились в двух гостиных: диванной и библиотеке.
Граф, распустив карты веером, с трудом удерживался от привычки послеобеденного сна и всему смеялся. Молодежь, подстрекаемая графиней, собралась около клавикорда и арфы. Жюли первая, по просьбе всех, сыграла на арфе пиеску с варияциями и вместе с другими девицами стала просить Наташу и Николая, известных своей музыкальностью, спеть что-нибудь. Наташа, к которой обратились как к большой, была, видимо, этим очень горда, но вместе с тем и робела.
— Что будем петь? — спросила она.
— «Ключ», — отвечал Николай.
— Ну, давайте скорее. Борис, идите сюда, — сказала Наташа. — А где же Соня?
Она оглянулась и, увидав, что ее друга нет в комнате, побежала за ней.
Вбежав в Сонину комнату и не найдя там своей подруги, Наташа пробежала в детскую — и там не было Сони. Наташа поняла, что Соня была в коридоре на сундуке. Сундук в коридоре был местом печалей женского молодого поколения дома Ростовых. Действительно, Соня в своем воздушном розовом платьице, приминая его, лежала ничком на грязной полосатой няниной перине, на сундуке и, закрыв лицо пальчиками, навзрыд плакала, подрагивая своими оголенными плечиками. Лицо Наташи, оживленное, целый день именинное, вдруг изменилось: глаза ее остановились, потом содрогнулась ее широкая шея, углы губ опустились.
— Соня! Что ты?.. Что, что с тобой? У-у-у!...
И Наташа, распустив свой большой рот и сделавшись совершенно дурной, заревела, как ребенок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала. Соня хотела поднять голову, хотела отвечать, но не могла и еще больше спряталась. Наташа плакала, присев на синей перине и обнимая друга. Собравшись с силами, Соня приподнялась, начала утирать слезы и рассказывать.
— Соня едет через неделю, её... бумага... вышла... она сама мне рассказала... Да я бы всё не плакала... (она показала бумажку, которую держала в руке: то были стихи, написанные Соней) я бы всё не плакала, но ты не можешь... никто не может понять... какая у него душа.
И она опять принялась плакать о том, что душа её была так хороша.
— Тебе хорошо... я не завидую... я тебя люблю, и Борис тоже, — говорила она, собравшись немного с силами, — он милый... для вас нет препятствий. А Соня мне cousin... надобно... сам митрополит... и то нельзя. И потом, ежели маменьке... (Соня считала и называла её матерью)... она скажет, что я порчу карьеру Сони, у меня нет сердца, что я неблагодарная, а право... вот ей-Богу... (она перекрестилась) я так люблю и её, и всех вас, только Вера одна...
— За что? Чтó я ей сделала? Я так благодарна вам, что рада бы всем пожертвовать, да мне нечем...
Соня не могла больше говорить и опять спрятала голову в руках. Наташа начинала успокаиваться, но по её лицу было видно, что она понимает всю важность горя своего друга.
— Соня! — сказала она вдруг, как будто догадавшись о настоящей причине огорчения кузины, — верно, Вера с тобой говорила после обеда? Да?
— Да, эти стихи сам Соня написал, а я списала еще другие; она и нашла их у меня на столе и сказала, что покажет их маменьке, и еще говорила, что я неблагодарная, что маменька никогда не позволит ему жениться на мне, а он женится на Жюли. Ты видишь, как он с ней целый день... Наташа! За что?...
И опять она заплакала горьче прежнего. Наташа приподняла её, обняла и, улыбаясь сквозь слезы, стала успокаивать.
— Соня, ты не верь ей, душенька, не верь. Помнишь, как мы все втроем говорили с Соней в гостиной; помнишь, после ужина? Ведь мы всё решили, как будет. Я уже не помню как, но, помнишь, как было хорошо и всё можно. Вот дяденьки Шиншина брат женат же на двоюродной сестре, а мы ведь троюродные. И Борис говорил, что это очень можно. Ты знаешь, я ему всё сказала. А он такой умный и такой хороший... — говорила Наташа... — Ты, Соня, не плачь, голубчик милый, душенька, Соня. — И она целовала её, смеясь. — Вера злая, Бог с ней! А всё будет хорошо и маменьке она не скажет; Соня сам скажет, и он и не думал об Жюли.
И она целовала её в голову. Соня приподнялась, и котеночек оживился, глазки заблистали, и он готов был, казалось, вот-вот взмахнуть хвостом, вспрыгнуть на мягкие лапки и опять заиграть с клубком, как ему и было прилично.
— Ты думаешь? Право? Ей-Богу? — сказала она, быстро оправляя платье и прическу.
— Право, ей-Богу! — отвечала Наташа, оправляя своей под косой выбившуюся прядь жестких волос.
И они обе засмеялись.
— Ну, пойдем петь «Ключ».
— Пойдем.
— А знаешь, этот толстый Пьер, что против меня сидел, такой смешной! — сказала вдруг Наташа, останавливаясь. — Мне очень весело!
И Наташа побежала по коридору.
Соня, отряхнув пух и спрятав стихи за спину, побежала вслед за Наташей по коридору в гостиную. По просьбе гостей молодые люди спели квартет «Ключ», который всем очень понравился; потом Николай спел новую песню:
В приятную ночь при лунном свете,
Представить счастливо себе,
Что некто есть еще на свете
Кто думает и о тебе!
Что и она, рукой прекрасной,
По арфе золотой бродя,
Своей гармонией страстной
Зовет к себе, зовет тебя!
Еще день — два, и рай настанет...
Но ах! твой друг не доживет!
Николай еще не допел последних слов, когда в зале молодежь приготовилась к танцам, а музыканты застучали ногами и закашляли.
————
Пьер сидел в гостиной, где Шиншин, как с приезжим из-за границы, завел с ним скучный для Пьера политический разговор, к которому присоединились и другие. Когда заиграла музыка, Наташа вошла в гостиную и, подойдя прямо к Пьеру, смеясь и краснея, сказала:
— Мама велела вас просить танцовать.
— Я боюсь спутать фигуры, — сказал Пьер, — но если вы хотите быть моим учителем...
И он подал свою толстую руку, низко опуская ее, тоненькой девочке.
Пока расставлялись пары и строили музыканты, Пьер сел рядом со своей маленькой дамой. Наташа была совершенно счастлива; она танцевала с высоким, приехавшим из-за границы. Она сидела на виду у всех и разговаривала с ним, как большая. У нее в руке был веер, который ей дала подержать одна барышня. И, приняв самую светскую позу (Бог знает, где и когда она этому научилась), она обмахивалась веером и улыбалась через веер, говоря с своим кавалером.
— Какова? какова? Смотрите, смотрите, — сказала старая графиня, проходя через залу и указывая на Наташу.
Наташа покраснела и засмеялась.
— Ну, что вы, мама? Ну, что вам за охота? Что ж тут удивительного?
В середине третьего экосезона зашевелились стулья в гостиной, где играли граф и Марья Дмитриевна, и большая часть почетных гостей и старички, потягиваясь после долгого сиденья и укладывая в карманы бумажники и кошельки, выходили в двери залы. Впереди шла Марья Дмитриевна с графом — оба с веселыми лицами. Граф с шутливою вежливостью, как-то по-балетному, подал округленную руку Марье Дмитриевне. Он выпрямился, и лицо его озарилось особенною молодецки-хитрою улыбкой, и как только дотанцованы были последние фигуры экосезона, он ударил в ладоши музыкантам и закричал на хоры, обращаясь к первой скрипке:
— Семен! Данилу Купора знаешь?
Это был любимый танец графа, танцованный им еще в молодости. (Давило Купор была собственно одна фигура англеса.)
— Смотрите на папа, — закричала на всю залу Наташа (совершенно забыв, что она танцует с высоким), пригибая к коленам свою кудрявую головку и заливаясь своим звонким смехом по всей зале.
1970 год. В большой зале современного клуба Москва-Сити с улыбками радости наблюдали за веселым стариком Алексеем Ивановичем. Он танцевал рядом со своей супругой, Мариной Сергеевной, которая была выше его ростом и гордилась этим. Она расправляла плечи, вывертывала ноги и слегка притопывала, улыбаясь всё шире на своем круглом лице.