- -
- 100%
- +
Как только зазвучали веселые, вызывающие звуки Данилы Купора, похожие на развеселого трепача, все двери залы заполнились мужчинами и женщинами — дворовыми и служащими, вышедшими посмотреть на веселящегося барина.
— Вот наш батюшка! Орёл! — проговорила громко няня из одной двери.
Граф танцевал хорошо и знал это, но его супруга вовсе не умела и не хотела хорошо танцевать. Ее огромное тело стояло прямо с опущенными вниз мощными руками (она передала ридикюль графине); только строгое, но красивое лицо ее танцовало. Всё выражение круглой фигуры графа Михаила Александровича отражалось лишь в более и более улыбающемся лице и вздергивающемся носе. Но зато, если граф всё более и более расходился, пленяя зрителей неожиданностью ловких выверток и легких прыжков своих мягких ног, Марина Сергеевна производила не меньшее впечатление своим усердием при движении плеч или округлении рук в поворотах и притопываниях. Пляска оживлялась всё более и более.
Визави не могли ни на минуту обратить на себя внимание и даже не старались об этом. Всё было занято графом и Мариной Сергеевной. Наташа дергала за рукава и платье всех присутствовавших, которые и без того не спускали глаз с танцующих, и требовала, чтобы смотрели на папеньку. Граф в промежутках танца тяжело переводил дух, махал и кричал музыкантам, чтоб они играли скорее.
— Скорее, скорее и скорее! — кричал он.
Скорее, скорее и скорее развертывался граф, то на цыпочках, то на каблуках, носясь вокруг Мариной Сергеевны. Наконец, повернув свою даму к ее месту, сделал последнее па, подняв сзади кверху свою мягкую ногу, склонив вспотевшую голову с улыбающимся лицом и округло размахнув правой рукой среди грохота рукоплесканий и хохота, особенно Наташи.
Оба танцующие остановились, тяжело переводя дыхание и утираясь батистовыми платками.
— Вот так в наше время танцевали, ma chère, — сказал граф.
— Ай да Данила Купор! — тяжело и продолжительно выпуская дух и засучивая рукава, сказала Марина Сергеевна.
В то время как у Ростовых в зале шестой ангел играл под звуки фальшививших музыкантов, и усталые официанты и повара готовили ужин, с графом Безуховым сделался шестой удар. Доктора объявили, что надежды к выздоровлению нет; больному дана была глухая исповедь и причастие; делали приготовления для соборования, и в доме была суетня и тревога ожидания, обыкновенные в такие минуты. Вне дома, за воротами толпились гробовщики, скрываясь от подъезжающих экипажей, ожидая богатого заказа на похороны графа. Главнокомандующий Москвы, который беспрестанно присылал адъютантов узнавать о положении графа, в этот вечер сам приезжал проститься с знаменитым Екатерининским вельможей, графом Безуховым.
Великолепная приемная комната была полна. Все почтительно встали, когда главнокомандующий, пробыв около получаса наедине с больным, вышел оттуда, слегка отвечая на поклоны и стараясь как можно скорее пройти мимо устремленных на него взглядов докторов, духовных лиц и родственников. Князь Василий, похудевший и побледневший за эти дни, провожал главнокомандующего и что-то несколько раз тихо повторил ему.
Проводив главнокомандующего, князь Василий сел в зале один на стул, закинув высоко ногу на ногу, на коленку упирая локоть и рукою закрыв глаза. Посидев так несколько времени, он встал и непривычно-поспешными шагами, оглядываясь кругом испуганными глазами, пошел чрез длинный корридор на заднюю половину дома, к старшей княжне.
Находившиеся в слабо освещенной комнате неровным шопотом говорили между собой и каждый раз замолкали и полными вопроса и ожидания глазами оглядывались на дверь, которая вела в покои умирающего и издавала слабый звук, когда кто-нибудь выходил из нее или входил в нее.
— Предел человеческий, — говорил старичок, духовное лицо, даме, подсевшей к нему и наивно слушавшей его. — Предел положен, его же не прейдеши.
— Я думаю, не поздно ли соборовать? — прибавляя духовный титул, спрашивала дама, как будто не имея на этот счет никакого своего мнения.
— Таинство, матушка, великое, — отвечало духовное лицо, проводя рукою по лысине, по которой пролегали несколько прядей зачесанных полуседых волос.
— Это кто же? Сам главнокомандующий был? — спрашивали в другом конце комнаты. — Какой моложавый!...
— А седьмой десяток! Что́, говорят, граф-то не узнает уж? Хотели соборовать?
— Я одного знал: семь раз соборовался.
Вторая княжна вышла из комнаты больного с заплаканными глазами и села подле доктора Лоррена, который в грациозной позе сидел под портретом Екатерины, облокотившись на стол.
— Très beau, — говорил доктор, отвечая на вопрос о погоде, — très beau, princesse et puis, à Moscou on se croit à la campagne.
[175]
— N’est-ce-pas? — сказала княжна, вздыхая. — Так можно ему пить?
Лоррен задумался.
— Он принял лекарство?
— Да.
Доктор посмотрел на брегет.
— Возьмите стакан отварной воды и положите une pincée (он своими тонкими пальцами показал, что́ значит une pincée) de cremortartari…
— Не слушай питья, — говорил немец-доктор адъютанту, — третий удар оставался.
— А какой был мужчина! — говорил адъютант. — И кому же это богатство достанется? — шепотом добавил он.
— Найдутся люди, — улыбаясь, отвечал немец.
Все снова повернули взгляды на дверь: она скрипнула, и вторая княжна, принесшая питье по рецепту Лорrena, подала его больному. Немец-доктор подошел к Лоррену.
— Может быть, он протянет до завтрашнего утра? — спросил немец с акцентом, выговаривая по-французски не очень четко.
Лоррен, сжав губы, строго и отрицательно помахал пальцем перед своим носом.
— Сегодня ночью, — сказал он тихо, улыбнувшись своей довольной улыбкой. — И ушел.
————
В то время князь Василий открыл дверь в комнату княжны.
Комната была полутемной; только две лампы горели перед образами, и пахло курением и цветами. Вся комната была уставлена мелкой мебелью шифоньеров, шкафчиков, столиков. Из-за ширм виднелись белые покрывала на высокой пуховой кровати. Собачка залаяла.
— Ах, это вы, кузен?
Она встала и уложила волосы, которые всегда были гладкими, как будто сделаны из одного куска с головой и покрыты лаком.
— Что случилось? — спросила она. — Я уже так напугалась.
— Ничего, всё то же; я пришел поговорить с тобой о деле, Катя, — проговорил князь, устало садясь на кресло. — Ты нагрелась, правда? — сказал он, — сядь здесь, давай пообщаемся.
— Я думала, что случилось что-то серьезное, — сказала княжна и с каменным выражением лица села напротив князя, готовясь слушать.
— Хотела уснуть, кузен, но не могу.
— Ну, что же, моя дорогая? — сказал князь Василий, взяв руку княжны и пригибая ее книзу по своей привычке.
Видно было, что это «ну, что» относилось ко многому, о чем они понимали друг друга без слов.
Княжна, с необычайно длинными ногами, сухой и прямою талией, выпуклыми серыми глазами, смотрела на князя. Она покачала головой и вздохнула, посмотрев на образа. Жест ее можно было объяснить как выражение печали и преданности, так и как выражение усталости и надежды на скорый отдых. Князь Василий объяснил этот жест как выражение усталости.
— А мне-то, — сказал он, — ты думаешь, легче? Я истощен, как лошадь; всё-таки мне нужно с тобой поговорить, Катя, и очень серьезно.
Князь Василий замолчал, и щеки его начали нервически подергиваться то на одну, то на другую сторону, придавая его лицу неприятное выражение. Глаза тоже были не такие, как всегда: то они смотрели нагло-шутливо, то испуганно оглядывались.
Княжна, своими сухими руками придерживая собачку на коленях, внимательно смотрела в глаза князю Василию; но видно было, что она не прервет молчания вопросом, хотя бы ей пришлось молчать до утра.
— Вот видите ли, моя милая княжна и кузина Катерина Семеновна, — продолжал князь Василий, видимо не без внутренней борьбы приступая к продолжению своей речи. — В такие минуты, как теперь, обо всем надо подумать. Надо подумать о будущем, о вас... Я вас всех люблю, как своих детей, ты это знаешь.
Княжна так же тускло и неподвижно смотрела на него.
— Наконец, надо подумать и о моем семействе, — сердито отталкивая от себя столик и не глядя на нее, продолжал князь Василий. — Ты знаешь, Катиша, что вы, три сестры Мамонтовы, да еще моя жена, мы одни прямые наследники графа. Знаю, знаю, как тебе тяжело говорить и думать о таких вещах. И мне не легче; но, друг мой, мне шестой десяток, надо быть ко всему готовым.
— Я об одном не перестаю молить Бога, Катерина Семеновна, — отвечала она, — чтобы он помиловал его и дал бы его прекрасной душе спокойно покинуть этот...
— Да, это так, — нетерпеливо продолжал князь Василий, потирая лысину и опять с злобой придвигая к себе отодвинутый столик. — Но, наконец... наконец дело в том, ты сама знаешь, что прошлой зимой граф написал завещание, по которому он всё имение, помимо прямых наследников и нас, отдавал Пьеру.
— Мало ли он писал завещаний! — спокойно сказала княжна. — Но Пьеру он не мог завещать. Он незаконный сын.
— Ma chère, — сказал вдруг князь Василий, прижав к себе столик и оживившись, начав говорить скорей. — Но что если письмо написано государю, и граф просил усыновить Пьера? Понимаешь, по заслугам графа его просьба будет уважена...
Княжна улыбнулась, как улыбаются люди, которые думают, что знают дело больше, чем те, с кем разговаривают.
— Я тебе скажу больше, — продолжал князь Василий, хватая ее за руку. — Письмо было написано, хотя и не отослано, и государь знал о нем. Вопрос только в том, уничтожено ли оно или нет. Ежели нет, то как скоро всё кончится... — князь Василий вздохнул, давая этим понять, что он разумел под словами «всё кончится», — и вскроют бумаги графа, завещание с письмом будет передано государю, и просьба его наверняка будет уважена. Пьер, как законный сын, получит всё.
— А наша часть? — спросила княжна, иронически улыбаясь так, как будто всё, но только не это, могло случиться.
— Mais, ma pauvre Catiche, c’est clair, comme le jour. Он один тогда законный наследник всего, а вы не получите ни вот этого. Ты должна знать, моя милая, были ли написаны завещание и письмо, и уничтожены ли они. И ежели почему-нибудь они забыты, то ты должна знать, где они, и найти их, потому что...
— Этого только недоставало! — перебила его княжна, сардонически улыбаясь и не изменяя выражения глаз. — Я женщина; по-вашему мы все глупы; но я настолько знаю, что незаконный сын не может наследовать... Un bâtard, — прибавила она, полагая этим окончательно показать князю его неосновательность.
— Как ты не понимаешь, наконец, Катя! Ты так умна: как ты не понимаешь, — ежели граф написал письмо государю, в котором просит его признать сына законным, стало быть, Пьер уж будет не Пьер, а граф Безухов, и тогда он по завещанию получит всё? И ежели завещание с письмом не уничтожены, то тебе, кроме утешения, что ты была добродетельна et tout ce qui s’en suit, ничего не останется. Это верно.
— Я знаю, что завещание написано; но знаю тоже, что оно недействительно, и вы меня, кажется, считаете за совершенную дуру, mon cousin, — сказала княжна с тем выражением, с которым говорят женщины, полагающие, что они сказали нечто остроумное и оскорбительное.
— Милая ты моя княжна Катерина Семеновна! — нетерпеливо заговорил князь Василий. — Я пришел к тебе не за тем, чтобы пикироваться с тобой, а за тем, чтобы как с родною, хорошею, доброю, истинною родной, поговорить о твоих же интересах. Я тебе говорю десятый раз, что ежели письмо к государю и завещание в пользу Пьера есть в бумагах графа, то ты, моя голубушка, и с сестрами, не наследница. Ежели ты мне не веришь, то поверь людям знающим: я сейчас говорил с Дмитрием Онуфриичем (это был адвокат дома), он тоже сказал.
Видимо, что-то вдруг изменилось в мыслях княжны; тонкие губы побледнели (глаза остались те же), и голос, в то время как она заговорила, прорывался такими раскатами, каких она, видимо, сама не ожидала.
— Это было бы хорошо, — сказала она. — Я ничего не хотела и не хочу.
Она сбросила свою собачку с колен и оправила складки платья.
— Вот благодарность, вот признательность людям, которые всем пожертвовали для него, — сказала она. — Прекрасно! Очень хорошо! Мне ничего не нужно, князь.
— Да но ты не одна, у тебя сестры, — ответил князь Василий.
Но княжна не слушала его.
— Да, я это давно знала, но забыла, что, кроме низости, обмана, зависти, интриг, кроме неблагодарности самой черной неблагодарности, я ничего не могла ожидать в этом доме...
— Знаешь ли ты или не знаешь, где это завещание? — спрашивал князь Василий еще с большим, чем прежде, подергиванием щек.
— Да, я была глупа, я еще верила в людей и любила их и жертвовала собой. А успевают только те, которые подлы и гадки. Я знаю, чьи это интриги.
Княжна хотела встать, но князь удержал ее за руку. Княжна имела вид человека, вдруг разочаровавшегося во всем человеческом роде; она злобно смотрела на своего собеседника.
— У нас еще есть время, мой друг. Ты помнишь, Катя, что все это случилось нечаянно, в минуту гнева или болезни, и потом забыто. Наша обязанность, моя дорогая, исправить его ошибку, облегчить последние минуты его жизни, чтобы не допустить его сделать эту несправедливость, не дать ему умереть с мыслью, что он сделал несчастными тех людей...
— Тех людей, которые всем пожертвовали для него, — подхватила княжна, порываясь встать. Но князь не дал ей этого сделать. — Чего он никогда не умел ценить. Нет, mon cousin, — добавила она со вздохом, — я буду помнить, что на этом свете нельзя ждать награды, что на этом свете нет ни чести, ни справедливости. На этом свете надо быть хитрою и злой.
— Ну, voyons,
[183]
успокойся; я знаю твое прекрасное сердце.
— Нет, у меня злое сердце.
— Я знаю твое сердце, — повторил князь, — ценю твою дружбу и хотел бы, чтобы ты была обо мне того же мнения. Успокойся и parlons raison,
[184]
пока есть время — может быть, сутки, час; расскажи мне всё, что знаешь о завещании, и главное, где оно: ты должна знать. Мы сейчас возьмем его и покажем графу. Он, вероятно, забыл уже про него и захочет его уничтожить. Ты понимаешь, что мое одно желание — свято исполнить его волю; я здесь только затем, чтобы помогать ему и вам.
— Теперь я всё поняла. Я знаю, чьи это интриги. Я знаю, — говорила княжна.
— Не в том дело, моя душа.
— Это ваша protégée, ваша милая Анна Михайловна, которую я не желала бы иметь горничной, эту мерзкую, гадкую женщину.
— Ne perdons point de temps.
[185]
— Ах, не говорите! Прошлую зиму она втерлась сюда и такие гадости, такие скверности наговорила графу на всех нас, особенно на Софию, — я повторить не могу, — что граф сделался болен и две недели не хотел нас видеть. В это время, я знаю, что он написал эту гадкую, мерзкую бумагу; но я думала, что эта бумага ничего не значит.
— Nous у voilà,
[186]
отчего же ты раньше ничего не сказала мне?
— В мозаиковом портфеле, который он держит под подушкой. Теперь я знаю, — сказала княжна, не отвечая. — Да, если есть за мной грех, большой грех, то это ненависть к этой мерзавке, — почти прокричала княжна, совершенно изменившись. — И зачем она втирается сюда? Но я ей выскажу всё, всё. Придет время!
В то время как в приемных и княжниной комнате шли такие разговоры, карета с Пьером (которую послал кто-то из высокопоставленных) и Анной Михайловной (которая решила ехать вместе с ним) въехала во двор графа Безухова. Когда колеса мягко заскрипели по соломе, настланной под окнами, Анна Михайловна, обращаясь к своему спутнику с утешительными словами, убедилась, что он спит в углу кареты, и разбудила его. Очнувшись, Пьер за Анной Михайловной вышел из кареты и тут же задумался о предстоящем свидании с умирающим отцом. Он заметил, что они подъехали не к парадному входу, а к заднему. В то время как он спускался по ступенькам, два человека в современных деловых костюмах торопливо отбежали от дома в тень стены. Приостановившись, Пьер разглядел в тени дома еще несколько таких же людей. Но ни Анна Михайловна, ни лакей, ни кучер, которые не могли не видеть этих людей, не обратили на них внимания. Стало быть, это так нужно, решил сам с собой Пьер и прошел за Анною Михайловной.
Анна Михайловна поспешными шагами шла вверх по слабо освещенной узкой каменной лестнице, подзывая отстававшего за ней Пьера. Хотя он не понимал, для чего ему вообще нужно было идти к графу, и еще меньше, почему им пришлось идти по задней лестнице, но, судя по уверенности и поспешности Анны Михайловны, решил про себя, что это было необходимо. На половине лестницы чуть не сбили их с ног какие-то люди с ведрами, которые стучали сапогами, сбегая им навстречу. Люди эти прижались к стене, чтобы пропустить Пьера и Анну Михайловну, и не показали ни малейшего удивления.
— Здесь на половину княжен? — спросила Анна Михайловна одного из них.
— Здесь, — ответил лакей смелым, громким голосом, как будто теперь всё уже было можно. — Дверь налево, матушка.
— Может быть, граф не звал меня, — сказал Пьер, когда они вышли на площадку. — Я пошел бы к себе.
Анна Михайловна остановилась, чтобы поровняться с Пьером.
— Ah, mon ami! — сказала она с тем же жестом, как утром с сыном, дотрогиваясь до его руки: — Croyez, que je souffre autant que vous, mais soyez homme.
[187]
— Право, я пойду? — спросил Пьер, ласково глядя на Анну Михайловну через очки.
— Ah, mon ami, oubliez les torts qu’on a pu avoir envers vous. Pensez que c’est votre père... peut-être à l’agonie. — Она вздохнула. — Je vous ai tout de suite aimé comme mon fils. Fiez-vous à moi, Pierre. Je n’oublierai pas vos intérêts.
[188]
Пьер ничего не понимал; опять ему еще сильнее показалось, что всё это так должно быть, и он покорно последовал за Анною Михайловной, уже отворяющей дверь.
Глава 64/1334
Дверь выходила в переднюю заднего двора. В углу сидел старик-слуга и вязал чулок. Пьер никогда не был на этой половине дома, даже не предполагал существования таких покоев. Анна Михайловна спросила у обгоняющей их девушки (назвав ее милой и голубушкой) о здоровье княжен и повлекла Пьера дальше по каменному коридору. Из коридора первая дверь налево вела в жилые комнаты княжны. Горничная, с графином, второпях (как и всё делалось второпях в этот дом) не затворила двери, и Пьер с Анною Михайловной, проходя мимо, невольно заглянули в ту комнату, где, разговаривая, сидели близко друг от друга старшая княжна с князем Васильем. Увидав проходящих, князь Василий сделал нетерпеливое движение и откинулся назад; княжна вскочила и отчаянным жестом изо всей силы хлопнула дверью, затворяя ее.
Жест этот был так не похож на всегдашнее спокойствие княжны, страх, выразившийся на лице князя Василья, был так не свойствен его важности, что Пьер, остановившись, вопросительно, через очки, посмотрел на свою руководительницу. Анна Михайловна не выразила удивления, она только слегка улыбнулась и вздохнула, как будто показывая, что всего этого она ожидала.
— Будь мужественным, друг мой, — сказала она в ответ на его взгляд и еще скорее пошла по коридору.
Пьер не понимал, в чем дело, и еще меньше, что значит veiller à vos intérêts,
[190]
но он понимал, что всё это так должно было быть. Коридором они вышли в полуосвещенную залу, примыкавшую к приемной графа. Эта была одна из тех холодных и роскошных комнат, которые Пьер знал с парадного крыльца. Но и в этой комнате посередине стояла пустая ванна, а на ковре было пролито несколько капель воды. Навстречу им вышли на цыпочках, не обращая на них внимания, слуга и причетник с кадилом. Они вошли в знакомую Пьеру приемную с двумя итальянскими окнами, выходом в зимний сад, с большим бюстом и портретом Екатерины. Все те же люди, почти в тех же положениях, сидели, перешептываясь, в приемной. Все, смолкнув, оглянулись на вошедшую Анну Михайловну, с ее исплаканным, бледным лицом, и на толстого, большого Пьера, который, опустив голову, покорно следовал за нею.
На лице Анны Михайловны выразилось сознание того, что решительная минута наступила; она, с приемами деловой петербургской дамы, вошла в комнату, не отпуская от себя Пьера, еще смелее, чем утром. Она чувствовала, что так как она ведет за собою того, кого желал видеть умирающий, то прием ее был обеспечен. Быстрым взглядом оглядев всех, бывших в комнате, и заметив графова духовника, она, не то что согнувшись, но сделавшись вдруг меньше ростом, мелкою иноходью подплыла к духовнику и почтительно приняла благословение одного, потом другого духовного лица.
— Слава Богу, что успели, — сказала она духовному лицу, — мы все, родные, так боялись. Вот этот молодой человек — сын графа, — прибавила она тише. — Ужасная минута!
— Доктор, — сказала она ему, — этот молодой человек — сын графа... Есть ли у него шанс?
Доктор молча поднял глаза и плечи вверх. Анна Михайловна повторила тот же жест и вздохнула, отходя к Пьеру. Она обращалась к нему с особой почтительностью и нежной грустью.
— Верьте в Его милосердие!
— сказала она и указала на диванчик, чтобы он сел подождать ее. Незаметно для всех она направилась к двери, на которую все смотрели, и скрылась за ней.
Пьер, решивший повиноваться своей руководительнице во всем, направился к указанному диванчику. Как только Анна Михайловна исчезла, он заметил, что взгляды всех присутствующих устремились на него с любопытством и участие. Они перешептывались, указывая на него глазами, как будто со страхом и даже подобострастием. Ему оказывали уважение, которого он никогда ранее не испытывал: незнакомая дама встала с места и предложила ему сесть; адъютант поднял перчатку Пьера и передал ей; врачи почтительно замолчали, когда он проходил мимо них, уступив ему место. Пьер хотел сначала сесть на другое место, чтобы не стеснять даму, хотел сам поднять перчатку и обойти врачей, которые вовсе и не стояли на дороге; но он почувствовал, что это было бы неприлично. Он понял, что в эту ночь ему предстоит совершить какой-то страшный и ожидаемый всеми обряд, и поэтому должен был принимать от всех услуги.
Молча взяв перчатку у адъютанта, он сел на место дамы, положив большие руки на выставленные колени в наивной позе египетской статуи. Он решил для себя, что всё должно быть именно так и что ему во время этого вечера не следует действовать по собственным соображениям, а должен полностью подчиниться тем, кто руководил им.
Не прошло и двух минут, как князь Василий, в своем кафтане с тремя звездами, величественно вошел в комнату. Он казался похудевшим с утра; глаза его были больше обычных. Когда он оглядел комнату и увидел Пьера, подошел к нему, взял руку (что раньше никогда не делал) и потянул книзу, как будто проверяя, крепко ли она держится.
— Будьте мужественны, мой друг. Он попросил вас видеться. Это хорошо...
— и он хотел уйти.
Но Пьер решил спросить:
— Как здоровье... — Он замялся, не зная, прилично ли назвать умирающего графом; назвать же отца ему было стыдно.
— У него был ещё удар полчаса назад. Будьте мужественны, мой друг...
— повторил князь Василий и пошёл дальше.
Пьер был в таком состоянии, что слово "удар" вызвало у него мысли о каком-то телесном воздействии. Он недоумевая посмотрел на князя Василия и только потом сообразил, что под ударом понимают болезнь. Князь Василий быстро сказал несколько слов адъютанту Лоррену и прошел в дверь на цыпочках, неловко подпрыгивая всем телом из-за своей неумелости. За ним последовала старшая княжна, затем духовные лица и причетники, а также прислуга прошли через дверь. За этой дверью послышалось движение, и вскоре Анна Михайловна выскочила с бледным, но твердым лицом, дотронувшись до руки Пьера:
— Божья милость неисчерпаема. Начинается последняя мазень. Приходите.
Пьер прошел в дверь и ступил на мягкий ковер. Он заметил, что адъютант, незнакомая дама и еще несколько прислужников следовали за ним, как будто теперь не требовалось спрашивать разрешения входить в эту комнату.
XX.
Пьер хорошо знал эту большую, разделенную колоннами и аркой комнату, всю обитую персидскими коврами. Часть комнаты за колоннами, где с одной стороны стояла высокая кровать из красного дерева под шелковыми занавесами, а с другой — огромный киот с иконами, была ярко освещена, как церковь во время вечерней службы. Под освещенными ризами киота стояло длинное вольтеровское кресло, на котором лежала знакомая фигура его отца, графа Безухова, с седыми волосами, напоминавшими льва, над широким лбом и характерными крупными морщинами на красивом красно-желтом лице. Он лежал прямо под образами; обе толстые руки были вытянуты из-под одеяла и лежали на нем. В правую руку, лежавшую ладонью книзу, между большим и указательным пальцами вставлена была восковая свеча, которую старый слуга придерживал, нагибаясь из-за кресла. Над креслом стояли духовные лица в блестящих одеждах с выпростанными на них длинными волосами и зажженными свечами в руках, служа медленно и торжественно. Немного позади них стояли две младшие княжны с платками в руках и у глаз, а перед ними — Катя с решительным видом, не отводящая взгляда от икон, как будто говоря всем: «Я не отвечаю за себя, если оглянусь». Анна Михайловна стояла с кротким выражением лица у двери, а незнакомая дама тоже была там. Князь Василий стоял с другой стороны двери, близко к креслу, за резным бархатным стулом, который он повернул спинкой к себе, облокотив на него левую руку со свечой и каждый раз поднимая глаза кверху, когда приставлял пальцы ко лбу. Лицо его выражало спокойную набожность и преданность воле Божией: «Если вы не понимаете этих чувств, то тем хуже для вас», казалось, говорило его лицо.