- -
- 100%
- +
2216.
Сзади его стоял адъютант, доктор и мужская прислуга; как бы в церкви, мужчины и женщины разделились. Всё молчало, крестилось, только слышны были церковное чтение, сдержанное, густое басовое пение и в минуты молчания перестановка ног и вздохи. Анна Михайловна, с тем значительным видом, который показывал, что она знает, что́ делает, перешла через всю комнату к Пьеру и подала ему свечу. Он зажег ее и, развлеченный наблюдениями над окружающими, стал креститься тою же рукой, в которой была свеча.
Младшая, румяная и смешливая княжна Софи, с родинкой на щеке, смотрела на него. Она улыбнулась, спрятала свое лицо в платок и долго не открывала его; но, посмотрев на Пьера, опять засмеялась. Она, видимо, чувствовала себя не в силах глядеть на него без смеха, но не могла удержаться, чтобы не смотреть на него, и во избежание искушений тихо перешла за колонну. В середине службы голоса духовенства вдруг замолкли; духовные лица шепотом сказали что-то друг другу; старый слуга, державший руку графа, поднялся и обратился к дамам. Анна Михайловна выступила вперед и, нагнувшись над больным, из-за спины пальцем поманила к себе Лоррена. Француз-доктор, стоявший без зажженной свечи, прислонившись к колонне, в той почтительной позе иностранца, которая показывала, что несмотря на различие веры, он понимает всю важность совершающегося обряда и даже одобряет его, — неслышными шагами человека во всей силе возраста подошел к больному, взял своими белыми тонкими пальцами его свободную руку с зеленого одеяла и, отвернувшись, стал щупать пульс и задумался. Больному дали чего-то выпить, зашевелились около него, потом опять расступились по местам, и богослужение возобновилось. Во время этого перерыва Пьер заметил, что князь Василий вышел из-за своей спинки стула и, с тем же видом, который показывал, что он знает, что́ делает, и что тем хуже для других, ежели они не понимают его, не подошел к больному, а, пройдя мимо его, присоединился к старшей княжне и с нею вместе направился в глубь спальни, к высокой кровати под шелковыми занавесами. От кровати и князь и княжна оба скрылись в заднюю дверь, но перед концом службы один за другим возвратились на свои места. Пьер обратил на это обстоятельство не более внимания, как и на все другие, раз навсегда решив в своем уме, что всё, что́ совершалось перед ним нынешний вечер, было так необходимо нужно.
Звуки церковного пения прекратились, и послышался голос духовного лица, которое почтительно поздравляло больного с принятием таинства. Больной лежал всё так же безжизненно и неподвижно. Вокруг него всё зашевелилось, послышались шаги и шопоты, из которых шопот Анны Михайловны выдавался резче всех.
Пьер слышал, как она сказала:
— Непременно надо перенести на кровать, здесь никак нельзя будет...
995.
Больного так обступили врачи, княжна и слуги, что Пьер уже не видел той красно-желтой головы с седой гривой, которая ни на мгновение не выходила у него из вида во всё время службы. Пьер догадался по осторожному движению людей, обступивших кресло, что умирающего поднимали и переносили.
— За мою руку держись, уронишь так, — послышался ему испуганный шопот одного из слуг. — Снизу... еще один, — говорили голоса, и тяжелые дыхания и переступанья ногами людей стали торопливее, как будто тяжесть, которую они несли, была сверх сил их.
Несущие, в числе которых была и Анна Михайловна, поровнялись с молодым человеком, и ему на мгновение из-за спин и затылков людей показалась высокая, жирная, открытая грудь, тучные плечи больного, приподнятые кверху людьми, державшими его под мышки. Седая курчавая голова была львиная. Голова эта, с необычайно-широким лбом и скулами, красивым чувственным ртом и величественным холодным взглядом, была не обезображена близостью смерти. Она была такая же, какою знал ее Пьер три месяца назад, когда граф отпускал его в Петербург. Но голова эта беспомощно покачивалась от неровных шагов несущих, и холодный, безучастный взгляд не знал, на чем остановиться.
Прошло несколько минут суетни около высокой кровати; люди, несшие больного, разошлись. Анна Михайловна дотронулась до руки Пьера и сказала ему: «Venez».
Пьер вместе с нею подошел к кровати, на которой, в праздничной позе, видимо, имевшей отношение к только-что совершенному таинству, был положен больной. Он лежал, высоко опираясь головой на подушки. Руки его были симметрично выложены на зеленом шелковом одеяле ладонями вниз. Когда Пьер подошел, граф глядел прямо на него, но глядел тем взглядом, которого смысл и значение нельзя понять человеку. Или этот взгляд ровно ничего не говорил, как только то, что, покуда есть глаза, надо же глядеть куда-нибудь, или он говорил слишком многое. Пьер остановился, не зная, что ему делать, и вопросительно оглянулся на свою руководительницу Анну Михайловну.
Анна Михайловна сделала ему торопливый жест глазами, указывая на руку больного и губами посылая ей воздушный поцелуй. Пьер, старательно вытягивая шею, чтобы не зацепить за одеяло, исполнил ее совет и приложился к ширококостной и мясистой руке. Ни рука, ни один мускул лица графа не дрогнули. Пьер опять вопросительно посмотрел на Анну Михайловну, спрашивая теперь, что ему делать. Анна Михайловна глазами указала ему на кресло, стоявшее подле кровати. Пьер покорно стал садиться на кресло, глазами продолжая спрашивать, то ли он сделал, что нужно.
Анна Михайловна одобрительно кивнула головой. Пьер принял опять симметрично-наивное положение египетской статуи, видимо, соболезнуя о том, что неуклюжее и толстое тело его занимало такое большое пространство, и употребляя все душевные силы, чтобы казаться как можно меньше. Он смотрел на графа. Граф смотрел на то место, где находилось лицо Пьера, в то время как он стоял. Анна Михайловна являла в своем выражении сознание трогательной важности этой последней минуты свидания отца с сыном.
Это продолжалось две минуты, которые показались Пьеру часом. Вдруг в крупных мускулах и морщинах лица графа появилось содрогание. Содрогание усиливалось, красивый рот покривился (тут только Пьер понял, до какой степени отец его был близок к смерти), из перекривленного рта послышался неясный хриплый звук. Анна Михайловна старательно смотрела в глаза больному и, стараясь угадать, чего было нужно ему, указывала то на Пьера, то на питье, то шопотом вопросительно называла князя Василия, то указывала на одеяло. Глаза и лицо больного выказывали нетерпение.
Он сделал усилие, чтобы взглянуть на слугу, который безотходно стоял у изголовья постели.
— На другой бочок перевернуться хотят, — прошептал слуга и поднялся, чтобы переворотить лицом к стене тяжелое тело графа.
Пьер встал, чтобы помочь слуге.
XXI.
В приемной уже никого не было, кроме князя Василия и старшей княжны. Они сидели под портретом Екатерины Александровны, обсуждая что-то оживленно. Как только они увидели Пьера с его руководительницей Анной Михайловной, разговор их оборвался. Старшая княжна что-то спрятала и прошептала:
— Не могу видеть эту женщину.
Князь Василий сказал Анне Михайловне:
— Катиче приготовила чай в маленькой гостиной. Давайте, моя дорогая Анна Михайловна, возьмите что-нибудь, иначе вы не справитесь.
Он пожал Пьеру руку ниже плеча с чувством, и они прошли в маленькую круглую гостиную. Лоррен говорил:
— Ничто так не восстанавливает сил после ночи без сна, как чашка этого отличного русского чая.
Он отхлебывал из тонкой китайской чашки, стоявшей на маленьком столике перед ним. В комнате собрались все те, кто был в доме графа Безухова всю ночь. Пьер хорошо помнил эту маленькую гостиную с зеркалами и маленькими столиками. Во время балов графа, не умевший танцевать, он любил сидеть здесь и наблюдать, как дамы в бальных нарядах, украшенные бриллиантами и жемчугом, проходили мимо, оглядываясь в ярко освещенные зеркала. Теперь комната была едва освещена двумя свечами, а на столике беспорядочно стояли чайный прибор и блюда. Люди сидели тихо, обмениваясь шепотом, каждый движением показывая, что помнят о том, что происходит в спальне.
Пьеру хотелось есть, но он не стал этого делать. Он посмотрел на Анну Михайловну вопросительно и увидел, как она осторожно вышла в приемную, где остался князь Василий с старшей княжной. Пьер подумал, что это было необходимо, и немного помедлив, последовал за ней.
Анна Михайловна стояла рядом со старшей княжной, и они говорили взволнованным шепотом:
— Давайте я вам объясню, княгиня, что важно и не важно, — говорила Наталья, видимо находясь в том же возбужденном состоянии, как когда-то захлопывала дверь своей комнаты.
— Но, милая княгиня, — мягко и убедительно говорила Анна, преграждая ей путь от спальни и не выпуская из рук портфель, — не будет ли это слишком тяжело для бедного дядюшки в такие минуты, когда ему нужен отдых? В такие минуты разговор о мирском, когда его душа уже приготовлена...
Князь Василий сидел на кресле, в своей фамильярной позе, высоко заложив ногу на ногу. Щеки его сильно перепрыгивали и опускались, делаясь толще внизу; но он имел вид человека, мало занятого разговором двух дам.
— Послушайте, Анна Михайловна, — сказал князь Василий, — вы знаете, как граф ее любит.
— Я и не знаю, что в этой бумаге, — говорила Наталья, обращаясь к князю Василью и указывая на мозаиковый портфель, который она держала в руках. — Я знаю только, что настоящее завещание у него в бюро, а это забытая бумага...
Она хотела обойти Анну Михайловну, но та, подпрыгнув, опять загородила ей дорогу.
— Я знаю, милая, добрая княгиня, — сказала Анна Михайловна, хватаясь рукой за портфель и так крепко, что видно было, она не скоро его пустит. — Милая княгиня, я вас прошу, я вас умоляю, пожалейте его. Прошу вас...
Наталья молчала. Слышны были только звуки усилий борьбы за портфель. Видно было, что если она заговорит, то заговорит не лестно для Анны Михайловны. Анна Михайловна держала крепко, но, несмотря на это, голос ее сохранял свою сладкую тягучесть и мягкость.
— Пьер, подойдите сюда, мой друг. Я думаю, что он не лишний в родственном совете: не правда ли, князь?
— Что же вы молчите, браток? — вскрикнула Наталья так громко, что в гостиной услыхали и испугались ее голоса. — Что вы молчите, когда здесь Бог знает кто позволяет себе вмешиваться и делать сцены на пороге комнаты умирающего? Интриганка! — прошептала она злобно и дернула портфель изо всей силы, но Анна Михайловна сделала несколько шагов, чтобы не отстать от портфеля, и перехватила руку.
— Ой! — сказал князь Василий укоризненно и удивленно. Он встал. — Это глупо. Пустите. Я вам говорю.
Наталья пустила.
— И вы!
Анна Михайловна не послушалась его.
— Пустите, я вам говорю. Я беру всё на себя. Я пойду и спрошу его. Я... довольно вам этого.
— Но, ваше высочество, — сказала Анна Михайловна, — после такого великого таинства дайте ему минуту покоя. Вот, Пьер, скажите ваше мнение, — обратилась она к молодому человеку, который, подойдя к ним, удивленно смотрел на озлобленное лицо Натальи и на перепрыгивающие щеки князя Василия.
— Помните, что вы будете отвечать за все последствия, — строго сказал князь Василий. — Вы не знаете, что делаете.
— Мерзкая женщина! — вскрикнула Наталья, неожиданно бросаясь на Анну Михайловну и вырывая портфель.
Князь Василий опустил голову и развел руками.
В эту минуту дверь, та самая страшная дверь, на которую так долго смотрел Пьер и которая так тихо отворялась, быстро распахнулась, стукнув о стену. Средняя княжна выбежала из комнаты и всплеснула руками.
— Что вы делаете! — отчаянно проговорила она. — Il s’en va et vous me laissez seule.
[206]
Старшая княжна выпустила портфель, и он упал на пол. Анна Михайловна быстро нагнулась, подхватила его и побежала в спальню. Старшая княжна и князь Василий, опомнившись, пошли за ней. Через несколько минут первая вышла из спальни с бледным и сухим лицом, прикушенной нижней губой. При виде Пьера её лицо выразило неудержимую злобу.
— Да, радуйтесь теперь, — сказала она, — вы этого ждали.
И, зарыдав, она закрыла лицо платком и выбежала из комнаты.
За княжной вышел князь Василий. Он, шатаясь, дошёл до дивана, на котором сидел Пьер, и упал на него, закрыв глаза рукой. Пьер заметил, что он был бледен и что нижняя челюсть его прыгала и тряслась, как в лихорадочной дрожи.
— Ах, мой друг! — сказал он, взяв Пьера за локоть; и в голосе его была искренность и слабость, которых Пьер никогда прежде не замечал в нем. — Сколько мы грешим, сколько мы обманываем, и всё для чего? Мне шестой десяток, мой друг... Ведь мне... Всё кончится смертью, всё. Смерть ужасна. — Он заплакал.
Анна Михайловна вышла последней. Она подошла к Пьеру тихими, медленными шагами.
— Пьер!... — сказала она.
Пьер вопросительно посмотрел на неё. Она поцеловала его в лоб, увлажняя его слезами. Она помолчала.
— Il n’est plus...
[207]
Пьер смотрел на неё через очки.
— Allons, je vous reconduirai. Tâchez de pleurer. Rien ne soulage, comme les larmes.
[208]
Она провела его в темную гостиную, и Пьер рад был, что никто там не видел его лица. Анна Михайловна ушла от него, и когда она вернулась, он, подложив под голову руку, спал крепким сном.
На другое утро Анна Михайловна говорила Пьеру:
— Oui, mon cher, c’est une grande perte pour nous tous. Je ne parle pas de vous. Mais Dieu vous soutiendra, vous êtes jeune и вы находитесь в центре огромного состояния, я надеюсь. Теста́т не был ещё открыт. Я знаю вас достаточно хорошо, чтобы понять, что это не повернёт вам голову, но это накладывает на вас обязанности, и нужно быть мужчиной.
[209]
Пьер молчал.
— Peut-être plus tard je vous dirai, mon cher, que si je n’avais pas été là, Dieu sait ce qui serait arrivé. Vous savez, mon oncle avant-hier encore me promettait de ne pas oublier Boris. Mais il n’a pas eu le temps. J’espère, mon cher ami, que vous remplirez le désir de votre père.
[210]
Пьер стоял перед Анной Михайловной, ошеломленный и застенчиво краснея. Она переговорила с ним и уехала к Ростовым, чтобы отдохнуть. Утром проснувшись, она рассказывала Ростовым и всем знакомым подробности смерти графа Безухова. Анна Михайловна говорила, что граф умер так, как и она хотела бы умереть: его конец был трогательным и назидательным. Особенно тронуло их последнее свидание отца и сына — она не могла вспомнить его без слез. Она также говорила, что не знает, кто лучше справился с этими страшными минутами: отец, который так всё и всех вспомнил в последние мгновения и сказал сыну такие трогательные слова, или Пьер, которого было жалко за его убитую печаль. Он старался скрыть свои чувства, чтобы не огорчить умирающего отца.
«С’t pénible, mais cela fait du bien; ça élève l’âme de voir des hommes comme le vieux comte et son digne fils», — говорила она. О поступках княжны и князя Василья она рассказывала тоже, но под большим секретом и шепотом.
XXII.
Лысые Горы, имение князя Андрея Сергеевича Болконского, ждали с каждым днем приезда молодого князя Андрея с его женой Натальей; но ожидание не нарушило строгий порядок жизни в доме старого князя. Генерал-аншеф князь Андрей Сергеевич, по прозвищу король Пруссии,
[212]
с тех пор как был сослан в деревню при Павле, жил безвыездно в своих Лысых Горах с дочерью, княжной Мариной, и ее компаньонкой Марией Бурьян.
[213]
И даже в новое царство, хотя ему разрешили посетить столицы, он также продолжал безвыездно жить в деревне, говоря: если кому его нужно, тот и от Москвы до Лысых Гор полтораста километров проедет. Он считал, что есть только два источника человеческих пороков: праздность и суеверие, а две добродетели — деятельность и ум. Сам он занимался воспитанием дочери и давал ей уроки алгебры и геометрии, распределяя всю ее жизнь в беспрерывных занятиях. Он постоянно писал свои мемуары или решал задачи из высшей математики на станке, работал в саду и наблюдал за строительствами, которые не прекращались в его имении. Так как главное условие для деятельности — порядок, то и порядок в его образе жизни был доведен до последней степени точности.
Его выходы к столу совершались при одних и тех же условиях: один и тот же час, одна и та же минута. С людьми, окружавшими его — от дочери до слуг, — князь был резок и требователен, и потому, не будучи жестоким, он возбуждал страх и почтительность, каких не легко могли бы добиться самые жестокие люди. Несмотря на то, что он был в отставке и не имел теперь никакого значения в государственных делах, каждый начальник той губернии, где находилось его имение, считал своим долгом посетить князя и точно так же, как архитектор, садовник или княжна Марина, дожидался назначенного часа выхода князя в высокой официантской. И каждый там испытывал то же чувство почтительности и даже страха, когда отворялась громадная дверь кабинета и появлялся невысокий старик с белым париком на голове, маленькими сухими ручками и серыми висящими бровями. Иногда он насуплялся, застилая блеск умных и молодых глаз.
В день приезда молодых, утром, по обыкновению, княжна Марина в урочный час входила для утреннего приветствия в официантскую и со страхом крестилась, читая внутренние молитвы. Каждый день она входила и каждый день молилась о том, чтобы это ежедневное свидание прошло благополучно.
Сидевший в официантской пудреный старик-слуга тихим движением встал и шепотом доложил: «Пожалуйте».
Из-за двери слышались равномерные звуки станка. Княжна робко потянула легко и плавно отворяющуюся дверь и остановилась у входа. Князь работал за станком и, оглянувшись, продолжал свое дело.
Огромный кабинет был наполнен вещами, очевидно, беспрестанно-употребляемыми. Большой стол, на котором лежали книги и планы, высокие стеклянные шкафы с ключами в дверцах, высокий стол для писания в стоячем положении с открытым ноутбуком, токарный станок с разложенными инструментами и рассыпанными вокруг стружками — всё выказывало постоянную, разнообразную и порядочную деятельность. По движениям небольшой ноги, обутой в модные ботинки, по твердому налеганию жилистой, сухощавой руки видна была в князе еще упорная и много выдерживающая сила свежей старости. Сделав несколько кругов, он снял ногу с педали станка, обтер стамеску, кинул ее в кожаный карман, приделанный к станку, и подойдя к столу, подозвал дочь.
— Здорова? — сказал он строго, но внимательно-нежно оглядывая ее. — Ну, так садись!
Он взял тетрадь геометрии, писанную его рукой, и подвинул ногой свое кресло.
— На завтра! — сказал он, быстро отыскивая страницу и от параграфа до другого отмечая жестким ногтем.
Княжна пригнулась к столу над тетрадью.
— Постой, письмо тебе, — вдруг сказал старик, доставая из приделанного над столом кармана конверт, надписанный женской рукой, и кидая его на стол.
Лицо княжны покрылось красными пятнами при виде письма. Она торопливо взяла его и пригнулась к нему.
— От Элоизы? — спросил князь, холодно улыбаясь и выказывая еще крепкие желтоватые зубы.
— Да, от Жюли, — сказала княжна, робко взглядывая и робко улыбаясь.
— Еще два письма пропущу, а третье прочту, — строго сказал князь. — Боюсь, много вздору пишете. Третье прочту.
— Прочтите хоть это, папа, — отвечала княжна, краснея еще более и подавая ему письмо.
— Третье, я сказал, третье, — коротко крикнул князь, отталкивая письмо, и облокотившись на стол, пододвинул тетрадь с чертежами геометрии.
— Ну, сударыня, — начал старик, пригнувшись близко к дочери над тетрадью и положив одну руку на спинку кресла, на котором сидела княжна. Так что княжна чувствовала себя со всех сторон окруженною тем табачным и старчески-едким запахом отца, который она так давно знала. — Ну, сударыня, треугольники эти подобны; изволишь видеть, угол abc...
Княжна Марья испуганно смотрела на блестящие глаза своего отца; красные пятна переливались по ее лицу. Она ничего не понимала и так боялась, что страх помешал ей осознать дальнейшие объяснения отца, как бы ясны они ни были. Виноват ли был учитель или виновата была ученица, но каждый день повторялось одно и то же: у княжны мутилось в глазах, она ничего не видела, не слышала, только чувствовала близко подле себя сухое лицо строгого отца, чувствовала его дыхание и запах. И только думала о том, как бы ей уйти поскорее из кабинета и у себя на просторе понять задачу.
Старик выходил из себя: с грохотом отодвигал и придвигал кресло, на котором сам сидел, делал усилия над собой, чтобы не разгорячиться, и почти всякий раз горячился, бранился, а иногда швырял тетрадью.
Княжна ошиблась ответом.
— Ну, как же ты дура! — крикнул отец, оттолкнул тетрадь и быстро отвернувшись. Но тотчас же встал, прошелся по кабинету, дотронулся руками до волос княжны и снова сел.
Он придвинулся и продолжил объяснение:
— Нельзя, княжна, нельзя, — сказал он, когда княжна, взяв и закрыв тетрадь с заданными уроками, уже готовилась уходить. — Математика великое дело, моя сударыня. А чтобы ты была похожа на наших глупых барынь, я не хочу. Стерпится-слюбится. — Он потрепал ее рукой по щеке. — Дурь из головы выскочит.
Она хотела выйти, он остановил ее жестом и достал с высокого стола новую неразрезанную книгу.
— Вот еще какой-то «Ключ таинства» тебе твоя Элоиза посылает. Религиозная. А я ни в чью веру не вмешиваюсь... Просмотрел. Возьми. Ну, ступай, ступай!
Он потрепал ее по плечу и сам запер за ней дверь.
Княжна Марья возвратилась в свою комнату с грустным, испуганным выражением, которое редко покидало ее и делало ее некрасивое, болезненное лицо еще более некрасивым. Она села за свой письменный стол, уставленный миниатюрными портретами и заваленный тетрадями и книгами. Княжна была столь же беспорядочна, как отец ее порядочен. Она положила тетрадь геометрии и нетерпеливо распечатала письмо.
Письмо было от ближайшего с детства друга княжны; друг этот была та самая Жюли Карагина, которая была на именинах у Ростовых:
Жюли писала:
«Черная и превосходная подруга, какое ужасное и страшное дело — разлука! Хотя я знаю, что половина моей жизни и счастья в вас, несмотря на расстояние между нами, наши сердца связаны непреодолимыми узами; мое сердце восстает против судьбы, и я не могу, несмотря на все удовольствия и отвлечения вокруг меня, победить определенную скрытую грусть, которую испытываю в глубине души с тех пор как мы расстались. Почему мы не встретились, как этим летом в вашем большом кабинете на голубом диване, диване для доверительных разговоров? Почему я не могу, как три месяца назад, черпать новые моральные силы из вашего мягкого, спокойного и проницательного взгляда, взгляд которого так любила и верю, что вижу перед собой, когда пишу вам».
[215]
Прочитав до этого места, княжна Марья вздохнула и оглянулась в зеркало, стоящее справа от неё. Зеркало отразило её худое, слабое тело и бледное лицо. Глаза всегда были грустными, но сейчас особенно безнадежно смотрели на себя в зеркале. «Она мне льстит», подумала княжна, отвернулась и продолжила чтение. Жюли, однако, не льстила своему другу: действительно, глаза княжны были большими, глубокими и лучистыми (как будто лучи теплого света иногда снопами выходили из них), они были так хороши, что часто делались привлекательнее всего лица. Но княжна никогда не видела хорошего выражения своих глаз, того выражения, которое они принимали в те минуты, когда она не думала о себе. Как и у всех людей, её лицо принимало натянуто-неестественное, дурное выражение, как скоро она смотрелась в зеркало. Она продолжила читать:
Москва все о войне.
[216]
У меня двое братьев: один уже за границей, а другой служит в резерве, который выходит на границу. Наш любимый император уехал из Петербурга и, по слухам, сам готовится к бою. Пусть этот корсиканский монстр, который разрушает мир Европы, погибнет от руки ангела, которого Всевышний в своей милости дал нам для правления.
Но не только братья меня беспокоят. Я потеряла кое-кого особенного: Николая Ростова. Этот молодой человек, полный энтузиазма и веры в свою миссию, ушел из университета, чтобы присоединиться к армии. Хотя он еще совсем юн, его отъезд был для меня невероятно тяжелым. Он такой честный, добрый и романтический – редкость среди наших двадцатилетних стариков. Наша встреча была одной из самых сладких радостей моего сердца, которое уже многое пережило.
Я расскажу вам о нашем прощании и всех словах, которые мы обменялись в тот день. Все это еще слишком свежо. Ой, дорогая Мария, вы счастливы не знать таких радостей и горестей, так глубоко проникающих в душу. Вы счастливы, потому что последние обычно самые большие! Я прекрасно понимаю, что Николай слишком молод, чтобы стать для меня кем-то большим, чем другом. Но эта дружба, эти поэтические и чистые отношения были необходимы моему сердцу.
Но давайте не будем об этом больше. Главная новость дня, которая охватывает всю Москву, – это смерть старого князя Безухова и его наследство. Вы знаете, что трое дочерей получили лишь немногое, а князь Басилий ничего не получил. Однако всё имущество перешло к Пьеру, который был признан законным сыном и стал князем Безуховым с самой богатойfortune в России. Говорят, что князь Басилий играл очень неприятную роль во всей этой истории и уехал из Москвы, оставив позорное место за собой.