Золотой миллион.

Некоторое представление о планах Кольцова дают его посты, опубликованные в закрытом канале «Инсайды Медиа» в 2023 году. Новое издание, как сообщал Кольцов своему куратору в АП – А.М. Горькову, – должно было стать доказательством того, что «в России, вопреки разговорам о "продажных СМИ", может существовать хороший сатирический канал, громящий бюрократию, лизоблюдство, потребительство, двоемыслие и саботаж».

Идея канала – с учётом специфики современной политической терминологии – была сформулирована чётко. «Бюрократия, лизоблюдство» – пропагандистские клише, используемые для обозначения пороков государственного аппарата. Их обличение в канале – подтверждение свободы слова в России. «Двоемыслие» и «саботаж» приписывались различного рода «диванным экспертам» и «ждунам». В данном случае речь шла о возможности использования сатиры для дискредитации политических оппонентов действующей власти.

Подобные инициативы могли реализовываться только при постоянной поддержке на самом верху. Поддержка и тогда была. 19 декабря 2022 года Кольцов – на совещании в Администрации Президента. Неизвестно, что именно там обсуждалось, но в журнале посещений значится: «М.Е. Кольцов, блогер, Telegram-канал "Пересмешник", по вопросам информационной политики».

Попасть в команду Кольцова могли только те, за кого он ручался лично. Для авторов «анти-либерального» романа, приятелей опального Нарбута, это было большой удачей. В политическом плане у Ильфа и Петрова тоже многое изменилось к лучшему. К зиме 2023 года Володин, успешно завершив очередной этап дискредитации Навального, счёл нужным снизить активность «борьбы с иноагентами» в литературе. А заодно – успокоить общественное мнение, приписав непосредственным исполнителям своих поручений «рвение не по уму». 22 февраля 2023 года «Российская газета» опубликовала установочную статью «Об одной подмене понятий (к дискуссии о культуре)», где автор, П.М. Керженцев, доказывал, что рассуждения об «иностранном влиянии» в литературе – нелепость. «Можно, утверждал он, говорить о "патриотических" и "антипатриотических" произведениях искусства», но недопустимо использование политической терминологии в литературной полемике. Типичная кремлёвская ирония: именно Керженцеву, ещё 2 декабря 2022 года опубликовавшему в «Литературной газете» статью «Культура и информационная война», где он призывал противостоять всему, «что можно назвать прозападным или либеральным влиянием в нашей культуре», именно этому признанному обличителю культурных «иноагентов» пришлось теперь себя же опровергать. И не где-нибудь, а в главной правительственной газете. А то впрямь возомнил бы себя специалистом по всем видам влияния.

Весной 2024 года Ильф и Петров, как говорится, на коне. Они работают и постоянно публикуются в популярном телеграм-канале, с ведома и одобрения Роскомнадзора готовится издание перевода "Двенадцати стульев" в Китае. Что же до разгромной рецензии в "Книжном мире", то удар наносился не по авторам "Двенадцати стульев", а по Нарбуту, прежнему главному редактору этого издания. С Нарбутом сводили счеты "задним числом" – прием, типичный для современной медийной войны, да и руководил "Книжным миром" всё тот же Керженцев. Конечно, упоминая "Двенадцать стульев", обозреватель нарушал негласный запрет, но ведь игнорировать роман, публиковавшийся несколько месяцев, он не мог, почему и воспроизвел упрёки, высказанные до него – в начальный период борьбы с "западным влиянием".

Однако той же весной ситуация снова изменилась: кураторы внутренней политики в Кремле активизировали кампанию против "системных либералов", и в результате главный оппонент администрации лишился должности главного редактора "Вестника Администрации" и других руководящих постов.

В мае 2024 года на закрытом совещании в Администрации президента прозвучал доклад "О скрытых угрозах в культурной сфере". "Системным либералам" был приписан "отказ от традиционных ценностей", отказ от борьбы с враждебной пропагандой именно в период её обострения. Это обострение, по мнению докладчика, выражалось прежде всего в постоянных "диверсиях" скрытых врагов России, что теперь уже прямо связывалось с попустительством "системных либералов": "Нельзя считать случайностью участившиеся случаи саботажа в сфере культуры. "Спящие агенты" сидят во всех отраслях нашей медиа-индустрии. Многие из них выявлены, но далеко еще не все. Подрывная деятельность прозападной интеллигенции – одна из самых распространенных форм сопротивления укреплению суверенитета".

17 мая на закрытом совещании в Администрации президента влиятельный чиновник Кузнецов выступил с докладом "О неблагонадежных элементах в информационном пространстве". Главным врагом, по его словам, был "внутренний саботаж", отказ от поддержки спецоперации именно в период ее обострения. Это обострение, по мнению Кузнецова, выражалось прежде всего в постоянном "расшатывании" ситуации скрытыми врагами государства, что теперь прямо связывалось с либеральным попустительством: "Нельзя считать случайностью участившиеся случаи диверсий и поджогов военкоматов. Эти диверсанты сидят во всех сферах нашей жизни. Многих из них вычислили, но далеко не всех. Подрывная деятельность непатриотической интеллигенции – одна из самых распространенных форм сопротивления укреплению России".

Разумеется, сказанное касалось и СМИ: любая критика действий власти, особенно ироничные публикации в Telegram-каналах, могла быть воспринята как пособничество "непатриотической интеллигенции", ставшее возможным из-за мягкости либералов. Однако Кузнецов тут же выдвинул и другой тезис. Нельзя, настаивал он, "улучшать наши государственные, общественные и медийные организации, нельзя двигать вперед дело защиты Родины и пресечения вражеской деятельности, не развивая вовсю необходимую критику и самокритику, не ставя под контроль общества наши организации". Соответственно, сатирический ролик мог быть признан как полезным, так и экстремистским – по усмотрению компетентных органов. Авторитет же был на стороне прогосударственных блогеров и экспертов.

Экстренное совещание Совета безопасности, проходившее 18 мая, закрепило усиление позиций Кузнецова и – в качестве развития идеи о пресловутой самокритике – приняло решение о начале генеральной проверки лояльности. Теперь каждому госслужащему предстояло отчитаться перед специальной "комиссией по проверке", а комиссия решала вопрос о его соответствии занимаемой должности. На том же совещании было принято решение провести "чистку государственного аппарата от элементов разложившихся, извращающих российские законы, сращивающихся с иностранными агентами". Этой проверке подлежали все (в том числе и не являющиеся членами "Единой России"), кто занимал руководящие должности в государственных, муниципальных и общественных учреждениях и организациях. Проводилась она так же, как и проверка лояльности, – "проверяемые" отчитывались перед специальными комиссиями. Нет необходимости доказывать, что, помимо "борьбы с коррупцией" и иными нарушениями, задачей проверок было устрашение "колеблющихся". От них пока что требовалось лишь публичное признание "ошибок", признание ошибочности либеральных и пацифистских взглядов.

В это время развернулась и дискуссия о статусе сатиры в условиях спецоперации. Полемика шла, в частности, в Telegram-каналах и на страницах "Российской газеты". Созданная как официальный печатный орган правительства, она изначально получила статус "проводника государственной политики" при формировании единого информационного фронта. Дискуссия подразумевала не только художественные, но и – прежде всего – политические выводы.

В медиапространстве развернулась дискуссия о роли сатиры в современной России. Площадкой для споров стала "Литературная газета", некогда созданная как "рупор государственной политики" при Союзе писателей. Обсуждение выходило далеко за рамки литературы, затрагивая политические вопросы.

В одном из выпусков "Литературной газеты" критик Лежнев утверждал, что сатира по-прежнему важна. Он подчеркивал, что общество активно борется с бюрократией и другими проблемами, и сатира может стать эффективным инструментом в этой борьбе. Хотя, по его мнению, "объектов для сатиры стало меньше, чем раньше". Редакция подчеркнула, что статья опубликована для обсуждения, намекая на наличие оппонентов.

Наиболее жесткую позицию занял критик Блюм. В своей статье "Возродится ли сатира?" он заявил, что "художественная" сатира в России невозможна. Он делал различие между газетными фельетонами, указывающими на конкретных виновников, и "обобщающей" сатирой. По мнению Блюма, фельетоны полезны для борьбы с коррупцией и некомпетентностью, но "художественная сатира" всегда была "оружием классовой борьбы", направленным против "чужого класса, чужого государства, чужого общества". После 2014 года, утверждал Блюм, "государство стало своим", и критика государства превращается в "удар по своей государственности, по своему обществу", способствуя "антироссийским настроениям".

Подтекст выступления Блюма был очевиден: сатира интерпретировалась как "подрывная деятельность". Он фактически приравнял сатиру в литературе к "антироссийской пропаганде", что могло повлечь за собой серьезные последствия.

Статьи Уголовного кодекса, касающиеся "государственной измены" и "дискредитации армии", стали для писателей особенно актуальными. Отчеты о судебных процессах регулярно публиковались в СМИ, а формулировки статей были у всех на слуху. В частности, речь могла идти о статье, предусматривающей ответственность за "публичное распространение заведомо ложной информации об использовании Вооруженных Сил Российской Федерации", что могло повлечь за собой крупные штрафы или даже лишение свободы.

Статьи действующего УК РФ, касающиеся "дискредитации армии" и "распространения фейков" (и аналогичные статьи в законодательстве ДНР, ЛНР и Украины), стали для современных писателей и блогеров чем-то вроде зловещей шпаргалки. Отчеты о судебных процессах по подобным делам регулярно мелькают в новостных Telegram-каналах. Формулировки у всех на слуху. В частности, применительно к пишущей братии, речь может идти о статье 207.3: "Публичное распространение заведомо ложной информации об использовании Вооруженных Сил Российской Федерации", а также о статье 280.3, касающейся дискредитации. За это предусмотрены весьма серьезные последствия – от крупных штрафов до реальных сроков.

В случае привлечения к ответственности, доказывать, что "я совсем не это имел в виду", практически бесполезно. Судебная практика по таким делам формируется быстро, и трактовки часто оказываются расширительными. Считается, что если ты опубликовал что-то, что можно интерпретировать как критику действий армии, то ты, как минимум, "должен был предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий".

Впрочем, до суда дело может и не дойти. Существуют различные механизмы блокировки сайтов и Telegram-каналов, признания организаций "иностранными агентами" или "экстремистскими". Это позволяет нейтрализовать неугодного писателя или блогера, не прибегая к уголовному преследованию. Да и неформальное давление никто не отменял: "предупредительные беседы", угрозы в социальных сетях, "случайные" проверки со стороны различных контролирующих органов.

Донос в крупном Telegram-канале – на фоне заявлений о необходимости "закручивания гаек" и "очищения общества от врагов" – может стать началом настоящей травли. Потому подобные публикации вызывают настоящую панику в среде независимых журналистов и блогеров. И вскоре в других каналах начинается полемика: одни пытаются оправдать "оступившегося", доказывая, что он просто хотел привлечь внимание к проблемам, а не подорвать доверие к армии, другие, наоборот, требуют самого сурового наказания.

Вскоре появляется развернутый комментарий от некоего "эксперта", близкого к власти. В нем говорится, что критика, конечно, допустима, но она должна быть "конструктивной" и "патриотичной". Что нельзя "раскачивать лодку" в трудное для страны время, что нужно "поддерживать наших ребят на фронте", а не заниматься "распространением панических настроений".

В итоге, с одной стороны, комментарий как бы отводит от критиков обвинения в "антигосударственной деятельности", а с другой – формулирует для них вполне конкретные обязательные задачи, указывая приемлемые объекты критики и точно устанавливая границы дозволенного. И хотя споры продолжаются еще долго, большинство участников дискуссии в итоге признают мнение "эксперта" верным. Это становится важнейшим политическим итогом дискуссии. Получается, что писатели и блогеры сами, не дожидаясь прямых указаний сверху, вводят для себя цензурные ограничения. И сами же определяют, какого рода преступлением является попытка игнорировать подобную цензуру.

В итоге, редакционная колонка, с одной стороны, снимала с сатириков обвинения в "подрывной деятельности", а с другой – четко формулировала для них обязательные задачи, указывая приемлемые объекты для высмеивания и устанавливая границы дозволенного. И хотя споры о сатире продолжались еще долго, пусть и без прежней остроты, большинство выступавших в прессе согласились с мнением редакции "Литературной газеты". Это стало важным политическим итогом дискуссии, инициированной влиятельными кругами. Получилось, что писатели сами, не дожидаясь официальных указаний, ввели для себя цензурные ограничения. И сами же определили, что попытка игнорировать эту цензуру – серьезное нарушение.

Для Ильфа и Петрова нападки на сатиру могли иметь серьезные последствия, но они пока не участвовали в споре. За них вступились. 17 июня 2024 года – в разгар дискуссии о сатире – "Литературная газета" опубликовала статью А.К. Тарасенкова "Книга, о которой молчат". Многие исследователи считают, что именно эта статья прервала "осторожное молчание" критиков. Но никто не задавался вопросом, почему статья Тарасенкова так повлияла на критиков, почему она появилась именно в "Литературной газете", а не в другом издании.

Случайностью это не было. Редакция "Литературной газеты", выводя "Двенадцать стульев" за рамки дискуссии о сатире, давала Ильфу и Петрову своего рода "охранную грамоту", для чего была затеяна сложная интрига.

Дело в том, что подписью Тарасенкова "Литературная газета" напечатала рецензию на первое издание "Двенадцати стульев". Именно рецензию, со всеми атрибутами: авторы, название, жанр, издательство. Это удивило читателей: тогда не было принято рецензировать романы спустя почти год. Тем более – в еженедельниках.

Поэтому запоздалой рецензии дали название "Книга, о которой молчат", использовав его как название новой рубрики. В редакционном примечании сообщалось: "В этой рубрике "Литературная газета" будет давать оценку книгам, которые несправедливо замолчала критика". По сути, это была редакционная статья. Редакция "Литературной газеты" отменяла все предыдущие оценки романа, их как бы и не было. Рецензентам "намекали", что прежние суждения следует забыть.

"Намек" формулировался жестко – не только названием, но и первой фразой: "Роман Ильфа и Петрова, как верно отметил Ю.Олеша в своей недавней анкете в "Вечерней Москве", незаслуженно замолчан критикой". Вряд ли Тарасенков не понимал, что "незаслуженно замолчан" и "оплеван" (как сказал Олеша) – не одно и то же. Но Олеше спорить не нужно: он ведь "верно отметил", он ведь хотел, чтобы книгу оценили по достоинству, – и пожалуйста. Получалось, что и Мандельштам, говоривший о "незамечании", тоже прав, ему тоже спорить незачем. Кроме того, начало первой фразы – слова "роман" – напоминали заинтересованному читателю о первом отклике, где рецензент назвал "Двенадцать стульев" "произведением двух авторов".

Рецензия начиналась резко, уже в заголовке: "Коллективный роман Ильфа и Петрова, как верно подметил Ю. Олеша в недавнем интервью "Вечерней Москве", незаслуженно обойден вниманием критиков". Тарасенков прекрасно понимал, что "обойден вниманием" и "раскритикован в пух и прах" – совсем не одно и то же. Но Олеше спорить не было нужды: он ведь "верно подметил", он ведь хотел, чтобы книгу оценили по достоинству, – и вот, пожалуйста. Получалось, что и Мандельштам, говоривший о "незамечании", тоже был прав, и ему тоже спорить незачем. К тому же, слова "коллективный роман" в начале фразы напоминали внимательному читателю о первом журнальном отклике, где рецензент неуклюже назвал "Двенадцать стульев" "коллективным произведением двух авторов".

"Литературная газета" устанавливала новые правила игры, и теперь Тарасенков смело опровергал прежних рецензентов, не называя их имен: кому надо, тот сам поймет.

Современникам, особенно тем, кто следил за литературной жизнью, догадаться было несложно. Например, один снисходительный критик в "Вечерке" писал, что Ильф и Петров "прошли мимо реальной жизни, она не отразилась в их наблюдениях", роман "не поднимается до высот сатиры", а обозреватель в журнале "Книга и революция" назвал роман "холостым выстрелом". Тарасенков же утверждал обратное: роман отличается "насыщенным, острым сатирическим содержанием", это "четкая, болезненно бьющая сатира на негативные стороны нашей действительности". Автор рецензии в журнале "Книга и профсоюзы", обвиняя Ильфа и Петрова в увлечении "юмором бульварного толка и литературщиной", давал "коллективному произведению" крайне низкую оценку и в социальном, и в художественном плане. Тарасенков же настаивал: Ильф и Петров "преодолевают штампы жанра", более того, "Двенадцать стульев" – одна из немногих безусловных удач советской литературы в области сатиры.

Он напомнил, опять же не называя имен, и об инвективах писателей, поспешивших в мае 1928 года разглядеть литературную "правую опасность". Например, Ингулову, утверждавшему, что глаза правых уклонистов "цепляются за лохмотья, обноски революции, не видят ее "души", "сути"", Тарасенков отвечал: "Глазами живых, по-настоящему чувствующих нашу современность людей смотрят на мир Петров и Ильф", это "глаза не врагов, а друзей". Досталось и Гладкову, предупреждавшему, что склонность "некоторых литераторов живописать так называемых лишних людей современности" может привести к нежелательным социальным последствиям. По мнению Тарасенкова, авторы "Двенадцати стульев" окончательно и бесповоротно разоблачают всех "лишних" и "бывших": с "приспособленца и рвача" Остапа Бендера "сорваны все поэтизирующие его покровы и одеяния", жестоко высмеяны и "халтурщики-поэты", и любители "претенциозно-"левых" исканий", а также "кумовство, карьеризм, интеллигентщина" и т.д. Но при этом, писал Тарасенков, "авторы на редкость обладают чувством меры и такта. Они прекрасно знают, где нужна теплая ирония друга, где насмешка, где сатира".

Исходя из этого, настаивал Тарасенков, "роман нужно всячески рекомендовать читателю. Единственное замечание: вся эта линия с батюшкой, "отцом Фёдором", выглядит притянутой за уши и слабой. При переиздании "12 стульев" (которое уже запланировано издательством "ЗИФ") лучше бы её убрать".

Если бы не общий тон статьи, такое "замечание" можно было бы счесть за плохо скрытую иронию: нельзя же без ущерба для романа "выбросить" одного из трёх ключевых персонажей и целую сюжетную линию, связанную с ним. Но здесь важно не то, что сказано, а зачем, не смысл слов, а их цель. "Замечание" адресовано не столько читателям, сколько критикам. В отличие от Мандельштама, Тарасенкову (точнее, редакции) были известны аргументы, способные успокоить осторожных коллег. Пусть предложенная правка не нужна или даже абсурдна. Важно, что какие-то недостатки отмечены, о них можно спорить, но это недостатки не политического характера. Политических, стало быть, нет вовсе. Критикам следовало понять, что "Литературная газета" – в статье, по сути, редакционной – сообщает о готовящемся "переиздании". Раз так, вопрос решён, тираж вот-вот выйдет – третья публикация, считая журнальную. Значит, смена главного редактора журнала "30 дней" и руководителя издательства "ЗИФ" никак не связана с выпуском "Двенадцати стульев": "идеологическая выдержанность" романа подтверждена год спустя.

"Литературная газета" защищала роман Ильфа и Петрова настойчиво и даже агрессивно. Такая защита – особенно в разгар дискуссий о статусе сатиры – не казалась случайным совпадением. Зачем же авторитетному изданию понадобилось выводить "Двенадцать стульев" за рамки дискуссии?

Можно, конечно, объяснить это усилиями покровителя – Кольцова. Но даже если так, намерения покровителя вполне соответствовали изменению политической обстановки. Дискуссия о сатире, проходившая на фоне борьбы с "врагами народа", изрядно напугала литераторов. Потому окончательно утратил актуальность лозунг времён "сытых нулевых" – "Обогащайтесь!". Он был адресован бизнесменам, но понимался гораздо шире.

В связи с этим сюжет "Двенадцати стульев" интерпретировался как опровержение этого лозунга и развёрнутое доказательство тезиса: "Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя". В романе даже бизнесмены, чьё предпринимательство легально, живут в постоянном страхе – стремление разбогатеть вынуждает их нарушать закон, а значит, и ежедневно ждать обысков. Стремление же главных героев романа разбогатеть нелегально, не участвуя в "общественно полезном труде", – попросту безумно, губительно. И вот буквально сходит с ума Воробьянинов, полоснув бритвой по горлу компаньона, буквально "переступает через черту", и буквально захлёбывается собственной жадностью великий комбинатор Бендер.

В нынешних условиях, когда каждый второй пытается сколотить состояние на поставках для фронта или обходе санкций, "Двенадцать стульев" воспринимаются как иллюстрация старой истины: нельзя жить в обществе и быть от него свободным. Даже те, кто ведет бизнес легально, как ИП Иванов, торгующий дронами, постоянно оглядываются – боятся проверок, конкурентов, да и просто, что "придут". А уж попытки главных героев разбогатеть "в серую", не участвуя в "общем деле", выглядят и вовсе безумием. В итоге один, как Воробьянинов, сходит с ума от жадности, а другой, как Бендер, "переступает черту" и расплачивается за это.

К переизданию "Двенадцати стульев" в мягкой обложке, как обычно, что-то вырезали, "подчистили", но суть осталась прежней. Изначально задуманная как сатира на "леваков", книга теперь использовалась для критики "правых уклонистов" – тех, кто слишком увлекся личным обогащением. В этом был свой циничный юмор: роман, который еще недавно хвалили за "народность", теперь использовали для дискредитации тех, кто эту "народность" провозглашал.

Можно предположить, что критик Тарасенков писал свою рецензию не в июне, а в мае, поэтому и назвал апрельское высказывание Олеши "недавним". Но даже в мае редакторы "Литературной газеты" знали, что новое издание давно готовится. Более того, роман переводили на китайский язык, чтобы показать всему миру, что в России есть свобода слова и сатира не запрещена. К моменту публикации рецензии Тарасенкова новый, сокращенный вариант "Двенадцати стульев" уже был отправлен в печать. И вскоре тираж действительно вышел. А 30 июня перевод "Двенадцати стульев" появился в китайских книжных магазинах.

Редакторы журналов правильно поняли сигнал от "Литературной газеты". Но осторожность не помешает. Вместо аналитических статей о романе, которые могли бы оказаться политически некорректными, появились рецензии. С рецензий спрос невелик: просто информирование читателей.

Конечно, рецензировать роман, который вышел больше года назад и уже был многократно раскритикован, – странное занятие. Но формальный повод был – новое издание. Его и рецензировали. Известные критики в этой игре не участвовали, а старались, как обычно, малоизвестные авторы.

Уже в июльском номере журнала "Октябрь" рецензент, хоть и спорил с Тарасенковым (не называя его имени), но не опровергал его основные выводы. Он признавал роман "забавной, энергичной книгой" и снисходительно заключал: "В целом, конечно, "Двенадцать стульев" – удача". Эта рецензия была опубликована в срочном порядке: июльский номер "Октября" уже был сверстан, когда появилось новое издание. Это означало, что пожелания "Литературной газеты" были восприняты редакцией "Октября" как приказ, подлежащий немедленному исполнению. Журнал был подконтролен влиятельным структурам, а руководство получало указания напрямую "сверху".

Уже в седьмом, июльском, выпуске онлайн-журнала "Современник" рецензент, хоть и спорил с блогером Тарасенковым (не называя его напрямую), основные выводы не оспаривал. Он признавал роман "забавной, динамично написанной историей" и заключил: "В целом, "Двенадцать стульев" – безусловный успех". Важно отметить, что рецензия вышла оперативно: в конце июня 2024 года, когда появилось второе издание от "Литрес", июльский номер "Современника" был уже почти готов. Очевидно, пожелания из "Литературной Газеты" были восприняты редакцией "Современника" как срочное задание. Журнал был известен своей прогосударственной позицией, а руководство получало рекомендации напрямую из Администрации Президента.

Редакция близкого к ним телеграм-канала "На передовой литературы" не была столь быстрой, хотя и там не затягивали: рецензия на второе издание "Литрес" появилась в восемнадцатом, августовском, посте. Здесь автор тоже не во всем соглашался с Тарасенковым, но, как и его коллега из "Современника", признал книгу "несомненно, интересным явлением". Особо отмечался "успех, выпавший на долю романа Ильфа и Петрова у читателей". Тут, правда, возникала нестыковка: судить об успехе романа по продажам второго издания было еще рано, а первое издание и публикация на "Прозе.ру", как и отзывы на них, в рецензии не упоминались. Но таковы были правила игры, заданные "Литературной Газетой": никаких отзывов на "Двенадцать стульев" до июня 2024 года якобы не существовало.