- -
- 100%
- +
– Никого и никогда, – неожиданно ответила Су Джин. Её домашним заданием было найти троих человек, которые не состояли бы с ней в родственных связях, но в которых она бы нуждалась. Близкие люди. Друзья? Никто не дружил с агрессивной богачкой вроде Су Джин. Ни в школе, ни после. Любовь? Что за бред – Су Джин никогда ещё и влечения или симпатии не испытывала. Быстро бьющееся сердце, затрудненное дыхание – с такими симптомами к доктору, а не на свидание. – Ни парней, ни друзей. Я вполне безнадежна в близких отношениях.
Её собственный телефон остался в машине, на дне реки. Даже если его вытащат, вряд ли это его спасет. Поэтому вызванное такси она приняла с благодарностью. Встреча с осведомителем откладывалась – Су Джин и так опоздала. Придется звонить с телефона секретаря.
– Вы не безнадежны, просто ещё не отыскали того самого. Или просто не заметили, – он снова приветливо улыбнулся.
Приложение показало, что до приезда такси оставалось около четырех минут.
Когда она увидела, как пальцы того, кто пытался выбраться из реки, обхватывают решетку ограды, в горле застрял крик.
Су Джин вцепилась в плечо господина Кана, забыв о нормах приличий. Он оказался позади неё. Сердце гулко стучало, как сумасшедшее, в бешеном ритме. Такого просто не бывает.
Су Джин полностью уверилась в мысли, что ей подкинули галлюциноген. Секретарь в кофе? Домработница?
Су Джин замерла. Она не могла пошевелиться – иррациональный страх затопил сознание.
– Что за…? Какого…? – ругнулся господин Кан, обычно предельно вежливый и спокойный.
Су Джин была с ним полностью согласна. Потерянный водитель нашелся весьма неожиданным образом, правда, не целиком. У него не было головы. Вообще, совсем. Место среза Су Джин не могла толком рассмотреть – её мутило, а вокруг – вечерние сумерки и свет фонарей.
Вместо того, чтобы бежать, господин Кан вытащил прямо из воздуха длинный нож. Таким должен орудовать мясник. Не психотерапевт. Холодок лезвия нерешительно коснулся её шеи.
Таким, при должной силе убийцы, можно и головы лишить.
Су Джин сжала кулаки, с ужасом глядя в печальные глаза призрака Су Хо. Су Хо поджал губы и попытался схватить господина Кана за плечо, но тот даже не почувствовал. Лезвие увереннее щекотнуло шею. Сон Су Джин почувствовала, как тонкая струйка крови течёт под ворот рубашки. Его рука дрожала, но он смотрел не на неё, а на монстра. Лёгкая царапина не причинила большой боли и не слишком испугала. Напротив, господин Кан казался не менее испуганным, чем она.
– Брат! – воскликнула Су Джин.
– Два – слишком мало, понимаете? Нужен третий, – мягко попросил господин Кан.
Никто в проезжающих машинах не обращал на них никакого внимания.
Безголовый водитель приближался.
Нож со звоном упал на асфальт. Рука господина Кана всё ещё дрожала прямо перед её лицом.
– Я так давно не видел никого подобного, – неожиданно со странным интересом произнес господин Кан. Су Джин ударила его локтем в солнечное сплетение. Господин Кан согнулся и закашлялся. Су Джин побежала. Она не желала, чтобы стоящий столбом господин Кан заставил и её замереть перед лицом безголового. Каждый шаг ударял огнем по ступням.
Су Джин бежала изо всех сил, но прекрасно понимала: монстры из страшилок быстрее перепуганных девиц. Приближающийся дождь туманом окутал дорогу.
Ей нужно заменить психотерапевта и вернуться домой живой.
Удар знакомых морщинистых рук едва не отбросил её под кузов машины. Су Джин отстранённо подумала о синяках, которые останутся на всем теле.
Су Джин закричала так, что горло засаднило. Галстук водителя безвольно висел, касался её груди, а руки душили.
Жар обжёг щёки и тело. Словно кто-то использовал огнемёт. Волной огня излишне живой труп водителя отбросило прочь. А её саму огонь нисколько не обжёг. Вернее, не кто-то, а господин Кан. Господин Кан широко расставил ладони, а из них, без всякого устройства, лилось яркое пламя. Тот, кто просто водил её машину, обычный, в сущности, человек, со своей семьёй и друзьями, сгорел дотла, остался черным пеплом на асфальте.
– Интересно, какого квисина4 я творю, – с неподдельным удивлением выругался он, пока Су Джин кашляла и жадно хватала ртом воздух. – Откуда эта тварь вообще взялась? Он же не должен был встать.
Когда господин Кан помог ей подняться, Су Джин нервно отступила на шаг. А потом она заметила крупные пузырьки стремительно заживающих ожогов на его ладонях.
– Почему…? – только и спросила Су Джин.
– Ты ведь звала брата. И этот голос. Я не мог видеть твою боль, после того, как ты звала брата этим голосом, – сбивчиво объяснил господин Кан.
– Какого чёрта ты выпускаешь огонь? Какого чёрта он ходил без головы? Какого чёрта всё это происходит?! – заорала Су Джин.
Су Джин злилась. Она была в бешенстве, хотела кричать, сдирать костяшки и слышать оглушительные выстрелы. Вот её форма покоя.
– Эта история будет неполной, если ты не встретишь его, понимаешь? – вдруг усмехнулся он. – Он нужен тебе. Он защитит тебя.
Су Джин попыталась вырваться, но господин Кан взял её на руки и оказался намного сильнее. Она била его локтями и пятками, но Кан лишь сильнее прижимал её. Су Джин укусила его за руку, ощущая солоноватый привкус крови. Кан одним прыжком перемахнул через ограду, и вода накрыла их с головой.
Темнота выплюнула её на асфальт. Над ней нависала громада замка. Рядом журчала вода фонтана.
Шею жгло, и кожа на ней чесалась. Её третья смерть пахла железом и кровью и имела простую форму. Господин Кан прямо в воде перерезал ей горло.
Су Джин увидела сияющую надпись:
«Игра началась».
Глава 4
Последствия пения статуям
Варвара
Варвара перебирала платья в шкафу съёмной квартиры. Тусклая лампочка, готовая вот-вот перегореть, бросала игривые отблески от пайеток на одном из её нарядов. В нём она ещё недавно выступала в баре. Пела, пока ей подыгрывали на гитаре. И ей неплохо платили, по крайней мере, на аренду хватало. Даже на то, чтобы иметь возможность прихорашиваться, тоже. А потом хозяин бара, человек в летах, попытался пристать к хорошенькой певичке, Варвара отказалась, притом грубо. Кажется, у Антона Дмитриевича остался синяк под глазом. Старые рефлексы, чтоб их!
Варвара из-за подобных ему утонула. Утонула чуть больше, чем два века назад. Они жили на острове, а утонуть там – дело нехитрое.
Однажды у неё будет свой остров. Личный, до последнего листочка и травинки.
Варвара лучше всего умела лишь петь. Нельзя сказать, что ей это нравилось, но навыков она отрицать не могла.
Русалка и утопленница, она должна была бы жить под властью местного водяного. Ах, да, так бы всё и произошло, найди она свой последний приют в водах озера или реки, пруда, на худой конец. Варвара не собиралась умирать, но захлёбываться морской, солёной водой у берега Финского залива оказалось пренеприятно.
До сих пор словно соль на губах хрустит и вкус сладостью залить тянет. Не нужны водяному морские утопленницы, не нужны морскому царю неживые девки. Вот и осталась она не там и не там.
Варвара намотала золотистый волос на палец. Тогда она носила только одну косу, но уже вплела в неё две ленты, как и положено помолвленной. Её предки жили на Васильевском острове ещё в шестнадцатом веке.
Крепкая да ладная семья, возможность быть любимой дочерью, гордость рода, богатство дома и уверенность в будущем – всё прервал разговор с пьяным женихом, который выказать своё неудовольствие захотел у самого берега. Компаньонка не смогла помешать.
Варвара помнила винные лавки, да лавки с товаром попрестижней, вроде кофе или пряностей. Такие товары называли «колониальными», и Варвара могла позволить себе задирать нос. Ни одного брата – всё внимание доставалось ей. Но выбирать жениха отец ей, естественно, не позволил. Сейчас она и фамилию своего убийцы едва припомнить могла. Чиркин? Елисеев?
Когда рождается нежить её первым порывом всегда становится месть, хочет она убивать или нет.
Её красивый жених стал раздутым от воды, и никто бы уже не восхитился его внешностью. Его утопила русалка, созданная им самим.
Варвара ненавидела убийства. Наверное, именно поэтому она «жила» теперь за несколько тысяч километров от прежнего дома – чтобы забыть. Холмск – короткое название, минимум гласных, словно выстрел, разрезающий воздух и разбивающий стекло её прошлого. Варвара любила прокатывать человеческие слова на языке, но город, где она жила, не был создан для песен. Варвара полюбила маленький остров, бурно поросший зеленью так, что хотела заполучить его себе. Но не петь.
Большинство её платьев казались Варваре слишком яркими, чересчур привлекающими внимание. Это явно не то, что нужно для похода в музей. Гладкий матовый блеск балеток, стукнувших подошвами об пол, на котором остались ржавые, неоттираемые пятна, привлек её внимание. Варвара выронила их из шкафа случайно. Удовлетворённо выдохнуть и провести по белым губам яркой помадой. Всё просто.
Ей и так помогли с переездом – ООНМиН – организация охраны нечисти, монстров и нежити – возникла не слишком давно, но с её появлением нежити вроде неё стало попроще.
Варвара не знакомилась с её хозяевами. Вроде хтонические монстры нескольких тысяч лет от роду откуда-то с севера решили помогать сверхъестественным отбросам. ООНМиН помогали с финансами, созданием документов и адаптацией в обществе, можно было пожаловаться на охотников или нападение. Но никто не собирался жить за монстров вроде неё.
Улица встретила её промозглым ветром и зеленью деревьев. Варвара сухо улыбнулась. Она никогда не мёрзла. Пристальный взгляд жёг спину. К нему Варвара привыкла и даже сумела научиться игнорировать. Но легко ли игнорировать того, кто ожидает, что ты сорвешься и совершишь пару-тройку жестоких кровавых убийств? Варвара облизнула губы, пристально посмотрела прямо в глубокие черные глаза своего персонального сталкера. За окном магазина позади него сновали люди, а этот псина равнодушно ухмылялся, будто бы и не относился к их миру. Он казался ей вполне красивым, несмотря на восточную внешность, поначалу непривычную для Варвары. На Сахалине никого не удивишь корейским мальчиком неопределенного возраста. Даже таким – с хищным взглядом, острыми чертами лица, крупными руками в огненно-рыжих и синих линиях татуировок, опоясывающих предплечья. Пак Джи У всегда одевался так, будто на дворе стояло лето, белая футболка не скрывала явную силу. Он бы выглядел почти брутально, если бы не волосы, связанные растянутой резинкой и опускающиеся до лопаток. Варвара помахала Пак Джи У, стоящему спиной к стене магазина, кончиками пальцев.
– Я слежу за тобой, – бросил он и кивнул ей.
Варвара не знала, чего больше в этой фразе.
«Я буду следить, чтобы ты никому не причинила вреда, мерзкий злой дух».
Или:
«Я буду следить, чтобы никто не причинил вреда тебе, хрупкая русская русалочка».
Возможно, второе. Потому что синяки от её рук у бывшего начальника казались полиции мелочью по сравнению со сломанной рукой. Сломанной не ею. Пак Джи У тогда впервые сказал ей «я слежу за тобой» этим странным тоном. Варвара помнила и полумрак подсобки, и липкие потные прикосновения мужика, и темную высоченную фигуру Пак Джи У.
Варвара не ценила насилие, а в первую секунду, когда ей в лицо ударил запах сигарет и дешёвого пойла, почти забыла, что дышать-то ей и не нужно вовсе.
Варвара словно вновь находилась в помещении среди холодильных камер, среди полок, слушала мерное жужжание ламп, пыталась сбросить с талии чужие руки, лезущие глубже под юбку.
И била Варвара не так, как обычно. Слабо и жалко. У русалок сила сверхъестественная. А что сделала она? Синяк? Слишком мало. Начальник баюкал руку, которую сломал Пак Джи У, и отползал, обзывая её защитника «узкоглазым хахалем неразборчивой певички».
Почему Мрачный Жнец5 в командировке решил заступиться за неупокоенную душу вроде неё? Варвара знала: она красива, большинство мужчин роняли слюнки при виде мягких линий её фигуры, длинных золотистых волос. Но Пак Джи У словно смотрел не на неё, а сквозь. Так почему?
Люди сновали по улицам туда-сюда, через пешеходные переходы в обе стороны, загорались светофоры. Игнорировать одного потустороннего пса казалось очень простым занятием.
Варвара сверилась со временем на часах смартфона. Своего будущего начальника она приметила, когда ещё вполне комфортно работала на прежнем месте. Молодой, кажущийся прилежным и придирчивым. Варвара знала, что он мальчик из богатой семьи, золотая ложка и всё такое прочее. Идеальная жизнь, идеальная учеба.
Варвара перерыла интернет, чтобы узнать про него побольше, вдоволь порыскала на его личных страничках в соцсетях. Фотографии показывали улыбающееся лицо, красный диплом, снимки на фоне природы, восковое выражение – в идеальном мальчике двадцати четырех лет не было ни одной эмоции, он выглядел безжизненным.
Это импонировало Варваре и словно немного роднило их. Но родители Николая решили, что ему пора бы вырасти, да сделать что-то самому – так посчитала Варвара. Она читала: ему не дали и начального капитала, только крошечные инвестиции.
Николай Владимирович Осинский рассказывал о своем пути вполне детально: о займе в банке на бизнес-проект, выборе места для аренды помещения, поиске сотрудников, подсчете рисков. Пока Варвара пела у прежнего хозяина, уволившего её с волчьим билетом, Осинский приходил к ним, садился за дальним столиком и строчил в маленьком блокноте. Варвара, уходя из зала, видела, что он ищет плюсы и минусы в каждом кафе района, пробежалась глазами по строчкам с названиями и детальным анализом.
Николай задавал вопросы посетителям, изрядно напоминая ей журналиста. Что им нравится? Что нет? Как должен падать свет, чтобы это не мешало? Не слишком ли маленькое меню? Не слишком ли большое меню? Нужно ли делать доставку? Еда на вынос? Николай сравнивал и цены, Варвара видела его даже в совсем маленькой забегаловке, куда зашла выпить пару стаканчиков кофе с горя.
Дотошный. Ещё одна деталь его облика. В списке значились кафе, бары и рестораны из Южно-Сахалинска и даже крошечного Томари! Варвара решила стать такой же дотошной – её не хотели принимать никуда, а время следующей платы за квартиру приближалось, да и счёт за воду наверняка впечатляющий. Варвара физически нуждалась в воде и ванную могла принимать по несколько часов.
О встрече она договаривалась долго, ещё дольше убеждала, что живое пение повысит прибыль. Варвара уже выступала в баре, искать другой способ заработка ей не слишком-то хотелось. Хлопотно. Обворожить одного золотого мальчика, так кстати подвернувшегося, куда проще.
Наконец, он назначил встречу. В музее, что весьма удивило Варвару.
Осинский встретил её у цветочных клумб, режущих глаза сочетанием красного, зелёного и фиолетового цветов. Здание музея высилось буквально в паре шагов.
Длинноватые для молодого мужчины вроде него черные волосы оказались аккуратно зачесаны назад, светлые глаза смотрели цепко, просвечивали её словно рентген. Обычный костюм, ничем не примечательная одежда. Он не улыбался, а руки сцепил в замок за спиной.
– Здравствуйте, Варвара. Свидетельница по делу об избиении, верно? Так закончилась ваша последняя работа, – в его голосе не было осуждения, интереса или сочувствия. Осинский анализировал её. Варвара решила, что называть его так всё-таки проще. Не по имени – они не друзья, у Варвары вообще друзей нет. – Интересно, сколько ваш прежний начальник заплатил, чтобы ваши свидетельства не принимались, и сколько заплатил ваш защитник, чтобы ограничиться штрафом. Это всё, конечно, абсолютно не моё дело, просто показалось любопытным, почему вы согласны на работу, которая не предполагает срочной оплаты, а может нести риски.
– Вы правы. Я согласна на рабочий контракт с вами, потому что у меня немного вариантов, – не смутилась Варвара. – Мне плевать, сколько они все заплатили. Мне важно, что сейчас у меня дурная слава.
– Мне нравится ваша честность, – кивнул Осинский. Варвара поджала губы. Он даже кивал медленно, скупо, экономил движения, что ли? – Также честно вынужден предупредить. Я ещё даже не открыл своё дело. Когда оно принесёт прибыль? Когда я смогу вам заплатить? У меня нет точных цифр. А питаться нужно ежедневно, и это деньги. И ещё множество других вещей, которые жизненно необходимы.
– У меня достаточно времени, Николай Осинский, – процедила Варвара. Он снова чопорно кивнул. – Кстати, почему музей?
– Я выбрал историко-культурный центр, потому что хотел узнать, сможете ли вы сменить образ, – Осинский пробежался по ней взглядом. Нежно-голубое платье с закрытым вырезом, подол, прикрывающий колени и аккуратные балетки – Варвара выглядела не так, как обычно. Прилежной, мирной девчонкой. – Музыка нравится всем, это факт. Но для дневного заведения необходимы другие внешние данные и другой репертуар. Я дам вам работу, если сможете спеть внутри и не привлечь слишком много негативного внимания.
Осинский оплатил билеты, и они вошли внутрь. Варвара остановилась в зале морской фауны, рядом с экспонатами, изображающими больших черепах.
Да что он о себе возомнил? Этот золотой мальчик падёт к её ногам, целуя туфли, стоит щёлкнуть пальцами. Обаянию русалки противиться невозможно.
Ставить ей условия? О, она ему споёт. И не будь она мертва с тысяча семьсот девяносто второго, он будет сам уговаривать её согласится. Варвара мазнула равнодушным взглядом по разновозрастной группе. Туристы, студенты, женщины в возрасте. Они были чужаками для неё. Варвара громко похлопала в ладоши, привлекла внимание окружающих.
– Я хочу исполнить стихи в честь нашего холодного моря. Прошу прощения за внезапность, – отрезала Варвара. Женщины загалдели, сотрудница музея хотела заговорить, но Варвара поторопилась под внимательным взглядом Осинского. – Смотрю на море жадными очами,
К земле прикованный, на берегу...
Стою над пропастью – над небесами, –
И улететь к лазури не могу, – с её голосом, морозно-хрустальным, будто выкованным из осколков прозрачного лунного света, простые стихи звучали как хорошо поставленная песня. Она закончила петь, глядя прямо в глаза Осинскому с вызовом.
Посетители музея выглядели удивлёнными. Женщина в синей шляпке хлопала первой, нахмурилась и прошептала:
– Не знала, что молодежь знает стихи Гиппиус.
Двое молодых парней старательно строили ей глазки, улыбались и подмигивали. Варваре нравилось чужое внимание. Но Осинский всё ещё смотрел на неё не так, как должен смотреть мужчина на русалку – с восхищением, обожанием и благоговением. Он просто оценивал её, и явно довольно высоко. Но Варваре этого мало.
– Прохладнее бы кровь и плавников бы пара, – начала Варвара новую песню, цитируя иные стихи. Теперь она обращалась непосредственно к Осинскому, даже подошла к нему поближе, заглянула ему в глаза, и вновь отошла. О, теперь он смотрел именно на неё, слушал и слышал. Русалке не нужно подыгрывать, не нужна музыка. – И дал бы мне окончить жизнь земную в твоих сетях.
Варвара щедро лила сладость и мёд в голос, добавляла собственной тоски. Результат ей нравился. Солнечные лучи последних теплых дней сентября покрывали золотистым покрывалом всё помещение, отражались в гладких поверхностях панцирей черепах и в проницательных кошачьих глазах. Стоп, что? Что статуя кота делает в зале морской фауны? Кот казался странным – высокий, выше человека, с детальной проработкой каждой шерстинки и угрожающим взглядом круглых медовых глаз. Никто не обращал на него внимания. Не удивлялся. В углах зала заплясали щупальца жгуче-черных теней, потянулись к людям. Лампы замигали всего на несколько секунд. Её пение заинтересовало людей, а статуя кота – нет.
Варвара видела, как тени поглощают остальные экспонаты, размывают стены и жрут свет. Когда липкое щупальце коснулось её запястья, холодное и противное, Варвара закричала, отступила, резко, едва не врезалась в Осинского. Осинский подхватил её за плечи, весьма осторожно и придержал. Его руки были тёплыми, человеческими, в противовес прикосновениям щупалец тьмы.
Варвара чувствовала, как крик дерет глотку, но не могла остановиться. Казалось, пространство стремительно сужается.
– Вы в порядке? Как вы себя чувствуете? Смотрите на меня, Варвара Ивановна! – закричал Осинский, развернув её лицом к себе. Глядя в его спокойные глаза, Варвара смогла замолчать. А потом статуя кота медленно отряхнулась, оскалила пасть и пошла. Зверь шёл нарочито медленно, его глаза находились на уровне их лиц. Варвара вздрогнула и попыталась вырваться из хватки Осинского. Вырваться, бежать, спрятаться. Он держал крепко.
– Что с девушкой?
– Припадочная какая-то, а впечатление хорошее было.
– Может, выпивает?
Люди вокруг галдели, и всё ещё не видели ничего.
Кот прыгнул, прыгнул прямо сквозь стену, легко опустился на зелень травы перед зданием музея. Варвара впервые после своей смерти ощутила, что ей не хватает воздуха, а мир вокруг темнеет. Двести тридцатидвухлетняя русалка потеряла сознание на руках у ничего не понимающего человека.
Зато Варвара смогла разбудить его.
Глава 5
Пробуждение
Баюн
Баюну снился сон. Баюн просыпался очень редко, и сон стал для него привычным и естественным состоянием.
Хуже было то, что снова снилась она.
Её белые волосы, длинные, коконом укрывающие стройное тело.
Её черные раскосые глаза. Чуть печальные, внимательные и цепкие.
Её губы. Те, на которых он запечатлел столько поцелуев. Маленькие, слегка пухлые, раскрасневшиеся.
Бледно-розовый ханбок6, нежные ткани. Тонкие запястья.
Переломанные ребра, кровь на подбородке и ни капли испуга на красивом лице.
Эпохи сменялись, а сон оставался прежним. Сок Хе Джин морщила хорошенький окровавленный ротик в гримасе и протягивала к нему руки.
– Почему ты бросил меня? Ты обещал защитить. Я умерла из-за тебя, – повторяла она снова, и снова, и снова. – Ты меня убил.
Баюн не мог полностью проснуться. Не мог отряхнуться от заслуженных кошмаров. Не мог бежать или кричать. Мог только ненавидеть.
Первые лет пятнадцать после её смер… нет, нет, не так. После её исчезновения из его жизни Баюн с катушек съехал. Обращался в кота чаще и чаще, сигал на головы путников с елей, рвал когтями каждого, кто когда-либо обижал её, даже мимолётным жестом или случайным прикосновением, песнями кружил головы и морочил. А потом его обратили в каменную статую. Дарили друг другу, как амулет. Он мог видеть всё, да и слышать тоже. Но не мог шевелиться или говорить.
Когда он осел в музее, ему было плевать на все миры.
А потом появилась мёртвая девчонка, которая голосом расколола оковы его тюрьмы. Баюн впервые за века ощутил свою мощь снова. Это было больно. Казалось, что плавится само нутро, а магия в крови бесится.
Но Баюн готов поклониться русалке. За свою даренную ненароком свободу. Магия крошилась, а он смотрел на чужачку, русалку, как на подарок судьбы. Золотистые локоны обрамляли хрупкое личико, а глаза глядели дерзко. Баюну всегда нравилась чужая дерзость – своей хватало в избытке, а смотреть приятно на сильных. Но вскоре мёртвая девчонка уже не выглядела сильной.
Она тоже боялась его теней. Жадно поглощающих свет мрачных теней, снующих по углам.
Она их видела. Баюн не слишком жаждал пугать её. Он прошел мимо неё медленно и неуклюже ступая по полу музея, заглянул в глаза и кивнул. Лапы ныли, слишком затекли за долгие годы. С благодарностью, но она только кричала. Его поведение русалки нисколько не задевало. Может, даже немного льстило. Баюн – тот, кого бояться положено.
Но Варвара – кажется, так её назвал человеческий мешок с костями – заинтересовала его куда сильнее других. На её одежде сохранился слабый душок смерти, речной воды и пряно-мятный аромат ликорисов. Так пахли чосын саджа, жнецы смерти. Иностранные, надо сказать, жнецы.
Мускусно-древесный запах чая напоминал о вполне конкретной жнице, которая очень любила неспешно цедить рубиновый напиток из гибискуса. Он хорошо помнил её: изящные черты, кривящийся в надменной ухмылке рот, густые пряди жёстких чёрных волос, темные одежды. Пак Ра Он, пациентка Сок Хе Джин, могла что-то знать о гибели своей лекарки.
Он не убивал, не убивал, никогда бы не смог убить Сок Хе Джин. Но все считали именно так, даже Ра Он, которая переродилась жнецом после собственной гибели. Теперь у него появился шанс на новую встречу.
Баюн схоронился у здания музея. Спокойно вытянулся на траве. Чары больше не тяготили его, и он ждал темноты, а пока впитывал новую информацию.
Люди входили внутрь и выходили прочь не так часто, как бы он хотел. Женщины вели за руки детей, лицеисты проходили по асфальтовой дорожке мимо. Он запоминал, изучал одежду, манеру поведения, запоминал слова. Обрывков разговоров казалось нещадно мало.
Когда вокруг сплелись тени сумерек, Баюн потянулся и перегородил дорогу первым попавшимся людям. Парням было не больше двадцати, аккуратные и чистенькие, но дурно пахнущие лёгким душком спирта. Праздник какой или для души дурью маялись? Баюн жадно осмотрел добротную одежду, зевнул, клацнул железными клыками. Машины ездили все реже. Стояла безветренная погода, но из-за новолуния света разливалось немного. Поэтому парни не сразу заметили крупного, с человека ростом, кота, коим Баюн и являлся. Густая бурая шерсть на загривке вздыбилась.