Админ Данте. Круг 1. Лимб

— Так вы поэтому в бочке? Чтобы доказать, что были правы?

— Я в бочке, — Диоген выпрямился во весь свой невеликий рост, — потому что это мой философский выбор. Бочка — это символ. Символ свободы от материального. Символ независимости. Символ того, что человеку нужно немного.

— Бочка с подогревом, — уточнил я.

— А что, свобода не имеет права на комфорт? — он возмущённо всплеснул руками. — Я две тысячи лет мёрз в обычной бочке! У меня радикулит был! Вечность — это долго, знаешь ли. Очень долго. Попробуй просидеть в бочке без подогрева хотя бы сто лет, а потом поговорим.

— А интернет?

— Интернет — это окно в мир живых, — Диоген ничуть не смутился. — Я слежу за прогрессом. Я в курсе всего. Я знаю, что сейчас происходит на Земле. В отличие от этих, — он неопределённо махнул рукой в сторону аллеи, где прогуливались другие философы, — которые до сих пор спорят о том, что сказал Аристотель в четвёртой главе «Метафизики». Аристотель умер! Его «Метафизика» устарела! Сейчас наука ушла далеко вперёд! Но попробуй им это объяснить.

— И что вы смотрите в интернете?

— Всякое. Новости. Научные открытия. Ролики про котов. Особенно про котов, они забавные. А ещё я подписан на несколько философских каналов. Правда, там одни дилетанты. Я им пишу комментарии, а они меня банят. Представляешь? Банят Диогена!

Он выглядел искренне оскорблённым. Я невольно улыбнулся.

— Значит, вы теперь интернет-тролль?

— Я не тролль! — он топнул босой ногой. — Я — философ, который использует современные технологии для распространения мудрости! Просто иногда мудрость заключается в том, чтобы сказать кому-то, что он идиот. Это не троллинг, это педагогика.

Вергилий, который всё это время молча стоял рядом и, кажется, молился, чтобы этот разговор побыстрее закончился, наконец не выдержал.

— Диоген, — сказал он, — мы вообще-то к Цицерону идём. По делу. Дай нам пройти.

— К Цицерону? — Диоген скривился. — К этому бюрократу? Он тебя замучает бумагами. Лучше останься здесь, поговори со мной. Я тебе такое расскажу про Лимб, чего ни один Цицерон не знает.

— Спасибо, но нам нужна Печать, — вмешался я. — Чтобы пройти дальше.

— Печать! — Диоген расхохотался. — Ты думаешь, Печать — это главное? Печать — это бумажка. Фикция. Бюрократическая уловка, придуманная, чтобы держать вас в узде. На самом деле, чтобы пройти круги, нужна не печать, а вот это, — он постучал себя пальцем по лбу. — Ум, смекалка и немного наглости. У тебя, кстати, наглость есть. Я вижу, ты наглый.

— Спасибо. Наверное.

— Это комплимент, — заверил Диоген. — Наглость в Аду — это достоинство. Особенно когда имеешь дело с демонами. Демоны не уважают вежливость. Вежливость они воспринимают как слабость. А наглость, как проявление силы.

— Я запомню.

Диоген кивнул, потом вдруг прищурился и уставился на мою одежду. На мне всё ещё была форменная жилетка «Шкаф и точка» болотного цвета с бейджиком. Выглядела она после смерти и путешествия по серому пространству ещё хуже, чем при жизни. Помятая, пыльная, с каким-то странным пятном на рукаве, происхождение которого я даже не пытался угадать.

— Ты в этом умер? — спросил Диоген таким тоном, будто я признался в чём-то глубоко позорном.

— В этом, — подтвердил я. — На работе.

— Позор, — он покачал головой. — Умереть на работе. В униформе. Это, знаешь ли, диагноз.

— Зато я не в бочке, — парировал я.

Диоген замер. На мгновение мне показалось, что я перегнул палку, старик сейчас взорвётся, начнёт кричать, звать стражу или, чего доброго, вызовет меня на философскую дуэль. Но вместо этого он вдруг расхохотался. Смех у него был громкий и заливистый.

— Хорошо! — воскликнул он, отсмеявшись. — Очень хорошо! «Зато я не в бочке»! А знаешь, сколько людей за две тысячи лет хотели сказать мне эту фразу, но не решались? Тысячи! А ты сказал. Потому что ты наглый. Это отлично.

— То есть вы не обиделись?

— На что тут обижаться? — он развёл руками. — Ты прав. Ты не в бочке. А я, в бочке. Но знаешь, в чём разница? Бочка — это мой выбор. Философский выбор. Сознательный отказ от ложных ценностей. А твоя униформа, — он брезгливо ткнул пальцем в мою жилетку, — это рабство. Ты носил её не потому, что хотел. Ты носил её, потому что так было нужно. Потому что так сказал начальник. Потому что таковы правила. Ты был рабом правил.

— Я был сборщиком мебели. Это просто работа.

— Работа, — Диоген произнёс это слово с таким презрением, будто оно было ругательством. — Работа — это современная форма рабства. В Древней Греции у нас были настоящие рабы, они хотя бы знали, что они рабы. А современный человек думает, что он свободен, но на самом деле он раб графика, зарплаты, кредитов и вот этой вот жилетки болотного цвета. Ты умер на работе! Ты провёл последние минуты жизни не с семьёй, не с друзьями, не за любимым делом, а перетаскивая мебель! И ты считаешь, что это нормально?

— Ну, когда вы так говорите...

— Я всегда так говорю! Я — киник! Моя задача, говорить правду в лицо, даже если она неприятна! — он снова ткнул в меня пальцем. — Но ты мне нравишься. Ты не обижаешься на правду. Ты принимаешь её и отвечаешь. Это редкое качество. Большинство людей, услышав правду, либо плачут, либо злятся, либо уходят в отрицание. А ты, нет. Ты споришь. Это хорошо.

— Спасибо, — сказал я. — Наверное, это снова комплимент?

— Это констатация факта. А теперь идите к своему Цицерону. И помни, что я сказал, наглость — твоё оружие. Не давай бюрократам себя запугать. Они только с виду страшные, а на самом деле боятся тех, кто не боится их.

Он развернулся и, шлёпая босыми ногами по плитам, пошёл обратно к бочке. Но на полпути остановился и бросил через плечо:

— И заходи вечером, если будет скучно. У меня тут неплохой контент. Могу показать ролик про то, как кот упал в аквариум. Очень философское видео.

С этими словами он нырнул в бочку, и через секунду оттуда донёсся звук видео.

Вергилий, который всё это время стоял с выражением лица человека, наблюдающего крушение поезда в замедленной съёмке, наконец выдохнул.

— Так, началось, — пробормотал он. — Пошли, Димон, пока он на тебя трактат не написал.

— А он может?

— Может. Он написал трактат «О преимуществах бочки перед домом» на триста страниц. Знаешь, сколько душ это прочитали? Ни одной. Но он всё равно всем дарит по экземпляру. У меня в номере пять штук валяется. На древнегреческом. Я древнегреческий уже во сне вижу.

Мы наконец вошли в здание администрации. Внутри было прохладно и тихо. Длинный коридор с мраморным полом уходил куда-то вглубь, а на стенах висели таблички: «Отдел регистрации», «Отдел переселения», «Отдел жалоб и предложений», «Отдел жалоб на отдел жалоб и предложений».

— У них есть отдел жалоб на отдел жалоб? — спросил я.

— А ты как думал? — Вергилий усмехнулся. — Это же Ад. Бюрократия здесь возведена в абсолют. Если есть какой-то отдел, обязательно должен быть отдел, который проверяет этот отдел. И отдел, который проверяет проверяющих. И так далее, до бесконечности. Где-то на сто тридцать втором уровне этой матрёшки сидит демон, который проверяет всех остальных, и он уже три тысячи лет не выходил из кабинета, потому что не может остановиться.

— И он не сходит с ума?

— Он демон. Ему это в кайф.

Мы подошли к двери с табличкой «Администратор Лимба. Цицерон Марк Туллий. Приём по вопросам проживания, переселения, регистрации и общего порядка». Табличка была медной и натёртой до блеска, единственная начищенная вещь во всём этом санатории. Видимо, Цицерон заботился о своём имидже.

Вергилий постучал.

— Войдите! — раздался из-за двери звучный, хорошо поставленный голос. Такой голос бывает у профессиональных ораторов, дикторов и у людей, которые искренне любят звук собственной речи.

Я толкнул дверь, и мы вошли в кабинет Цицерона.

Но это уже в другой части. А пока я думал о словах Диогена. О наглости как оружии. О том, что не надо бояться бюрократов. И о том, что, возможно, старый киник был прав, в Аду, как и в мире живых, побеждает не тот, кто соблюдает правила, а тот, кто умеет их обходить.

Эту мудрость мне предстояло проверить очень скоро. Потому что впереди меня ждал Цицерон, человек, который превратил бюрократию в искусство. И встреча с ним обещала быть не менее интересной, чем беседа с человеком в бочке.

---

Кабинет Цицерона оказался именно таким, каким я его себе представлял, и одновременно совершенно не таким.

Представлял я мрачное подземелье с факелами на стенах, каменный стол и сурового римлянина в тоге, который грозно смотрит на вошедших и требует ответа на вопрос: «Доколе, Катилина, ты будешь испытывать наше терпение?» Ну, или что-то в этом духе. Я, конечно, не эксперт по Цицерону, но кое-что из школьной программы помнил.

Реальность же оказалась куда более… канцелярской.

Кабинет был просторным, с высокими потолками, украшенными лепниной. Вдоль стен стояли шкафы, забитые свитками, книгами и папками. Много папок. Сотни, если не тысячи. Они громоздились на полках, лежали стопками на полу, высились на подоконнике. Каждая папка была подписана аккуратным почерком: «Входящие», «Исходящие», «Жалобы», «Жалобы на жалобы», «Жалобы на рассмотрение жалоб», «Дела отложенные», «Дела безнадёжные», «Дела, которые лучше не открывать».

Посреди всего этого бумажного великолепия стоял массивный дубовый стол, а за ним сидел человек. Он был в тоге, тут мои ожидания совпали с реальностью, но тога была не белоснежной, как у статуй, а сероватой, местами заштопанной и с парой чернильных пятен. На носу у человека сидели очки в тонкой золотой оправе, явно современные, из мира живых, а в руке он держал обычную синюю шариковую ручку, с колпачком.

Сам Цицерон выглядел… уставшим. Очень уставшим. У него было лицо человека, который не спал последние две тысячи лет и всё это время разбирал чужие жалобы. Под глазами залегли глубокие тени, щёки впали, а лоб прорезали морщины, каждая из которых, казалось, соответствовала какой-то особо сложной бюрократической проблеме.

— Вергилий, — произнёс он, не поднимая головы от бумаг. Голос у него был глубокий, звучный, хорошо поставленный, сразу чувствовалась школа римских ораторов. — Ты опоздал на четыре минуты. Я уже начал заполнять форму № 47-б о неявке сопровождаемой души в установленный срок.

— Прошу прощения, Цицерон, — Вергилий ничуть не смутился. — Задержались у входа. Диоген поймал новичка и начал читать ему лекцию о преимуществах бочки.

— А, — Цицерон наконец поднял глаза и посмотрел на меня. Взгляд у него был цепкий и оценивающий, такой взгляд бывает у кадровиков, которые за секунду сканируют резюме и выносят вердикт. — Так это и есть тот самый Данте?

— Тот самый, — подтвердил Вергилий.

— Данте, — повторил Цицерон, пробуя слово на вкус. — Хорошее имя. Короткое, звучное и легко вписывается в формуляры. У предыдущего Данте, которого водил Вергилий, имя было длиннее, Данте Алигьери. Приходилось использовать дополнительные строки в отчётах.

— Сочувствую, — сказал я, не зная, что ещё можно ответить на такое.

— Ничего, — Цицерон махнул рукой. — Я привык. За две тысячи лет привыкаешь ко всему. Даже к тому, что души путают, а проводники опаздывают.

Он указал на два стула, стоявших перед столом. Стулья были жёсткие, деревянные, с прямыми спинками, явно рассчитанные на то, чтобы посетители не засиживались.

— Садитесь. Разговор будет долгим.

Мы сели. Вергилий устроился на стуле с видом человека, который проходил через эту процедуру сотни раз и уже не испытывает по этому поводу никаких эмоций. Я же сел, стараясь не смотреть на горы папок, которые, казалось, вот-вот обрушатся.

Цицерон отложил ручку, сцепил пальцы перед собой и несколько секунд молча смотрел на меня. Я чувствовал себя как на собеседовании. Собственно, это, наверное, и было собеседование, только на должность обитателя Лимба.

— Итак, Данте, — начал он. — Бывший Дмитрий Дантес. Душа № 9 999 999 999. Дата смерти: сегодня. Причина смерти: нелепая. Статус регистрации: временный. Проводник: Вергилий, лицензия № 2.

— Вы неплохо информированы, — заметил я.

— Это моя работа, — он чуть заметно улыбнулся. — Я администратор Лимба. Я знаю всё, что происходит в моём круге. И за его пределами тоже. У меня есть источники.

— Демоны-информаторы?

— Нет, просто хорошая картотека. — Он похлопал ладонью по одной из папок. — Здесь, досье на каждую душу, прошедшую через Лимб за последние две тысячи лет. На тебя, кстати, тоже уже заведено. Пока тоненькое, но это временно.

Он вытащил из стопки свежую папку, раскрыл её и пробежал глазами по содержимому.

— Так-так-так. Дмитрий Дантес. При жизни сборщик мебели в гипермаркете «Шкаф и точка». Не женат. Детей нет. Домашних животных нет. Хобби: видеоигры, сарказм, уклонение от ответственности. В графе «Подвиги» — прочерк. В графе «Преступления» — прочерк. В графе «Особые приметы» — «склонность к неуместным комментариям».

— Уклонение от ответственности? — переспросил я. — Это что значит?

— Это не моя формулировка, это автоматическая система так определяет. На основе твоей жизненной траектории. Ты не делал карьеру, не заводил семью, не вступал в партии, не участвовал в общественной жизни. Просто жил и плыл по течению.

— Я работал, — возразил я. — Между прочим, сборщиком мебели первого разряда.

— Работа — это ещё не всё, — Цицерон закрыл папку. — Но не переживай. В Лимбе у тебя будет возможность… скажем так, проявить себя. Возможно, даже вписать что-нибудь в графу «Подвиги».

— Что нужно делать? — спросил я прямо.

Цицерон вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Нужно, чтобы ты понял, куда попал, — сказал он. — Лимб — это не просто первый круг Ада. Лимб — это хранилище. Здесь содержатся души, которые не заслужили наказания, но и не могут попасть в Рай. Некрещёные младенцы, добродетельные язычники, философы, поэты и герои древности. Условия здесь, как ты мог заметить, довольно мягкие. Санаторий, а не тюрьма. Но это всё равно Ад. Потому что главная пытка Лимба — это вечность без цели. Вечность, в которой ничего не происходит.

— Звучит не очень, — признал я.

— Это и есть не очень, — кивнул Цицерон. — Большинство душ, попавших сюда, постепенно впадают в апатию. Они привыкают, смиряются и перестают чего-либо хотеть. Просто существуют. Это не больно и не страшно, просто… никак.

Он сделал паузу, давая мне осмыслить сказанное.

— Но ты, — продолжил он, — не просто душа, проходящая через Лимб. У тебя есть цель. Ты хочешь пройти все круги и подать апелляцию в Канцелярию. И я, как администратор, обязан тебе в этом содействовать. Таков протокол.

— Обязаны? — я удивлённо приподнял бровь. — А разве Ад не заинтересован в том, чтобы души тут оставались?

— Ад, — Цицерон поправил очки, — заинтересован в порядке. У нас есть регламент. Параграф 815, пункт «в»: «В случае обнаружения ошибки в регистрации души администрация обязана предоставить душе возможность подать апелляцию». Если я тебе не помогу, у меня будут проблемы с Канцелярией. А проблемы с Канцелярией, — он многозначительно понизил голос, — это самое страшное, что может случиться в Аду. Хуже только Штрафной Изолятор.

— И что нужно сделать, чтобы пройти дальше?

— Получить Печать Лимба.

Он поднялся из-за стола, подошёл к одному из шкафов и извлёк из него небольшой предмет, завёрнутый в тёмную ткань. Вернувшись к столу, он аккуратно развернул ткань, и я увидел Печать.

Она выглядела как диск из какого-то странного материала, не металл, не камень и не стекло, а что-то среднее. Поверхность диска была матовой, тусклой, и лишь в самой сердцевине теплилась едва заметная искорка света. По краю диска шла надпись на латыни, которую я, разумеется, не понял.

— Это Печать Лимба, — сказал Цицерон. — Магический артефакт, который питается тем, что мы называем «согласием душ». Пока обитатели Лимба пребывают в единстве, Печать светится и работает. Она открывает проход в следующий круг. Но сейчас…

Он поднёс диск ближе, и я увидел, что искорка в центре едва теплится. Она была не ярче, чем огонёк сигареты в темноте.

— Сейчас она практически погасла. Потому что никакого единства в Лимбе нет. Уже две тысячи лет.

— А что случилось? — спросил я, хотя уже догадывался, что ответ мне не понравится.

— Философы, — Цицерон произнёс это слово так, как другие произносят «чума» или «налоговая проверка». — Они устроили Великий Раскол.

— Из-за бассейна, — вставил Вергилий.

— Не просто из-за бассейна, — поправил его Цицерон. — Бассейн — это лишь повод, причина глубже. Две тысячи лет назад Гераклит сказал: «Всё течёт». Казалось бы, безобидная фраза. Но философы Лимба, а их тут, заметь, несколько сотен, начали её интерпретировать. И разделились на две партии.

Он вздохнул и начал загибать пальцы:

— Партия «мокрых», возглавляемая Фалесом Милетским, считает, что «всё течёт», это буквальное утверждение. Вода — первоначало. Бассейн должен быть наполнен. Партия «сухих», возглавляемая Анаксимандром, утверждает, что «течёт», это метафора изменений. Апейрон, беспредельное, сух. Бассейн должен быть засыпан песком и использоваться для пляжного волейбола.

— Для пляжного волейбола? — я не поверил своим ушам. — В Аду?

— А почему нет? — Цицерон пожал плечами. — Души должны чем-то заниматься. Пляжный волейбол ничем не хуже философских диспутов.

— И чем закончился спор?

— Ничем, — он развёл руками. — Он продолжается до сих пор. «Мокрые» и «сухие» разделили Лимб на сферы влияния. Они не разговаривают друг с другом. Они бойкотируют совместные мероприятия. Они даже в столовую ходят в разные смены! Из-за этого Печать не работает. А без Печати ты не сможешь покинуть Лимб.

— И что мне делать?

Цицерон посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Вергилия. Потом снова на меня.

— Ты должен их помирить.

В кабинете повисла тишина. Я ждал, что Цицерон сейчас рассмеётся и скажет, что это шутка. Но он не смеялся. Он смотрел на меня серьёзно и, кажется, даже с некоторой надеждой.

— Помирить? — переспросил я. — Философов? Которые две тысячи лет спорят о том, мокрый апейрон или сухой?

— Именно.

— Я мебельщик, а не психолог.

— Вот и почини эту мебель, — Цицерон неожиданно улыбнулся. — Она развалилась. Собери заново.

Он поднялся, подошёл к шкафу и вытащил оттуда ещё одну папку. Толстую, потрёпанную, с надписью «Дела нерешённые (особо безнадёжные)».

— У меня тут, — он похлопал по папке, — скопилось несколько тысяч жалоб от обитателей Лимба. Они жалуются на соседей, на овсянку, на погоду, на отсутствие погоды, на Сократа, на громкие диспуты по ночам, на то, что нимфы слишком громко плещутся в фонтане. Но самая частая жалоба, это жалоба на Раскол. Философы сами устали от войны, но никто не хочет делать первый шаг к примирению. Им нужен кто-то со стороны. Нейтральный, тот, кто не принадлежит ни к «мокрым», ни к «сухим».

— И этот кто-то я?

— Ты, — подтвердил Цицерон. — Ты здесь новичок. Ты не вписан в местную политику. У тебя нет счётов ни с Фалесом, ни с Анаксимандром. Ты — чистый лист.

— Я сборщик мебели, — повторил я. — Я не умею мирить философов.

— А ты не мири, — Цицерон подался вперёд, и в его глазах мелькнул азарт. — Ты просто… организуй процесс. Понимаешь, философы, они как дети. Им нужен не столько результат, сколько игра. Дай им игру, и они забудут про вражду.

— Игру?

— Ну, — он неопределённо повёл рукой, — что-то, что заставит их отвлечься от спора о воде и песке. Ты парень из мира живых, ты наверняка знаешь, как организовать мероприятие.

— Я организовывал только сборку кухонных гарнитуров.

— Тем более! — Цицерон оживился. — Если ты можешь организовать сборку мебели, ты можешь организовать всё что угодно. Логистика, тайминг, распределение задач — это универсальные навыки.

Я посмотрел на Вергилия в поисках поддержки. Тот лишь пожал плечами с видом «я тебя предупреждал».

— Если я откажусь? — спросил я.

— Тогда будешь ждать, пока философы помирятся сами, — просто сказал Цицерон. — По моим подсчётам, это займёт от трёх до пяти тысяч лет. Может, больше. У нас тут время идёт по-разному, трудно прогнозировать.

Три-пять тысяч лет. В санатории. С проклятой овсянкой и спорящими философами.

— Или, — добавил Цицерон, видя моё колебание, — ты можешь принять моё предложение. Я официально назначаю тебя на должность «временно исполняющего обязанности медиатора Лимба». С испытательным сроком.

— Медиатора?

— Посредника. Миротворца. Человека, который поможет философам найти общий язык. У тебя будет официальный статус, бейджик и доступ к ресурсам Лимба.

— Каким ресурсам?

— Ну… — Цицерон замялся. — Библиотека. Архив. Столовая вне очереди. Можешь запросить консультацию у любого философа, они обязаны будут тебе ответить. Можешь пользоваться спортивным инвентарём.

— И всё?

— А что ты хотел? — он развёл руками. — Это Лимб, а не курорт. У нас скромный бюджет.

— А если я провалю испытательный срок?

— Тогда вернёшься к статусу обычной души и будешь ждать. Три-пять тысяч лет. Или пока не случится чудо.

Выбор был, прямо скажем, небогатый. Либо я берусь за эту безумную авантюру, либо провожу вечность в ожидании чуда. А чудеса в Аду, как я подозревал, случаются нечасто.

— Ладно, — сказал я. — Согласен. Что нужно делать?

Цицерон просиял. Он тут же выдвинул ящик стола и извлёк оттуда бланк, испещрённый мелким текстом.

— Для начала, подписать форму № 12-м. «Согласие на временное исполнение обязанностей медиатора с испытательным сроком». Ознакомься, пожалуйста.

Я взял бланк и попытался прочитать. Текст был на латыни, с отдельными вкраплениями древнегреческого и ещё какого-то языка, который я вообще не мог опознать. Каждый пункт сопровождался звёздочкой и ссылкой на другой документ, который, видимо, нужно было запросить отдельно.

— Я не читаю на латыни, — сказал я.

— Ничего страшного, — Цицерон махнул рукой. — Там стандартные условия. Ты обязуешься прилагать усилия для примирения фракций Лимба, соблюдать регламент, не оскорблять философов (по крайней мере, публично) и предоставлять еженедельный отчёт о проделанной работе.

— Еженедельный отчёт?

— По средам. До полудня. В трёх экземплярах.

Я тяжело вздохнул и поставил подпись. Цицерон тут же забрал бланк, поставил на нём обычную печать и убрал в одну из папок.

— Поздравляю! — сказал он. — С этого момента ты — официальный медиатор Лимба. Вот твой бейджик.

Он протянул мне маленькую пластиковую карточку на шнурке. На карточке было написано: «Данте. Медиатор (врио)».

— А это что? — Цицерон протянул мне тонкую брошюру, отпечатанную на серой бумаге.

— Это методическое пособие. «Как примирить непримиримое за 10 шагов». Разработано лично мной. Очень полезная вещь.

Я пролистал брошюру. Она была практически пустой, только заголовки глав, под которыми зияли пустые места.

— Здесь нет текста, — сказал я.

— Разумеется, — Цицерон ничуть не смутился. — Это же первая версия. Риторическая структура. Текст будет позже.

— А шаги где? В названии сказано «за 10 шагов».

— Это риторический вопрос. Брошюра ещё не дописана. Но ты можешь помочь мне её дописать, своими действиями. Станешь, так сказать, соавтором.

Я молча повесил бейджик на шею и сунул брошюру в карман жилетки. Вергилий, наблюдавший за этой сценой, тихо усмехнулся.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты не просто душа. Ты сотрудник администрации.

— С испытательным сроком, — уточнил я.

— Это ненадолго, — «успокоил» Цицерон. — Если справишься, станешь постоянным. А если нет… ну, сам понимаешь. Но я в тебя верю.

— Почему? — спросил я. — Вы меня видите первый раз в жизни. В смысле, в смерти.

Цицерон снял очки, протёр их и снова надел.

— Потому что, Данте, — сказал он, — ты первый за последние пятьсот лет новичок, который, услышав про Великий Раскол, не попытался сбежать. Это уже кое-что.

— Может, я просто не понял, во что ввязываюсь?

— Может, — согласился Цицерон. — Но это ничего не меняет. Ты подписал форму № 12-м. Пути назад нет.

Я подумал о том, что пути назад не было с того самого момента, как я поскользнулся на полу в отделе кухонных гарнитуров. Или с того момента, как родился. В конце концов, какая разница?

— Ладно, — сказал я. — С чего мне начать?

— С жилья, — Цицерон снова стал деловым. — Я распоряжусь, чтобы тебе выделили комнату в корпусе № 2. Там сейчас живут несколько новоприбывших и Сенека. Он, кстати, тоже философ, но в Расколе не участвует. Может быть полезен.

— Сенека? Луций Анней Сенека? Стоик?

— Он, — кивнул Цицерон. — Занимает комнату 217. Если повезёт, он не будет читать тебе лекции о добродетели по ночам. Но я бы на это не рассчитывал.

Он протянул мне ключ, обычный металлический ключ с биркой «Корпус 2, комната 218».