Попроси меня. Т. VI

Однако эти путешествия несли в себе и риск для жизни императора, о чем сообщал в своих письмах генерал–адъютант князь П. М. Волконский, неизменный спутник царя во многих поездках. В ноябре 1818 г. перед отъездом из Ахена в Брюссель был раскрыт заговор, организованный французскими офицерами, «изгнанными из страны», которые намеревались арестовать царя и, «приставя пистолет ко лбу, заставить Государя подписать декларацию в пользу Бонапарте и его сына»218. Были приняты меры по обеспечению безопасности проезда императора и «так сокрыты были удачно», что государь не догадывался о них на всем пути в Брюссель и обратно. Двумя годами позже в поездке из Троппау в Вену в декабре 1820 г. «чуть было в самых воротах городских с моста нас не опрокинули, сам Бог спас, коляска ударилась о ворота и была отброшена в другую сторону, и не понимаю как не упала»219. Возмущенный неосторожной ездой немецких извозчиков220, он с опаской думал о предстоящей поездке из Вены в Лайбах, дорога в который была еще хуже, «и ужасно гористо, а от морозов и снега очень скользят экипажи, отчего легко можно быть в канаве»221.

Длительные поездки, требовавшие от Александра и его окружения хорошей физической подготовки, заканчивались иногда трехчасовым ночлегом, а затем путешественники вновь отправлялись в путь. «Ночь в дороге император проводил по–спартански — на походной кровати, на жестком сафьяновом матраце, который набивался сеном»222 (Файбисович В.М.). В осеннюю погоду добирались нередко по размытым дорогам, зимой на санях. При этом монарх «предпочитал открытые экипажи, хотя зимой это было чревато обморожением». В «студеном декабре 1812 года», выехав в город Вильно к армии, «император пять дней провел в открытых санях», за что, по его словам, «пришлось поплатиться кончиком носа»223 (Файбисович В.М.). Метель и вьюга не пугали путешественников, если уже был намечен маршрут поездки. В конце ноября 1822 г. по дороге из Вероны в Россию в десятиградусный мороз около Падуи «государя застигла страшная вьюга, и мороз усилился до 16°. Писаря и экипажные служители до того перезябли, что некоторые поморизили пальцы на руках и ногах»224, но император проследовал дальше. «И только 20–го января 1823 г. прибыл на ночлег в Царское Село. Дорогою мороз доходил до 26° градусов, но, несмотря на стужу, государь все время ехал в открытых санях»225.

После 1820 г. Александр I отходит от либеральных взглядов, что стало ответом на волнения в России и на политические потрясения 1820 г. в Западной Европе. В 1822 г. Александр I дал распоряжение на имя управляющего Министерством внутренних дел В.П. Кочубея о запрещении тайных обществ и масонских лож и о взятии с военных и гражданских чинов подписки, что они не принадлежат и впредь не будут принадлежать к таковым организациям. В 1821–1823 годах помимо секретной гражданской полиции вводится сеть тайной полиции в гвардии и в армии. Появились агенты, следившие за действиями самой тайной полиции, а также друг за другом. Следили за всеми высшими государственными лицами, в том числе и за Аракчеевым (имевшим свою агентуру). Реакционная политика Александра I обозначается уже по всем направлениям: отменялись указы, изданные в начале его царствования, теперь помещикам разрешалось вновь ссылать своих крестьян в Сибирь «за продерзостные поступки», крестьянам же запрещалось жаловаться на жестокость своих господ. Усилились гонения на просвещение и печать. Несмотря на то, что формально продолжал сохранять силу цензурный устав 1804 г., цензура беспощадно преследовала как всякую свободную мысль, так и те сочинения, которые по каким–либо мотивам оказались неугодными. Искоренять тенденции разложения было поручено бескомпромиссному Аракчееву, от чего реакционный внутриполитический курс самодержавия 1820–1825 годах получил название «аракчеевщины». Ведя постоянную борьбу против коррупции, лени и разгильдяйства, что вызывало общее недовольство боярства и бюрократии, выполняя поручение императора по ужесточению внутреннего курса, являясь с 1822 г. фактически единственным докладчиком царю по всем вопросам, современники усматривали лишь в Аракчееве главное «зло» тех лет226.

Царствование Александра I описывает П.Г. Дивов, тайный советник, сенатор: «Нет определеннаго плана, все делается в виде опыта, на пробу, все блуждает впотьмах; разрушено все, что было хорошаго и прекраснаго, и заменено пагубными новшествами, которыя зачастую оказываются черезчур сложны и совершенно неудобоисполнимы… Содержат миллион войска и дают унижать себя, и кому же? Туркам! А почему? — потому что боятся затронуть принцип лигитизма…»227

Н.М. Карамзин так характеризовал Александра I: «Двадцать пять лет мы, невинные и неподлые, жили мирно, не боясь ни тайной канцелярии, ни Сибири: скажем ему спасибо… Если он, как человек, не был лучше всех нас, то и мы вместе не лучше его. Кто умел так прощать и мстить за личные оскорбления?»228

Интересна точка зрения о правлении Александра I А.М. Тургенева: «Век Александра сначала был подобен благотворным лучам солнца, которые, при благорастворении воздуха весной, все в природе согревают, живят и оплодотворяют, но средина его века была темна, не ознаменовалась твердостью духа; непостоянство и малодушие, казалось, были сопровожденными его качества! Вдруг, неожиданно, к удивлению целаго света, после унизительнаго и постыднаго покорства, как бы пробужденный силою электризма от дремоты, Александр явил себя непоколебимым и решился быть или не быть! С помощью Божиею одолел притеснителя, свергнул иго рабства, тяготившее народы Европы, возстановил царей и царства, и впал попрежнему в дремоту и бездействие.

История — неумолимый судия событий — на странице (начала царствования Александра Павловича) сыщет еще к смягчению, к снисхождению относительно его личности достаточно основательных доказательств… Но став царем, судию посреди царей, Александр предался (апатии) и вверил правление обширнейшаго своего государства Аракчееву, человеку–невежде, дышащему злобою и ненавистию, котораго, кроме гнуснейших льстецов, никто терпеть не мог, не произносил без презрения имя его. Народ, да и во всех сословиях общества, Аракчеева называли змеем–горынычем! В извинении сего ни слов, ни доказательств не сыщется»229.

В приведенном нелицемерном отзыве надо все расставить на свои места: население Европы, первоначально одобрившее возврат прежних устоев, в скором времени само от них отвернулось, а аракчеевский режим являлся не досадной случайностью, а осознанным курсом императора Александра, направленным на установление в государстве строгого порядка. Оба этих явления, как для России, так и для Европы, обернулись топтанием на месте: колоссальные усилия и ожидания принесли ничтожный результат.

Последней четвертью правления исчерпывается вопрос о правительственном либерализме России начала XIX века. Император Александр по своей внутренней сущности и убеждениям никогда не являлся либералом в подлинном смысле этого слова. Однако, когда того требовали обстоятельства, он мастерски использовал весь арсенал либеральной риторики, преследуя цели общественного внушения.

Будучи убежденным приверженцем самодержавной власти, он принципиально не принимал и не понимал роль монарха в рамках конституционного строя. При этом он тяготился и ролью царя, представляющего исключительно интересы дворянства, а потому не был сторонником дальнейшего расширения дворянских привилегий и, при возможности, существенно ограничил бы их.

Дух времени, в частности, пример западных стран, вынуждал его провозгласить курс либеральных преобразований. Однако страх перед возможным свержением с престола делал реализацию этих планов невозможной. Начав реформы и затем остановив их, властитель был вынужден перейти к политике реакции, дабы усмирить растущие вольнолюбивые настроения в народной среде.

Мистицизм Александра I и вытекающая из него двойственность всех его действий, метания между либеральными посылами и возвратом к консервативной реакции, воплощавшей аскетические принципы православного монашества, могут быть объяснены лишь его безграничным почитанием идеи самодержавного величия. Согласно этой идее, существовать и служить этой цели должны были не только собственная страна и народ, но вообще все государства и населяющие их народы. Эта же проникающая мистичность раскрывает и глубокую неуверенность монарха в собственных силах, заставлявшую его быстро отступать перед историческими вызовами эпохи. В натуре императора чрезвычайно сильно было развито чувство самосохранения, в котором непрестанно боролись и сталкивались две противоположные силы — надменное высокомерие и глубочайший страх.

Мир Александра — это монастырь. Он говорит правильные слова о свободе, равенстве, братстве и даже о спасении, но его поступки в целом не носят адекватного характера: ни свободы, ни равенства, ни братства в монастыре «Александр» не наблюдается, да и сам игумен далек от проповедуемой так называемой чистой веры — чистоты воздержания: как в обычном монастыре, в душе Александра присутствует множество пороков — его неизменное желание, чтобы перед ним преклонялись, его множественные интимные связи на стороне. Исследователи утверждают, что жена Александра, Елизавета Алексеевна, родила двух девочек (умерли в детстве), причем обеих от своих любовников, Адама Чарторыйского и Алексея Охотникова, а сам Александр имел 11 детей от любовниц. П.Н. Фредро, дочь мемуаристки Варвары Головиной, которая была приближенной к Елизавете, рассказывает, как Чарторыйский влюбился в 18–летнюю девушку, и они оба пытались сопротивляться своему чувству, а Александр же, наоборот, подначивал своего друга: «Упрекая великого князя в неверности жене, указывая ему на опасности, которыми тот окружил ее, он [Чарторыйский] слышал в ответ только скверные шуточки и советы не стесняться»230.

Оставив жену без внимания, Александр утешался в объятиях других женщин: Софии Сергеевны Всеволожской, Марии Антоновны Нарышкиной, сделавшейся ему чуть ли не второй женой и родившей ему 5 детей, Маргариты Жозефины Веймер, Вероники Елены Раутенштраух, Варвары Ильиничны Туркестановой, Марии Ивановны Катачаровой и еще одной, оставшейся неизвестной.

В последнее время Александр все больше погружается в одиночество, путешествуя по стране и Европе, не находя в жизни личного счастья. Нареченный, впервые в истории по рождению, Благословенным, чувствуя на себе ожидание эпохи, взошедший на престол с клеймом отцеубийцы. Оказавшись в русской ловушке окружавшей среды, он стал заложником вечной российской ситуации — желания лучшего, следуя прежним путем порабощения: Александр I не хотел разменивать превозношение царской власти, на другом полюсе общественного устройства вылившееся в рабское крепостничество. Проторговавший жизнь лозунгами, которые ни к чему не привели, потративший много сил на поднятие престижа страны, закончившееся также безрезультативно, с разочарованием в семейной жизни и отношениях с людьми как таковыми, в последние годы он впадал в глубокие депрессии. У него вновь появляется желание оставить престол, он все больше любил беседы с иноками–старцами.

На правление Александра I, пожалуй, наиболее верной представляется точка зрения Ю. Лотмана: «Один из самых талантливых актеров эпохи, он был наименее удачливым актером»231. Впрочем, эти слова можно приписать и к его учителю по лицемерию, Екатерине II.

Александр I скончался в Таганроге (куда царская чета приехала для лечения супруги) 19 ноября 1825 г. Будучи вполне здоровым, его внезапная кончина в возрасте 47 лет породила легенду, будто Александр I из Таганрога тайно отбыл в Палестину, в Святые места, а затем, уже в виде странствующего старца Фёдора Кузьмича, появился в России и умер в ореоле великой святости в возрасте 87 лет на далекой лесной заимке близ Томска. На рубеже XIX–XX вв. эта легенда нашла место и в исторических сочинениях популярного характера232.

На основании вскрытия тела, с точки зрения современной медицины, наиболее вероятным является предположение о том, что Александр I умер вследствие заражения одной из разновидностей крымской геморрагической лихорадки. Инкубационный период (время от момента заражения до начала заболевания) этой болезни составляет от 2 до 7 суток. Все признаки этой болезни совпадают с изменениями состояния здоровья императора.

Высказываются и иные мнения о диагнозе болезни Александра I. Так, Ю.А. Молин приводит суждение президента ассоциации патологоанатомов Санкт–Петербурга профессора В.Л. Белянина о том, что «император в ходе своей поездки заболел острой инфекционной болезнью с септическим вариантом течения, на что указывает наличие лихорадки с обильным периодическим потоотделением, помрачением сознания, а также приступообразность симптоматики. Учитывая периодически возникающий понос, можно предположить, что имела место острая кишечная инфекция паратифозной группы или сальмонеллез, протекавший в брюшнотифозной форме»233.

Кроме того, необходимо учитывать фактор психологического состояния Александра I, его совершенное нежелание лечиться. Современный историк А.Н. Сахаров склонен видеть в этом влияние полученных императором известий о наличии заговора, который охватил многие армейские части. Он пишет: «Будучи уже тяжело больным, Александр постоянно возвращается к этим сведениям. Они тревожат его, буквально преследуют. Некоторые историки безошибочно полагали, что общее ухудшение состояния здоровья Александра после 8 ноября как раз и было вызвано последними сообщениями о действиях тайных обществ, главной целью которых стало его физическое устранение. Император стал чрезвычайно подозрителен, опасался отравления. Когда его личный врач Виллие предлагал ему лекарства, Александр отказывался их принимать, ссылаясь на то, что главная причина его недомогания — это расстройство нервов». «В настоящее время есть много причин тому и более, нежели когда–либо», — сказал он врачу. А сам Виллие записал в дневнике: «Уже с 8 ноября я замечаю, что занимает и смущает его ум что–то другое, чем мысль о выздоровлении». И будучи уже в бреду, Александр I твердил: «Чудовища! Неблагодарные»234.

Тело Александра I доставили в Царское Село 28 февраля 1826 г. На следующий день по просьбе императора Николая доктор Тарасов открыл гроб, поднял слой ароматных трав, которыми было покрыто тело, очистил мундир, сменил перчатки, протирал лицо, причесал волосы покойного. После этого императорская семья, и только она, была допущена к гробу для церемонии последнего прощания. Он очень изменился, практически неузнаваем, но императрица–мать, взглянув, воскликнула: «Да, это мой дорогой сын, мой дорогой Александр! Ах, как он исхудал!»235

Из Царского Села гроб с телом императора торжественно перевезли в Санкт–Петербург. Бесконечная вереница генералов, высших сановников, священников, монахов под звуки похоронного марша направилась к Казанскому собору. В нефе было устроено возвышение. Народу дозволили пройти перед катафалком, но, вопреки обычаю, гроб оставался закрытым. Император Николай боялся открыть взглядам подданных изменившееся лицо усопшего. Через шесть дней, 13 марта 1826 г., похоронное шествие проводило останки Александра из Казанского собора в собор Петропавловской крепости, где и произошло его погребение. P.S. Подобно оборотню, в свой смертный час император Александр Павлович преобразился столь радикально, что его невозможно было узнать — будто по воле высших сил.

Ненадолго пережила своего мужа Елизавета Алексеевна, всего на полгода. Она умерла в Белёве, сопровождая гроб супруга из Таганрога в Санкт–Петербург и задержавшись там из–за болезни. Погребена она была 21 июня 1826 г. рядом с Александром в Петропавловском соборе Санкт–Петербурга. Возникшие после смерти императрицы слухи стали отождествлять Елизавету Алексеевну с затворницей Сыркова монастыря Верой Молчальницей, появившейся впервые в 1834 г. в окрестностях Тихвина. Данные слухи возникли как дополнение к легенде о старце Фёдоре Кузьмиче.

Тем временем, ростки военных кличей, направленных как к собственному народу, так и к Европе, — о свободе, освобождении, борьбе с угнетателями, чему способствовало и распространение сочинений о злоупотреблениях неограниченной властью Наполеона, — стали прорастать в Европе, поддерживаемые Александром I, быстро, особенно в Пруссии; в России же они пока не подавлялись, но и не проявлялись абсолютно открыто, будучи соизмеряемы уже не с внешним врагом, а с будничной действительностью. Обмениваясь друг с другом мыслями, чему способствовало развитие печати, и укореняясь в своих мировоззрениях, люди стали создавать общества–кружки с идейной целью изменения этой действительности, гнёта управления, сводившего настроения людей к духу сословного человеконенавистничества. Лозунги «Свобода. Равенство. Братство» затрагивали с особой остротой просвещённую, молодую, наиболее решительную часть офицеров российского общества. Так, офицеры Семеновского полка, одного из главных действующих лиц в революционной истории, сжившиеся в походной жизни, и по возвращении в отечественные казармы устроили на товарищеских началах нечто вроде паевой артели (объединения граждан для общей хозяйственной деятельности) для общих обедов и времяпрепровождения за шахматами, чтением газет и в спорах на злободневные темы. Декабрист И.Д. Якушкин сообщает: «Тут разбирались главные язвы нашего отечества: закостенелость народа, крепостное состояние, жестокое обращение с солдатами, которых служба в течение 25 лет почти была каторга; повсеместное лихоимство, грабительство и, наконец, явное неуважение к человеку вообще»236. Побывавший за границей личный состав теперь мог воочию сравнить мироустройство Западной и Восточной Европы, и перевес был далеко не в пользу последней. Дворянин Розен пишет: «С 1822 года, по возвращении гвардии с похода в Литву, заметно было, что между офицерами стали высказываться личности, занимавшиеся не одними только ученьями, картами и уставом воинским, но чтением научных книг. Беседы шумные, казарменные о прелестях женских, о поединках, попойках и охоте становились реже, и вместо них все чаще слышались суждения о политической экономии Сэя, об истории, о народном образовании. Место неугашеной трубки заменили на несколько часов в день книга и перо, и вместо билета в театр стали брать билеты на получение книг из библиотек»237.

Вся просвещённая молодежь и офицерство пропитывались идеалами французских просветителей. Они с восторгом восприняли Великую французскую революцию, но не приняли бунты «черни», якобинский террор, насилие диктатуры Наполеона Бонапарта. Они мечтали о свободной, сильной, просвещённой России.

На протяжении истории России армия, будучи близкой к власти, неизменно выступала ключевым инструментом в осуществлении перемен, поддерживая ту или иную противоборствующую силу. Эта устойчивая закономерность стала фундаментом для зарождения офицерского движения, ставившего своей задачей либо содействие монарху в проведении либеральных преобразований, либо противодействие его самодержавному произволу.

В скором времени монарха обеспокоили неформальные офицерские встречи и вольнодумные беседы на них; подобные «артели» оказались под запретом. Это вызвало негодование в офицерской среде. В феврале 1816 года в казармах лейб–гвардии Семёновского полка было основано первое в России тайное общество — «Союз Спасения», которое к концу своего существования насчитывало около 30 членов, по большей части выходцев из титулованных дворянских родов. Инициатором создания организации выступил 24–летний полковник Гвардейского Генерального штаба А. Муравьёв. Его главными сподвижниками стали князь С. Трубецкой, братья М. и С. Муравьёвы–Апостолы, Н. Муравьёв и И. Якушкин. Впоследствии к обществу присоединились П. Пестель, Е. Оболенский, И. Пущин (друг А.С. Пушкина). Самому старшему из них, Трубецкому, тогда было 27 лет. Главными целями объединения провозглашались установление конституционного строя и отмена крепостного права. Конкретные методы достижения этих целей первоначально не были определены. В будущем рассматривался вариант отказа от присяги новому государю в момент восшествия на престол, если тот не гарантирует введения конституционного правления. При этом, как отмечал в своих показаниях Пестель, «часто говорено было, что ежели сам государь подарит отечество твердыми законами и положительно–постоянным порядком дел, то мы тогда вернейшие его будем приверженцы и оберегатели: ибо нам дело только до того, чтобы Россия пользовалась благоденствием, откуда бы оное не произошло»238.

В августе 1817 г. царский двор вместе с гвардией на некоторое время переселился в Москву по случаю проведения торжеств в связи с пятилетием победы в Отечественной войне 1812 г. и закладки на Воробьёвых горах памятника. В составе гвардии в Москве оказались почти все члены «Союза спасения», а квартира А.Н. Муравьёва в Хамовнических казармах стала их местом собрания. В это время до них дошли известия о кровавой расправе над крестьянами Новгородской губернии, сопротивлявшимися переводу их в разряд военных поселян. А из Санкт–Петербурга пришло письмо от Трубецкого с сообщением, будто бы Александр I намеревался восстановить независимость Польши, присоединив к ней некоторые исконно русские губернии. Все эти известия вызвали взрыв возмущения; царь оказывался не только антинародным, но и антироссийским. Спонтанно возник план немедленного выступления, которое предполагалось начать с убийства первого изменника в стране — царя. Акт подразумевал дворянскую дуэль. Вызвавшийся для этой цели И.Д. Якушкин должен был пробраться в Кремль и во время царского выхода из Успенского собора из одного пистолета поразить царя, а из другого — самого себя. После продолжительных споров, поняв, что, даже убив царя, у них не хватит сил для завершения переворота, было решено ликвидировать «Союз спасения» и приступить к созданию другой, более широкой организации.

В январе 1818 г. в Москве создаётся тайная организация — «Союз благоденствия». В ней насчитывалось уже до 200 членов, существовал детально разработанный устав — «Зелёная книга». Устав подразделялся на две части. Первая часть носила «ближнюю цель: распространение просвещения, занятие должностей гражданских членами тайного общества». Эта часть опиралась на устав тайного прусского общества Тугендбунда (Союза добродетели), созданного в 1808 г. (когда Пруссия оказалась под игом Наполеона) с целью патриотического воспитания народа. С первой частью устава «Зелёной книги» знакомились все вступающие в «Союз благоденствия». Позже намечалось составление её второй части с программой общества — «введение конституции и законно–свободного правления», «уничтожение рабства», введение «равенства граждан перед законом, гласности в судопроизводстве», ликвидация рекрутчины, военных поселений239. Первая часть устава подразумевала реформы либеральными путями: средства пропаганды, сочетание тайной организации с легальными действиями, участие в разного рода научных, хозяйственных, литературных, женских обществах, расстановку во власти своих людей, то естьвести моральную подготовку для будущего переустройства страны. Этой программе симпатизировали не только широкие круги офицеров и нарождающейся интеллигенции, но и высокопоставленные люди — придворные чиновники. Среди приверженцев идей Союза были даже люди, близкие к царю.

В середине октября 1820 г. в Санкт–Петербурге, когда Александр I в связи с политическими потрясениями был на конгрессе Священного союза в Троппау, где он призвал принять серьёзные и действенные меры против пожара, охватившего весь юг Европы, от которого уже огонь разбросан по всем землям, в лейб–гвардии Семёновского полка произошло волнение, вызванное жестокостями вновь назначенного командира этого полка полковника Ф.Е. Шварца. Это событие вызвало большое впечатление в Санкт–Петербурге. Восстала необычная воинская часть, а основанный ещё Петром I один из старейших гвардейских полков, на который «смотрела вся армия». Этот полк был наиболее близок ко двору, и шефом его значился сам Александр I. Солдаты этого привилегированного полка в большинстве своём являлись ветеранами многих войн, были среди них и убийцы его родителя императора Павла, и именно здесь витала атмосфера большой свободы и вольности, очевидно, в разговорах уже звучало недовольство положением русской монархии, пробуксовыванием реформ Александра I.

Собственно, история бунта Семёновского полка начинается с желания Александра I взять семёновцев под более строгий контроль, сделать их содержание менее вольным. Всячески чернили этот полк в глазах императора Аракчеев и младший брат Александра I — Михаил Павлович, знаток фронта, бригадный генерал, который, по словам Вигеля, с малолетства не терпел «ничего ни письменного, ни печатного». Декабрист М.И. Муравьёв–Апостол пишет: «Михаил Павлович, только что снявший с себя детскую куртку, был назначен начальником 1–й пешей гвардейской бригады. Доброе сердце великого князя, о котором так много ныне пишут, было возмущено, узнав, что мы своих солдат не бьем. Он всячески старался уловить Семеновский полк в какой–нибудь неисправности своими ночными наездами по караулам в Галерный порт и неожиданными приездами по дежурствам. Все эти ни к чему не послужило. Везде и всегда он находил полный порядок и строгое исполнение службы. Это еще больше бесило и восстановляло против ненавистного ему полка. Разумеется, великий князь не мог благоволить и к нашему генералу, с которым не имел ничего общего. Поэтому к нам начали придираться, отыскивая во что бы то ни стало, правдой или неправдой, если не беспорядка, то, по крайней мере, каких–нибудь ошибок»240.