- -
- 100%
- +
По итогам войны с достаточной долей достоверности сегодня никто не может точно сказать, сколько людей в России сражалось против наполеоновской армии и сколько из них погибло. По исчислениям лучшего в середине XIX в. специалиста по статистике Д.П. Журавского за тринадцать лет (1802–1815 гг.) в рекруты попало 2 158 594 человека, что составляло примерно третью часть всего мужского населения от 15 до 35 лет. Этому несколько противоречат цифры, приводимые составителями «Столетия Военного министерства», по данным которых в царствование Александра I (18 наборов) рекрутами стали 1 933 608 человека. А.А. Керсновский полагал, что за десять лет «было поставлено не менее 800 000 рекрутов, не считая 300 000 ополчения Двенадцатого Года», а все находившиеся на военной службе составляли «4 процента 40–миллионного населения страны»196. По мнению Д. Ливена, за время своего правления Александр I «поставил под ружье два миллиона человек всего за 24 года»197. В советское время Л.С. Каминский и С.А. Новосельский определяли количество выбывших воинов из строя в 1812 г. в 200 тыс. человек. Б.Ц. Урланис, а вслед за ним П.А. Жилин, установили потери русской армии в наполеоновских войнах в 360 тыс., а в Отечественной войне 1812 г. — в 111 тыс. человек. В любом случае все названные исследователями цифры огромны, и армия в начале наполеоновской кампании и в ее конце — это фактически другая армия, в смысле пополнения ее новыми людьми. Конечно, надо учитывать, что во время войны много выбывало наиболее образованной, толковой части мужского населения. Почти невозможно посчитать и гибель людей среди местного населения в результате эпидемий, затронувших губернии, занятые неприятелем в 1812 г. А.А. Корнилов привел свои исчисления, основанные на сличении ревизий 1811 и 1815 годов. По его данным, в 1811 г. население мужского пола равнялось 18 740 тыс. человек, а в 1815 г. — 17 880 тыс. д.м.п.; то естьза четыре года уменьшилось на 860 тыс. человек (это без учета армии и флота). Известно, что при нормальных условиях прирост должен был составить 1–1,25 млн человек. Отсюда было сделано заключение, что «действительная убыль людей от войны и связанных с нею бедствий и эпидемий было около 2 миллионов душ одного только мужского пола»198. Этот вывод оспаривается другими исследователями. Современный историк статистики В.М. Кабузан привел совершенно иные данные на период 1811–1815 годов. По его мнению, население России не только не сократилось, но даже выросло с 42,7 до 43,9 млн человек за этот период. А.А. Керсновский полагал, что число погибших в войнах Александра I — не менее 800 000 человек, а «одна война с Наполеоном 1812–1814 годов обошлась России в 600 000 жизней»199. Огромные потери, которые невозможно подсчитать, было понесено населением в результате боевых действий в губерниях, затронутых войной, от пожаров, разрушений, опустошений и разграблений. Известно, что только по Московской казенной палате потери составили 270–280 млн рублей — почти годовой бюджет страны. А.А. Корнилов, например, считал, что общая стоимость «всех материальных убытков и пожертвований населения за время войн 1812–1814 гг. не может быть определена с точностью, но она должна быть оценена по самым умеренным расчетам, конечно, не менее как в миллиард рублей, — сумма для того времени колоссальная»200.
После краткого этапа сдержанно–дружеского взаимодействия между Российской империей и Соединёнными Штатами в их диалоге наступила фаза значительного напряжения. Причиной этому послужила экспансия США в западном направлении, к тихоокеанскому побережью, где в ряде районов уже существовали русские поселения. В начале 1820–х годов остро встала проблема определения точно установленной межгосударственной границы между русскими и англо–американскими владениями на западном побережье Северной Америки.
Император Александр I 16 сентября 1821 года подписал указ, по которому земли северо–запада Америки вплоть до 51–й параллели северной широты переходили под управление Российско–американской компании (РАК). Этим же документом судам иностранных государств воспрещалось приближаться к русским портам и поселениям на всём указанном побережье. Затем, 25 сентября, последовал ещё один императорский указ, закреплявший исключительное право РАК на промыслы, рыбную ловлю и торговую деятельность в данном регионе.
Уже в 1821 году стартовали переговоры между США и Россией о корректировке линии разграничения в Северной Америке. Дискуссии, продолжавшиеся свыше двух лет, привели к тому, что американская сторона выдвинула встречное, жёстко сформулированное требование: установить новую границу по 60–й параллели. Фактически это означало бы переход всех русских территориальных приобретений под контроль США.
В июле 1823 года государственный секретарь США Джон Куинси Адамс довёл до сведения российского посланника в Вашингтоне позицию, что «мы будем оспаривать право России на любое территориальное владение на нашем континенте и вполне определенно выдвигаем принцип, что американские континенты не могут впредь быть объектами для любых новых европейских колониальных владений»201. Эта формулировка в дальнейшем была использована Белым домом в отношении европейских держав и получила название «доктрина Монро» (по президенту Дж. Монро 1817–1825), первоначально имевшая своей целью выдавливание России из Америки.
Смягчая свои заявления уверениями в неизменном дружелюбии к российскому императору и стремлении к взаимопониманию с правительством России, дабы избежать противоречий, администрация США официально провозгласила «доктрину Монро» 2 декабря 1823 года в президентском послании Конгрессу.
Содержание доктрины заключалось в утверждении, что США, принимая на себя обязательство не входить во внутренние дела европейских стран и их колониальных владений, признавая легитимность их правительств и демонстрируя стремление к дружественным связям, будут, в свою очередь, расценивать любое вмешательство этих держав в дела американского континента как покушение на собственную независимость. Практическим следствием стала, например, позиция Вашингтона, отказавшегося вмешиваться в освободительную борьбу Греции против Османской империи, при условии, что европейские страны не станут препятствовать процессу обретения независимости государствами Латинской Америки.
Попытки отдельных конгрессменов трансформировать эту декларацию в полноценный законодательный акт не увенчались успехом. Доктрина сохранила статус заявления исполнительной власти, той самой «лекции» (как назвал её Джон Куинси Адамс), которую американский президент прочёл европейским монархиям. Тем не менее, начиная с 1823 года, европейские державы фактически прекратили расширение своих колоний в Западном полушарии, перенаправив экспансионистские усилия в азиатском и африканском направлениях.
Объявление «доктрины Монро» оказало влияние и на отношения между Россией и США. Несмотря на позицию российских военно–морских кругов, которые выступали против любых уступок Соединённым Штатам земель на тихоокеанском побережье к северу от 42–й параллели и настаивали на сохранении контроля над Фортом Росс, император Александр I и глава российского МИДа граф К.В. Нессельроде подписали в 1824 году Русско–американскую конвенцию. Согласно её условиям, России пришлось согласиться на передачу США обширных территорий, простиравшихся на 12,5 градусов по широте (в дальнейшем здесь были образованы штаты Орегон и Вашингтон) вплоть до современных южных рубежей Аляски.
15 ноября 1815 г. Александр I подписал конституцию Царства Польского, наиболее либеральный акт того времени в Европе. Александр I был объявлен «царём польским» с наследственной передачей польской короны, но его власть ограничивалась конституцией. Управление Польшей вверялось наместнику царя, которого Александр I нашёл в старинном польском роду — генерале Иосифе Зайончеке, возведя его в княжеское достоинство. Но фактическим наместником стал брат царя великий князь Константин Павлович, назначенный главнокомандующим польскими вооружёнными силами. Высшую законодательную власть осуществлял двухпалатный Сейм, собиравшийся на заседания один раз в два года на 30 дней, а в перерывах между его заседаниями — Государственный совет, действовавший постоянно. Все государственные должности занимались только поляками, официальные акты составлялись только на польском языке. Провозглашались свобода печати и неприкосновенность личности. Господствующей религией объявлялся католицизм, но и другим вероисповеданиям предоставлялось равноправие. При открытии первого заседания Сейма в Варшаве 15 марта 1818 г. Александр I произнёс речь, в которой заявил, что учреждённые в Польше конституционные порядки он намеревался распространить по стране: «Образование существовавшее в вашем крае, дозволяло МНЕ ввести немедленно то, которое Я вам даровал, руководствуясь правилами законно–свободных учреждений, бывших непрестанно предметом МОИХ помышлений, и которых спасительное влияние надеюсь Я, при помощи Божией, распространить и на все страны, Провидением попечению МОЕМУ вверенные. / Таким образом вы МНЕ подали средство явить МОЕМУ Отечеству то, что Я уже с давних лет ему приуготовляю, и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела, достигнут надлежащей зрелости»202. После этого выступления Александра Н.М. Карамзин писал о появившихся в России настроениях прогрессивных людей: «Варшавские речи сильно отзвались в молодых сердцах: спят и видят Конституцию; судят, рядят; начинают и писать — В Сыне отечества в речи Уварова; иное уже вышло, другое готовится». Но далее Карамзин, верный взглядам страстной монархии, добавляет: «И смешно и жалко! Но будет, чему быть. Знаю, что государь ревностно желает добра; все зависит от Провидения — и слава Богу… Пусть молодеж ярится: мы улыбаемся»203.
Воинскую службу и её будни начала XIX века описывает историк, генерал–лейтенант Русской императорской армии Н.Ф. Дубровин. Здесь приводятся выдержки из его повествования.
«Кроме названных четырех полков, офицерский состав вообще "представлял сборище молодых людей малообразованных и чуждых столичных обществ. От них требовалось только, чтобы они были исправными фронтовыми офицерами. Не посещать общество, и не ездить ни на какие балы, — это было непременным условием, чтобы понравиться своему корпусному командиру. Цесаревич ненавидел всю знать и преследовал их в полках.
Многие офицеры гордились тем, что кроме полковых приказов ничего не читали; фронтовая служба их исключительно занимала, и они редко показывались в обществе.
Отчуждение от него вело к суровости нравов, кутежам и попойкам. День проходил среди учений, хождения по набережной, обеде в трактире, всегда орошенном через край вином, в отправлении общей ватагой в театр, или кутеж и пьянство. Молодечество и удальство составляли исключительный характер молодежи. "И в войне и мире, — говорит Ф. В. Булгарин, — мы искали опасностей, чтобы отличиться безстрашием и удальством. Попировать, подраться на саблях, побушевать, где бы не следовало, это входило в состав нашей военной жизни в мирное время". Ведя вечную войну с рябчиками, т. е. со статскими, военная молодежь не покорялась никакой власти, кроме полковой и всегда противодействовала городской полиции.
Сами начальники подавали тому пример [своими гулянками]1…
Подобные кутежи продолжались всю ночь до утра и сопровождались разными насилиями над мирными жителями. На следующий день приходили в полки жалобы, и виновные тотчас сознавались, что считалось долгом чести. На полковых гауптвахтах всегда было тесно от арестованных офицеров, особенно в Стрельне, Петергофе и Мраморном дворце. "Буянство хотя и подвергаюсь наказанию, но не почиталось пороком и не помрачало чести офицера, если не выходило из известных условных границ. Стрелялись чрезвычайно редко, только за кровавые обиды, за дела чести; но рубились за всякую мелочь, за что ныне и не поморщатся".
Распущенность начальников была весьма заразительна и, по мнению великаго князя Константина Павловича, вела к упадку дисциплины. Впрочем, он смотрел на нее своими особыми глазами. С ранних лет великий князь усвоил себе понятие, что офицер есть ни что иное, как машина; все, что командир приказывает своему подчиненному, должно быть исполнено, хотя бы это была жестокость. "По его мнению, начальнику должна быть предоставлена полная и неограниченная власть над подчиненным: он может сделать подчиненнаго своим слугой и употреблять его на все и везде"2…
П. Пестель, проповедовавший равенство, писавший Русскую Правду и ратовавший за республиканский образ правления, был необыкновенно жесток с солдатами своего полка. Таково было то время! Плакали над жалостливыми романами, сентиментальничали в жизни и в то же время следовали поговорке: "моему нраву не препятствуй".
В общем, положение солдата было очень тяжелым…
Граф Ланжерон, отстаивавший строгия правила в обращении с солдатами и считавший телесныя наказания необходимыми для поддержания дисциплины, приводит, однако же, с особым раздражением пример безумной жестокости. — Он говорит о множестве случаев, в которых солдаты умирали под ударами палок и розог. — Многие офицеры находили в этих истязаниях "особое удовлетворение и, как бы ради спорта, за чаем, велели наказывать солдат виновных и невинных".
Вот что разсказывает М.С. Щепкин в своих записках.
В 1802 году зашел он в палатку к И. Ф. Б., где находилось еще несколько офицеров, и услышал спор. И. Б. держал на 500 руб. пари с другим офицером, что солдат его роты Степанов выдержит тысячу палок и не упадет. "Это меня чрезвычайно поразило, говорит Щепкин, тем более, что мы знали И. Б. как благороднаго человека; но вот каково было наше хваленое время: я, признаюсь, старался скрыть мое волнение, боясь быть уличенным в слабости".
Послали за солдатом, мужчиною вершков восьми, широкоплечим и костистым.
— Степанов! синенькую и штоф водки, — сказал ему И. Б., — вы–
держишь тысячу палок?
— Рады стараться, ваше благородие, — отвечал он.
Щепкин обезумел.
— Как же ты, братец на это согласился? — спросил он у проходившаго мимо его Степанова.
— Ахъ! парнюга, — отвечал он, — все равно даром дадут.
Щепкин сообщил об этом полковому командиру, у котораго были гости, и "поверите ли, — замечает Щепкин, — все это принято обществом с хохотом, а некоторые даже повторяли: "ах, какие милые шалуны". А другие отзывались: "каков русский солдат!" Только одна А.А. Анненкова заметила полковому командиру князю И. Г. В.
— Князь! пожалуйста, хоть для своего рождения не прикажи; право, жалко, все–таки человек.
Князь призвал офицеров.
— Что вы, шалуны, — сказал он, — там затеваете какое–то пари? Ну, вот дамы просят оставить это; надеюсь, что просьба дам будет уважена.
Такое поведение и жестокость офицеров осуждались, хотя и довольно робко, военною литературою.
"Еще и поныне, — писал Трухачев, — водится в некоторых полках не жестокость, не тиранство, но что–то на cиe похожее и едва–ли сносное, а более за ученья. Хотя со времени царствования государя Александра Павловича весьма приметным образом прекращена жестокость; но все еще остались в полках следы так называемых бравых капитанов, которые одним тиранством заслужили имя бдительнаго и попечительнаго ротнаго начальника; другие же, чтобы быть на счету таковых же, следовали совсем противу чувств своих не похвальному сему примру. Продли милосердный Боже благословенно многия лета императору; его сердце остановило (?) в войсках тиранство, и солдат не страшится (?)204 уже службы, однако же поколачивают без содрагания.
Поколачивание происходило большею частию во время учений, не имевших однообразия, а потому не удобо–усваиваемых солдатом. В то время, по словам Ф.Я. Мирковича, не придерживались и не руководствовались уставом, а были рукописныя тетради, в роде « Эволюция Коннаго полка». Каждый полк имел свою тетрадь неизвестнаго происхождения или заимствовав у другаго, вносил свои поправки и изменения по своему произволу и по ним производил муштровку. Такое разнообразие в обучении вызвало вмешательство военнаго министерства. 16–го апреля 1801 г. генерал–адъютант граф Ливен объявил высочайшее повеление, чтобы до получения особаго распоряжения полки во всем поступали на основании устава и прочих предписаний, до порядка службы относящпхся.
"Если же бы дошло до сведения их, что в войсках, в Петербурге находящихся, и сделана какая–либо перемена, то равномерно, чтобы себе примером не ставили, но ожидали бы надлежащаго предписания".
Муштровка войск доводилась до поэтическаго восторга. — Войска выводились на ученье задолго до назначеннаго часа. — Измученные долгим ожиданием, валившиеся под грузом ранца, подавленные тяжестью туго надетаго кивера, с колыхающимся от ветра почти аршинным султаном, затянутые "до удавления" туго застегнутым воротником и скрещенными на груди ремнями, солдаты с напряженным вниманием исполняли команды, требовавшия от них бодрости и быстраго исполнения.
— Смотри веселея!.. Больше игры в носках… Прибавь чувства в икры!.. — кричали им начальники.
"Бывало, — говорит современник, — церемониальным маршем перед начальником проходишь, так все до одной жилки в теле почтение ему выражают; а о правильности темпа в шаге, о плавности поворота глаз направо, налево и бодрости вида — и говорить нечего! Идешь это перед ротою, точно одно туловище с ногами вперед идет, а глаза так от генерала и не отрываются… А нынче что? Ну, кто нынче ухитрится ногу с носком в прямую линию горизонта так вытянуть, что носок так тебе и выражает, что, вот–мол, до последней капли крови готов за царя и отечество живот свой положить".
Одиночныя учения зимою были еще сносны, но с наступлением весны они производились с 9 часов утра до 2–х по полудни, при чем за малейшую ошибку с солдатами обращались не только строго, но и жестоко.
Ах, прекрасная весна,
Ты приятна и красна,
Если вольным кто родится.
А солдату ты, весна,
Очень, очень несносна!
Тут начнется в ней ученье
И тиранство и мученье.
О! солдатская спина,
Ты к несчастью рождена.
Лучше в свете не родиться,
Чем в солдатах находиться,
Этой жизни хуже нет,
Изойди весь белый свет.
В караул пойдешь, так горе,
А с караула, так и вдвое.
В карауле нам мученье,
А как сменишься, — ученье.
В карауле жмут подтяжки,
На ученьи жди растяжки,
Стой прямее, не тянись,
За тычками не гонись.
Оплеухи и пинки
Принимай–ка как блинки.
Жестокость в обращении с солдатом была всем известна, и правительство неоднократно приходило к нему на помощь, но безуспешно.
"Доходит до сведения моего, — писал император Александр всем главным начальникам, — что во многих полках при обучении солдат и рекрут экзерциции, наказывают их с такою строгостию, какую употреблять должно в случае важных только преступлений. Метода сия, быв столь же вредна для службы, сколько противна здравому разсудку, введена, конечно, или от непонятия, в чем состоять должна воинская строгость, или же от природной некоторых наклонности к жестокостям.
Первое непростительно никакому офицеру, а последняя, обнаруживая дурныя свойства души, уничтожает в нем самое достоинство человека. Неоспоримо, что строгость в войске отнюдь ослабляема быть не должна, и взыскание за проступки делать надлежит неупустительно; но с преступлениями, подвергающими виновнаго строгому наказанию, нельзя смешивать погрешностей, происходящих от неумышленности или от непривычки еще к тому, о чем погрешающий не имел прежде никакого понятия. Преступления моральныя, как запрещаемыя всеми законами: грабеж, воровство, обман и проч., так в особенности нетерпимыя в службе воинской: неповиновение командиру, оплошность стоя в карауле, небрежение ружья своего и аммунции, отлучка без позволения, трусость против неприятеля и т. п., требуют неотложнаrо взыскания, суждения по воинским артикулам и неизбежнаго наказания; но ошибки в ружейных приемах, в маршировании, в словах, когда рапортует или является вестовым, особливо же в новопринятом солдате, требуют больше неусыпности офицера и способности к его поучению, нежели строгости. Она в сем случае не только невместна, но вредна для службы и для самых успехов в доведении обучаемых до надежащаго познания, ибо, кроме того, что через частыя безразсудныя наказания лишается солдат здоровья и крепости, толико нужных ему для понесения трудов военных, не согласно с разумом, чтобы он, выходя на ученье, имел в намерении своем ошибаться с умысла; напротив того, ежеминутное ожидание палочных ударов, а особливо в человеке торопливом, разстраивает внимание его, и при всем напряжении сил исполнят наилучшим образом командуемое, ошибается он на всяком шагу и при всяком слове.
Движим будучи чувствованием сострадания к ceму толико заслуживающему о себе попечения классу людей и желая, чтобы как вышние, так и другие офицеры, при обучении солдат должностям их и экзерциции, давали себе больше труда к вразумлению их в том прилежным и частым растолкованием и тем, а не побоями, где без них обойтись можно, доводя их до совершенной исправности, отличали сами себя успехами и приобретением похвалы и достойной справедливости. Я рекомендую вам возъиметь об оном рачительное попечение и сообщить с сего копии rr. шефам полков вверенной вам инспекции, на тот конец, чтобы они не предписаниями и не отдачею в приказах, а внушениями при случаях приличных ротным (эскадронным) командирам и собственным своим надзором, старались дать желаемое на сей предмет влияние. Впрочем, сие мое повеление сохранить им, как и вам, в одном своем только сведении".
В 1808 году, граф Аракчеев объявил всему петербургскому горнизону высочайшее повеление, чтобы во время жаров не производить никакого ученья, а когда оно бывает рано утром, то оканчивать не позже 8 часов. Аракчеев обещал следить за этим и строго взыскивать с ослушивающих командиров.
Наконец, в 1810 году последовало новое распоряжение военнаго министра Барклая–де–Толли.
"Усматривая из всех вообще полковых рапортов непомерное число больных нижних чинов, — писал Барклай, — я долгом себе поставляю обратиться к вашему превосходительству, чтоб предписать гг. дивизионным командирам, при наступающих осмотрах войск во всех родах ученья: цельной стрельбе, исправности оружия и одежде, обратить особое внимание на содержание солдат. По моему мнению, нет другой причины к умножению больных и даже смертности, как неумеренность в наказании, изнурение в ученьях сил человеческих и попечение о сытной пище. Вашему превосходительству по опыту должно быть известно закоренелое в войсках наших обыкновение: всю науку, дисциплину и воинский порядок основывать на телесном и жестоком наказании; — были даже примеры, что офицеры обращались с солдатами безчеловечно, не полагая в них ни чувств, ни разсудка. Хотя с давняго времени мало–по–малу такое зверское обхождение переменилось, но и по ныне еще часто за малыя ошибки весьма строго наказывают, учат весьма долго и даже по два раза в день, что допустить можно только в наказание ленивых и непонятных; в пищу солдатам кроме хлеба ничего не доставляют; а на лицах их не токмо не видно здоровья и живности, но по цвету и худобе можно назвать целые роты или баталионы больными и страдающими.
Господа дивизионные командиры обязаны употребить усильныя старания о сбережении людей в полках, чрез бдительный надзор за обращением офицеров с нижними чинами. Российский солдат имеет все отличнейшие воинския добродетели: храбр, усерден, послушен, предан и неприхотлив, следственно, есть много способов, не употребляя жестокости, довести его до познания службы и содержать в дисциплине.
Я приказал ежемесячно представлять мне выписку из полковых рапортов о числе больных, по коей судить буду о способностях и усердии полковых начальников, ибо за неопровергаемую истину принять можно, что число в полку больных показывает ясно образ управления.
Покорнейше прошу ваше превосходительство предписать в донесениях об осмотре войск, сверх предписаннаго прежними повелениями, помещать мнение дивизионных командиров о здоровом состоянии нижних чинов и хорошем их содержании".
Распоряжения эти остались историческими памятниками благих намерений императора Александра и его сподвижников, не осуществившихся на деле: они остались свидетелями того, что за исполнением сделаннаго распоряжения необходимо неослабленное наблюдение и обуздание ослушников, а это было дело трудное, когда пример тому подавал великий князь Константин Павлович, стоявший во главе начальников.
Живя постоянно в Стрельне, великий князь целый день и даже ночью муштровал свое войско и стрельбою по ночам не давал покоя жителям. Смиренный инок Троицко–Сергиевской пустыни Евгений Болховитинов, впоследствии знаменитый митрополит киевский, жаловался своему приятелю Македонцу, что Константин Павлович не дает монахам спать, открывая по ночам около 11 или 12 часов пушечную пальбу. "Он ужасный охотник до пальбы и до экзерциции", прибавлял Евгений.