На сломе эпохи (1993 – 2005 годы)

О. Сулейменов пишет: «Революционный, догматический социализм проиграл, уступая место в мире научно обоснованному эволюционному социализму, который не заменяет собой капитализма, не отторгает его, как растение не отрицает почву, на которой произрастает». Я всегда подозревал, что в Олжасе Сулейменове поэта больше, чем политика, но не думал, что в такой степени. Это радует. Что же касается «проигрыша» «революционного, догматического социализма», то он может проигрывать только в теоретических дискуссиях. Практика же подчиняется объективным законам, а не теоретическим изысканиям.

Что в приведённой цитате понимается под словом «революция»: политический переворот или качественная смена состояния общества? Сколько бы наш уважаемый поэт ни говорил о «проигрыше» именно «революционного социализма», он ошибается: смена капитализма социализмом и есть социальная революция. И, судя по положительной оценке социализма О. Сулейменовым, её (смены) избежать было невозможно. Значит, он имеет в виду политическую революцию в октябре 1917 года. Тогда нужно говорить о другом: а была бы возможна в России того времени социальная революция без политической? Жизнь сама ответила на этот вопрос.

Что касается соотношения социализма и капитализма, то действительно, «растение не отрицает почву», но капитализм – это ещё не вся «почва», а лишь часть её – питательная органика. В прошлом он также был «растением», но потом изжил себя, упал в землю, и, перегнив, теперь передаёт ранее накопленные в себе полезные вещества новому растению. В этом смысле, новое растение – социализм – заменяет собой старое растение – капитализм, но живёт, питаясь лучшим из прошлого. Если поэт именно в этом смысле употребил образный ряд, тогда становятся неуместными введённые им далее в статье понятия «европейский эволюционный капитал-социализм» и «китайский достроенный социал-капитализм».

Мы никак не хотим согласиться, что в 20 веке уже произошла мировая социальная революция, в ходе которой социализм из теоретических принципов реализован в конкретные практические типы, непохожие друг на друга из-за разности социально-экономических условий, в которых существуют народы мира. Камнем преткновения в признании этих реалий стало наличие частной собственности и рыночных отношений в так называемых «цивилизованных» странах и их, якобы, отсутствие в бывших «социалистических» государствах.

Почему «якобы»? Здесь мы опять вынуждены вернуться к отношению объективного и субъективного в общественных процессах. Очень часто забывается, что рынок невозможно ни отменить, ни «ввести» (как это делается сейчас), он начал существовать с возникновением общественного разделения труда и если умрёт, то только вместе с ним. Рынок – это механизм, способ, процесс обмена результатами труда. Поскольку там сталкиваются различные интересы, то люди стали постепенно управлять этим механизмом, чтобы свести конфликты до минимума. В советском обществе рынком управляли преимущественно административными методами. В условиях кризиса они оправдывают себя. Но когда наступает стабилизация, то эффективность их снижается, проигрывая экономическим методам.

То, что сегодня в постсоветских республиках называют введением «свободных рыночных отношений», на самом деле есть переход на преимущественно экономические методы управления рынком. Независимо от сознания и воли отдельных людей необходимость рынка постоянно воспроизводится общественным разделением труда. Это и есть объективный ход вещей. Солнце невозможно отменить. От него можно спрятаться за ставнями или в комнате без окон, однако, оно перестанет существовать только после прекращения там термоядерных реакций.

Теперь, о собственности. Почему-то это понятие упорно сводят только к юридическому содержанию: кому принадлежат средства производства. Основоположники марксизма под этим словом подразумевали два аспекта: как юридическую принадлежность – узкий смысл, и как отношения, которые возникают между людьми по поводу производства, обмена и распределения – широкий смысл. Отношения собственности для Маркса были важны, когда он искал причину социальных конфликтов. Их происхождение он увидел в противоречии между трудом и капиталом: по причине частного владения средствами производства некоторая доля труда наёмных работников присваивалась хозяевами, что вызывало социальную напряжённость и подрывало мотивацию труда у неимущих.

Нравится это сегодня кому-то или нет, но данную проблему нужно было устранять. В России большевики это противоречие решили снять, забрав средства производства у частных лиц и передав их во владение и распоряжение государству. Причем – что очень важно – государству другого типа: не буржуазному, а народному. Почему большевики пошли именно этим путём? Кто-то называет его тупиковым, кто-то утопическим, но, по-моему, нам пытаются навязать очередные идеологизмы. Хочется спросить у авторов подобных подходов: а что, мир на тот момент знал другой способ создания системы более справедливого распределения результатов труда?

Когда Олжас Сулейменов пишет, что «Октябрьская революция объективно явилась «откатыванием», опрокидыванием вековых устоев, культуры, экономической жизни многих народов», то очередной раз убеждаешься, что даже у весьма образованных людей, претендующих на космическое мироощущение, временами случается столбняк от идеологической инфекции.

Российская социальная революция, которая началась в октябре 1917 года, действительно (как уже написано миллионы раз) дала старт процессу становления общественной собственности на средства производства во всём мире. Суть этого вида собственности (в широком смысле) не сводится к введению государственного владения фабриками, заводами и землёй. Национализация – это лишь одна из предпосылок решения главной задачи в экономических отношениях: установления справедливого распределения – по труду.

Начало, положенное в Советской России, подтолкнуло другие страны искать и иные способы сглаживания противоречий между трудом и капиталом. Процесс этот шёл не по доброй воле капиталистов, как справедливо написал О. Сулейменов. Но взамен прямой потери части прибыли, которая уходила в налоги государству для социальных нужд, этот слой получал стабильное общество, а значит и возможность стабильного бизнеса. При этом частный хозяин теперь, в отличие от ситуации в 19 веке, во многом зависит от государственного регулирования рынка, т. е. экономической политики государства (налогов, пошлин, госзаказа, дотаций, эмбарго, социальных выплат и т. п.). В свою очередь, более свободный рынок дополнил справедливость распределения новой компонентой: усилением общественной значимости конкретного труда. Для общества оказалось полезнее установить не только максимально полную компенсацию за труд, но и чтобы труд работника был нужен другим людям, чтобы результаты его были куплены на преимущественно свободном рынке.

Сегодня некоторые обществоведы подобные способы управления экономическими отношениями так же относят к формам общественной собственности. Учитывая, что критерием определения социалистического общества принято считать наличие общественной собственности на средства производства, то экономически развитые страны мира вполне подходят под понятие «социалистические». Правда, если кому-то нравится, то можно применять и слово «капитал-социалистические», суть явления от этого не меняется. Нам важно понять, что человечество в 20 веке, на определённом уровне развития технологий, в лице государства нашло достаточно эффективный способ регуляции экономических отношений. Проблема теперь в том, насколько полно то или иное государство (в том числе и Казахстан) в своей политике способно воспользоваться этой находкой, чтобы реально, а не только декларативно отражать интересы всех слоёв общества.

Принято считать, что при 100-процентном регулировании экономики государством (как было в СССР) не существует частной собственности. Как юридической формы – да, её нет. Но означает ли это, что исчезают частнособственнические отношения между участниками производства, обмена и распределения? Вряд ли. Нет только её правовой, юридической оболочки, но поскольку частную собственность породило общественное разделение труда, то оно и постоянно воспроизводит разделённость экономических интересов людей между предприятиями, ведомствами и даже территориями. Этот же фактор воспроизводил и противоречия между двумя основными социальными группами, присущими обществу с командно-административной системой управления: управляющими и управляемыми.

Возможно, что предлагаемая схема слишком огрубляет нашу недавнюю действительность, но она во многом объясняет природу появившегося в постсоветском обществе «номенклатурного капитализма». Стоило только начать приватизацию, как владельцами средств производства стали, в основном, представители бывшего слоя управленцев: они оформили свой правовой статус частного владельца. К сожалению, одновременно начался и процесс формирования буржуазного государства. Его социальная направленность, как показывает анализ реальной действительности, нередко выражается в постепенном демонтаже институтов общественной собственности, который во всех развитых странах уже стал мощным противовесом частнособственническому эгоизму.

Уничтожение частной собственности общественной собственностью есть лишь умозрительное явление в головах людей, так и не понявших до конца марксизм – как его ортодоксальных приверженцев, так и противников. В реальности, скорее всего, существуют одновременно и та, и другая, взаимодействуя друг с другом диалектически, и их соотношение в разных странах приобретает свою специфическую, конкретную форму. Этот факт говорит о том, что при наличии современного демократического государства, которое своей политикой воплощает новейшие формы общественной собственности, объективно оправдано и наличие частного владения средствами производства, что ведёт к формированию общества социального партнёрства. Однако в недемократическом государстве частное владение заводами, фабриками и землёй неминуемо ведёт к реставрации общества классового противостояния со всеми вытекающими разрушительными последствиями.

Общественная собственность, которая стала основой глобальной социальной революции в 20 веке, превратилась в реальность. В том числе и в так называемых «цивилизованных» странах. Её разнообразные конкретные формы меняются с развитием технологий и в ходе обмена опытом между народами. При этом суть изменений – общественная собственность как возможность общества при помощи государства регулировать экономические отношения в интересах всех социальных слоёв – остаётся та же. Очевидно, не зря такие изменения форм называют реформами.

И ещё одно очень важное обстоятельство: изменился и характер правовой формы частной собственности. Она из индивидуальной превратилась в коллективную. Акционирование, развитие рынка ценных бумаг приобщило к владению капиталом миллионы людей среднего достатка, создав так называемый «третий класс». Это уже продукт технологической революции последних десятилетий.

Не повезло казахстанцам и с созданием «массового собственника»: попытка купонной приватизации из серьёзного реформаторского замысла превратилась в отвлекающий пропагандистский манёвр номенклатурной «прихватизации», тем самым, создав сильнейшую предпосылку для социальной напряжённости.

Не может история «откатываться» назад! Она оказалась способна только «тупо» идти вперед. Лишь человек в своём воображении способен выстраивать лубочные картинки по мотивам жизни давно умерших людей.

Почему в странах СНГ реформы приобрели такой характер, что Олжас Сулейменов вынужден в упомянутой статье выразить беспокойство по поводу возможности революции (попутно осудив революции вообще)? Дело в том, что процесс передачи средств производства во владение и распоряжение частным лицам изменил политику государства в пользу создания преимуществ одному из социальных слоёв. Тем самым, общественная собственность стала постепенно упраздняться, а социальная напряжённость, наоборот, возрастать. Если наличие общественной собственности стало прогрессивным для большинства стран мира, то подобные политические решения нельзя иначе квалифицировать как социальную контрреволюцию. Если не забывать, что история не привыкла «пятиться», то не исключено, что она руками недовольных масс обязательно может «устроить» политическую революцию. Негативные последствия, которые всегда её сопровождают, станут горькой расплатой за непонимание реальной сути происходящих у нас изменений. В этом смысле дискуссия о социализме не схоластический спор об «измах», она может вооружить политиков эффективным идейным инструментом для практических действий.

«Мысль», февраль 2000 г.