- -
- 100%
- +
Во-вторых, было возвращение из Херма, путешествие, которое усложнялось из-за тяжёлой балластировки лодки камнями. Условия были таковы: отправляться порожняком, а возвращаться нагруженным. Шлюп был призом конкурса. Он был заранее посвящен победителю. Эта «голландская лодка на брюхе» использовалась в качестве лоцманского судна.
Лоцман, который в течение двадцати лет управлял шлюпом, был самым выносливым из всех моряков Ла-манша. Когда он умер, не нашлось никого, кто мог бы управлять шлюпом, и поэтому было решено сделать его призом регаты. Шлюп, хотя и не имел палубы, обладал некоторыми морскими качествами и был заманчивым призом для умелого моряка. Его мачта была вынесена несколько вперёд, что увеличивало движущую силу парусов, а также давало преимущество в том, что они не мешали лоцману. Это было крепкое, тяжёлое судно, но вместительное, оно хорошо плавало в открытом море; в сущности, это было хорошее, исправное судно. Все с нетерпением ждали приза; задача была нелёгкой, но награда за успех стоила того. Семь или восемь рыбаков, из числа самых энергичных жителей острова, вызвались на регату. Один за другим они пытались, но ни одному из них не удалось добраться до Герма. Последний, кто попробовал свои силы, был известен тем, что пересёк на весельной лодке ужасное узкое море между Сарком и Брек-Хоу. Обливаясь потом от напряжения, он вернул шлюп обратно и сказал: «Это невозможно». Затем Жильят забрался на баркас, взялся сначала за весло, затем за грот и вышел в море. Затем, не закрепляя гик, что было бы неосмотрительно, и не отпуская его, что позволяло управлять парусом, а предоставив гику двигаться по ветру без дрейфа, он взялся за румпель левой рукой. Через три четверти часа он был в Херме. Три часа спустя, несмотря на то, что поднялся сильный ветер и дул поперек курса, шлюп, управляемый Жильяттом, вернулся в Сент-Сэмпсон с грузом камней. Он, экстравагантно демонстрируя свои возможности, даже добавил к грузу маленькую бронзовую пушку из Херма, из которой люди имели обыкновение стрелять 5 ноября, радуясь смерти Гая Фокса. Кстати, Гай Фокс умер двести шестьдесят лет назад — удивительно долгий период радости.
Жильят, обременённый таким образом, несмотря на то, что в лодке у него была пушка времен Гая Фокса, а в паруса задувал южный ветер, направил, или, скорее, привёл обратно, в Сент-Сэмпсон, тяжёлое судно.
Увидев это, мессир Летьери воскликнул: «Вот вам и отважный моряк!» И он протянул руку Жильяту.
У нас еще будет возможность поговорить о мессире Летьери. Шлюп был вручён Жильяту. Это приключение ничуть не умалило его дурной репутации. Несколько человек заявили, что в этом подвиге не было ничего удивительного, поскольку Жильят спрятал в лодке ветку дикой мушмулы. Но доказать это не удалось. С того дня Жильят не плавал ни на одном судне, кроме старого шлюпа. На этом тяжёлом судне он занимался рыбной ловлей. Он держал его на якоре в прекрасном маленьком убежище, которое было в его полном распоряжении, под самой стеной его дома на бульваре Бу-де-ла-Рю. С наступлением темноты он перекидывал сети через плечо, пересекол свой маленький садик, перелезал через парапет из сухих камней, легко переступая с камня на камень, и, запрыгнув в шлюп, выходил в море. Он приносил домой много рыбы, но люди говорили, что в лодке у него всегда висит ветка мушмулы. Никто никогда не видел эту ветку, но все верили в её существование. Когда у него было больше рыбы, чем он хотел, он не продавал её, а раздаривал. Бедные люди приняли его дар, но благодарности не испытывали, потому что знали секрет его ветки мушмулы. Такие уловки недопустимы. Незаконно обманом лишать море его сокровищ. Он был рыбаком, но он был и кем-то большим. Инстинктивно или ради развлечения он овладел тремя или четырьмя профессиями. Он был плотником, кузнецом, колесником, конопатчиком лодок и, в какой-то степени, инженером. Никто не мог починить сломанное колесо лучше, чем он. Он по-своему изготавливал всё, чем пользуются рыбаки. В углу улицы Бю-де-ла-Рю у него были небольшая кузница и наковальня, а на шлюпе был только один якорь, и ему удалось без посторонней помощи изготовить другой. Якорь был превосходен. Кольцо обладало необходимой прочностью; и Жильят, хотя и был совершенно несведущ в этой области кузнечного искусства, нашёл точные размеры заготовки, чтобы предотвратить перекос концов двуустки. Он терпеливо заменил все гвозди в досках заклёпками, что сделало невозможным появление ржавчины в отверстиях. Таким образом, он значительно улучшил мореходные качества шлюпа. Он иногда пользовался им, когда ему хотелось провести месяц-другой на каком-нибудь уединённом островке, вроде Чузи или Каскетса. Люди говорили: «Да! Да! Жильят в отъезде», но никто не сожалел об этом обстоятельстве.
VII
Жильят был человеком мечты, отсюда его смелость, а также робость. У него были свои взгляды на многие вещи, и взгляды его были исключительно его взглядами. Возможно, в его характере было что-то от провидца и трансценденталиста. Галлюцинации могут преследовать бедного крестьянина, подобного Мартину, не меньше, чем короля, подобного Генриху IV. Бывают моменты, когда неведомое таинственным образом открывается духу человека. Внезапный разрыв в завесе тьмы сделает явными вещи, доселе невидимые, а затем снова закрывает тайны, сокрытые в ней. Иногда такие видения способны преображать тех, кого они посещают. Они превращают бедного погонщика верблюдов в Магомета, а крестьянскую девушку, пасущую своих коз, — в Жанну д'Арк. Одиночество порождает стойкую степень возвышенности духа. Это похоже на дым, поднимающийся от неопалимой купины. В результате возникает таинственная ясность ума, которая превращает студента в провидца, а поэта — в пророка: здесь мы находим ключ к тайнам Хорива, Кедрона, Омбоса; к опьянению кастильскими лаврами, к откровениям месяца Бузион. Отсюда и Пелея в Додоне, Фемоноя в Дельфосе, Трофоний в Лебадее, Иезекииль на Хеваре и Иероним в Тетаисе. Чаще всего это духовидческое состояние подавляет и одурманивает свою жертву.
Существует такая вещь, как божественное одурманивание. Индусский факир несёт с собой бремя своего видения, как кретин — свой желудок. Лютер, беседующий с дьяволами в своей мансарде в Виттенбурге; Паскаль, закрывающий вид на адские области экраном своего кабинета; африканец Оби, беседующий с белолицым богом Боссумом; все это — одно и то же явление, по-разному интерпретируемое умами, в которых они проявляются, согласно их возможности и мощи. Лютер и Паскаль были великими людьми и остаются великими до сих пор; Оби — просто бедное слабоумное создание. Если твой разум победил, то для людей ьы — пророк, если проиграл — ты безумец и сумасшедший, осмеянный и гонимый всеми. Жильят не был ни столь возвышенным пермонажем, ни столь низким типом. Он был мечтателем, не более того. Природа предстала перед ним в несколько странном обличье, и этот новый мир покорил его.
Точно так же, как он часто находил в совершенно прозрачной морской воде странных существ приличных размеров и разнообразной формы, из рода медуз, которые, будучи подняты из воды, напоминали мягкий хрусталь, и, будучи снова брошены в море, терялись из виду в этой среде из-за своей идентичной прозрачности и цвету, поэтому он предположил, что другие прозрачные плёнки, похожие на этих почти невидимых обитателей океана, вероятно, могут обитать в воздухе вокруг нас. Птицы вряд ли являются обитателями воздуха, скорее это земноводные существа, проводящие большую часть своей жизни на земле. Жильят не мог поверить, что воздух — это просто пустыня. Он часто говорил: «Раз вода наполнена жизнью, почему бы не быть этому и в атмосфере?» Существа, бесцветные и прозрачные, как воздух, ускользнули бы от нашего наблюдения. Какие у нас есть доказательства того, что таких существ не существует? Аналогия указывает на то, что в жидких слоях воздуха должны быть свои плавающие обитатели, так же как и в морских глубинах. Эти воздушные рыбы, конечно, были бы прозрачными; и потому оказалиссь бы совершенно невидны для глаз наблюдателя, это было предусмотрено их мудрым Создателем как для их блага, так и для нашего собственного. Если бы свет проходил сквозь их формы, они не отбрасывали бы тени, не имели чётких очертаний, они неизбежно остались бы неизвестными нам и недоступными человеческому пониманию.
Жильят тешил себя безумной фантазией о том, что если бы можно было лишить землю ее атмосферы или если бы мы могли ловить рыбу в воздухе, как мы ловим рыбу в морских глубинах, то обнаружили бы существование множества странных животных. И тогда, добавлял он в своих мечтах, многое прояснилось бы. Мечтательность, которая является мыслью в её туманном состоянии, тесно граничит со страной сна, которой она ограничена как естественной границей. Открытие нового мира, в виде атмосферы, наполненной прозрачными существами, стало бы началом познания необъятного неизвестного. Но за его пределами открывается безграничная область возможного, изобилующая другими существами и характеризующаяся другими явлениями. Во всем этом не было бы ничего сверхъестественного, а просто оккультное продолжение бесконечного разнообразия творения. Несмотря на изнурительную праздность, которая была главной чертой его существования, Жильят был необычайно наблюдателен. Он даже перенёс свои наблюдения в область сна.
Сон тесно связан с реальным, которое мы одновременнно называем невообразимым. Мир сна существует сам по себе. Ночное время, рассматриваемое как отдельная сфера творения, само по себе является вселенной. Материальная природа человека, на которую, как говорят нам философы, постоянно давит столб воздуха высотой в сорок пять миль, по ночам истощается, впадает в апатию, ложится и обретает покой. Плотские глаза закрыты, но в этой склоненной голове, менее неподвижной, чем принято считать, открыты другие, внутренние глаза. Неизвестное открывает себя. Призрачные существа невидимого мира становятся более похожими на человека; независимо от того, происходит ли реальное общение, или предметы, находящиеся далеко в непостижимой бездне, таинственным образом приближаются, кажется, что неосязаемые существа, населяющие космос, приходят сюда, чтобы понаблюдать за нашей природой, желая понять обитателей Земли. Некое призрачное создание поднимается или спускается, чтобы идти рядом с нами в тусклых сумерках: некое существо, совершенно отличное от нашего, состоящее частично из человеческого сознания, частично из чего-то ещё, покидает своих собратьев и возвращается снова, представ на мгновение нашему внутреннему взору; и спящий, не совсем погруженный в сон, но и не вполне осознающий происходящее, видит вокруг себя странные проявления жизни — бледные призраки, страшные или улыбающиеся, мрачные фантомы, грубые маски, незнакомые лица, гидроголовых чудовищ, неопределённые очертания, отблески лунного света там, где уны нет, смутные фрагменты чудовищных форм. Все эти явления, которые возникают и исчезают в беспокойной атмосфере сна и которым люди дают название сновидений, на самом деле являются лишь реальностью, невидимой для тех, кто бродит по миру дневного света. Мир сновидений — это Аквариум Ночи. Так, по крайней мере, думал Жильят.
VIII
В те дни любопытный посетитель тщетно искал бы в маленькой бухте Хоуме дом, в котором жил Жильят, или его сад, или ручей, в котором он укрывал голландский шлюп. Улицы Бю-де-ла-Рю больше не существует. Даже маленький полуостров, на котором стоял его дом, исчез, сровненный с землей киркой каменотеса и увезённый прочь, тележка за тележкой, торговцами камнем и гранитом. Теперь его следует искать в церквях, дворцах и на набережных большого города. Вся эта гряда камней давным-давно перенесена в Лондон. Эти длинные линии обрывистых скал в море, с их частыми провалами и расселинами, похожи на горные цепи в миниатюре. Они производят на глаз впечатление, которое, как можно предположить, производит гигант, созерцающий Кордильеры. На языке страны они называются «Банки». Эти банки значительно различаются по форме. Некоторые из них напоминают длинный позвоночник, в котором каждый камень образует один из позвонков; другие похожи на хребет рыбы; а неко
торые имеют странное сходство с крокодилом в момент питья. На оконечности горного хребта, где располагался Бу-де-ла-Рю, возвышалась большая скала, которую рыбаки из Хуме называли «Рогом Зверя». Эта скала, похожая на пирамиду, напоминала, хотя и была меньше по высоте, «Пикакл» Джерси. Во время прилива море отделяло её от хребта, и мыс стоял особняком; во время отлива к нему примыкал скалистый перешеек. Примечательной особенностью этого «Рога зверя» было что-то вроде естественного сиденья на берегу моря, выдолбленного водой и отполированного дождями. Сиденье, однако, было ненадёжным. Незнакомца незаметно привлекла к нему «красота открывающегося вида», как говорили жители Гернси. Что-то невольно задержало его там, ибо в широком обзоре есть своя прелесть. Сиденье, казалось, само собой предлагалось для его удобства; оно образовывало что-то вроде ниши в остроконечном фасаде скалы. Взобраться на него было легко, потому что море, создавшее его из скалистого основания, также проложило под ним на удобном расстоянии своего рода естественную лестницу, сложенную из плоских камней. Опасная бездна полна таких ловушек; поэтому остерегайтесь предлагаемых ею увеселений. Место было заманчивое: незнакомец взобрался на него и сел. Там он чувствовал себя как дома; в качестве сиденья у него был гранит, округленный и выдолбленный; в качестве опор — два каменных выступа, которые, казалось, были созданы специально для него; за спиной — высокая вертикальная стена скалы, на которую он смотрел снизу вверх и восхищался, не думая о невозможности взбобраться на неё. Ничего не могло быть проще, чем предаться мечтаниям в этом удобном месте отдыха. Вокруг расстилалось широкое море; вдали виднелись корабли, снующие без остановки туда-сюда. Можно было следить взглядом за парусом, пока он не исчезал на горизонте за Каскетами. Незнакомец был очарован: он оглядывался по сторонам, наслаждаясь красотой пейзажа и лёгким прикосновением ветра и волн.
В Кайенне водится разновидность летучей мыши, которая обладает способностью обмахивать людей, когда они спят в тени, мягкими взмахами своих тёмных крыльев. Подобно этому странному существу, ветер бродит повсюду, то опустошая, то убаюкивая. Итак, незнакомец продолжал созерцать море, прислушиваясь к движению воздуха и предаваясь мечтательной лени.
Когда глаза насытятся светом и красотой, можно позволить себе роскошь ненадолго закрыть их. Внезапно праздношатающийся персонаж просыпался, но было уже слишком поздно. Море подступало шаг за шагом; воды окружили скалу; чужеземец был заманен на неё, чтобывстретить здесь свою гибель.
Ужасной была эта скала во вздымавшемся море. Прилив набирает силу, сначала незаметно, затем стремительно; когда он касается скал, им, кажется, овладевает внезапная ярость, и он пенится и бурлит, как разгневанный дух моря. Плавать среди бурунов трудно: у мыса Бю-де-ла-Рю пропадали отличные пловцы. В определённых местах и в определённые периоды даже вид моря опасен, фатален, как порой бывает опасен и взгляд женщины. Древнейшие обитатели Гернси называли эту нишу, вылепленную волнами в скале, сиденьем «Гилд-Хольм-Ур», или Кидормур; по словам некоторых авторитетов, это кельтское слово, которое те, кто понимает кельтский, не могут истолковать, а те, кто понимает французский, могут — «Квай-дорт» — «Кресло Мертвеца» таков перевод деревенских жителей. Читатель может выбирать между переводом «Qui-dort-meurt» и переводом, сделанным, по-моему, в 1819 году в «Армориканском» М. Атенасом. Согласно этому ученому кельтологу, Гилд-Холм-Ур означает «Место отдыха птиц». В Ориньи есть еще одно сиденье такого рода, называемое «Кресло Монаха», которое так хорошо вылеплено волнами, а каменные ступени расположены так удобно, что можно сказать, что море вежливо снимает шляпу и подставляет скамеечку для ног тем, кто там отдыхает. В открытом море, при высокой воде, Гилд-Холм-Ур уже не был виден; вода полностью скрывала его. Гилд-Холм-Ур был соседом бульвара де ла Рю.
Жильят хорошо его знал и часто там сидел. Было ли это местом его медитации? Нет. Мы уже говорили, что он не медитировал, а мечтал. Море, однако, так и не заманило его туда, в ловушку.
Книга II
МЕСС ЛЕТЬЕРРИ. БЕСПОКОЙНАЯ ЖИЗНЬ, НО СПОКОЙНАЯ СОВЕСТЬ
I
Месс Летьери, известный в Сент-Сампсоне человек, был выдающимся моряком. Он много плавал. Он был юнгой, матросом, главным-мачтовым матросом, вторым помощником, штурманом, лоцманом и капитаном. В то время он был судовладельцем. Не было человека, который мог бы сравниться с ним в знании моря. Он смело отправлялся на корабли, терпящие бедствие. В плохую погоду он прогуливался вдоль берега, вглядываясь в горизонт.
«Что это у нас там? — спрашивал он, — Кажется, какое-то судно попало в беду?»
Неважно, был ли это случайный рыбак из Уэймута, катер из Ориньи, бисквит из Курсейля, яхта какого-нибудь аристократа, английское судно или французское — бедное или богатое. Он прыгал в лодку, созывал двух-трёх сильных парней или обходился без них, в зависимости от обстоятельств, и выходил в море, всплывал и тонул, и снова всплывал на накатывающихся волнах, нырял в шторм и встречал опасность лицом к лицу. Тогда вдалеке, среди дождя и молний, его, насквозь промокшего, иногда видели сидящим в лодке прямо, как льва с пенящейся гривой. Часто он проводил целые дни в опасности среди волн, града и ветра, пробираясь к бортам тонущих судов во время бури и спасая людей и товары. По вечерам, после таких подвигов, он возвращался домой и коротал время за вязанием чулок. Пятьдесят лет он вёл такой образ жизни — с десяти до шестидесяти, — и до сих пор чувствовал себя молодым.
В шестьдесят лет он начал понимать, что больше не может поднимать одной рукой огромную наковальню в кузнице Варклина. Эта наковальня весила три центнера. В конце концов ревматические боли вынудили его стать пленником; он был вынужден прекратить свою прежнюю борьбу с морем, перейти от героической к патриархальной жизни, опуститься до положения безобидного, достойного старика.
К счастью, приступы ревматизма случились у него как раз в тот период, когда он обеспечил себе приличную заработную плату. Эти два последствия труда — естественные спутники жизни. В тот момент, когда люди становятся богатыми, как часто наступает паралич — печальное завершение чрезмерно напряжённой жизни!
Старые и усталые люди говорят между собой: «Давайте отдохнём и насладимся жизнью». Население островов, подобных Гернси, состоит из людей, которые всю свою жизнь обрабатывали свои маленькие поля или плавали вокруг света. Это два класса трудящихся: труженики на суше и труженики на море. Месс Летьери принадлежал к последнему классу; его жизнь была полна тяжёлого труда. Он побывал на континенте, некоторое время был корабельным плотником в Рошфоре, а затем в Сетте. Мы только что говорили о кругосветном плавании; он обошёл всю Францию, устроившись плотником-подмастерьем; и работал на крупном солеваренном заводе во Франш-Конте. Хотя он был скромным человеком, жизнь его была полна приключений. Во Франции он научился читать, думать, иметь собственную волю. Он приложил руку ко многим вещам и во всём, что делал, оставался честным. В глубине души, однако, он оставался простым моряком. Море было его стихией; он говорил, что живёт с рыбами, когда на самом деле чувствует себя в воде, как дома. Короче говоря, всё его существование, за исключением двух-трёх лет, было посвящено океану. По его словам, брошенный в воду, он плавал по великим океанам, как Атлантическому, так и Тихому, но предпочитал пролив Ла-Манш. Он часто с энтузиазмом восклицал:
«Вот оно, море, даже в трудные времена!»
Он родился в море, и на море предпочел бы закончить свои дни. Совершив несколько кругосветных плаваний и повидав большинство стран, он вернулся на Гернси и больше никогда надолго не покидал остров. С тех пор он совершал большие путешествия в Гранвиль и Сен-Мало. Месс Летьерри был уроженцем Гернси — своеобразной смесью француза и нормандца, или, скорее, англичанина. Он обладал этим четырехкратным происхождением, слившимся воедино и почти затерявшимся в этой гораздо более обширной стране — океане. На протяжении всей своей жизни, где бы он ни бывал, он сохранял привычки нормандского рыбака. Всё это, однако, не мешало ему время от времени заглядывать в какую-нибудь старую книгу, получать удовольствие от чтения, узнавать имена философов и поэтов и время от времени немного разговаривать на всех языках мира.
II
Жилльят был дитя Природы и подобно Летьерри пасынком хаоса. Некультурная натура Летьера, однако, не обошлась без определенных уточнений. Он был привередлив в отношении женских рук. В юные годы, ещё мальчишкой, совершая переход от юнги к матросу, он слышал, как адмирал де Сюффрен сказал:
«Вот идет хорошенькая девушка; но какие ужасные большие красные руки.»
Замечание Адмирала по любому вопросу — это приказ, закон, авторитет, намного возвышающееся над авторитетом оракула. Восклицание адмирала де Сюффрена сделало Летьерри привередливым и требовательным в вопросе о маленьких и белых руках. Его собственная рука, большой дубовый кулак цвета красного дерева, была похожа на молоток или пару щипцов для дружеского захвата, и, плотно сжатая, едва не сломала бы камень брусчатки. Он никогда не был женат; у него либо не было склонности к браку, либо он так и не нашёл подходящей пары. Возможно, это было связано с тем, что он был приверженцем таких рук, как у герцогини. Такие руки, действительно, довльно редки среди дочерей рыбаков, торгующих портвейном. Ходили слухи, однако, что в Рошфоре, в Шаранте, он однажды познакомился с некой гризеттой, которая воплотила в жизнь его идеал. Она была хорошенькой девушкой с изящными руками; но она была мегерой и к тому же имела привычку чесаться. Горе тому, кто напал на нее! и все же ее ногти, хотя и способные в крайнем случае превратиться в когти, были такими чистыми, что желать лучшего было невозможно. Именно эти необычайно завораживающие ногти сначала очаровали, а затем нарушили покой Летьерри, который, опасаясь, что однажды он не сможет больше оставаться хозяином своей любовницы, решил не вести эту молодую леди к свадебному алтарю. В другой раз он встретил в Олдерни деревенскую девушку, которая ему понравилась. Он думал о женитьбе, когда один из местных жителей сказал ему:
«Я поздравляю тебя; у тебя будет для твоей жены хороший производитель топлива». Летьерри спросил, что это значит. Оказалось, что у деревенских жителей Олдерни есть определенный обычай собирать навоз у своих коровников, который они складывают у стены, где его оставляют сохнуть на земле. Лепёшки из высушенного навоза этого вида используются в качестве топлива и называются койпо. Деревенская девушка из Олдерни не имеет никаких шансов заполучить мужа, если она не является хорошей заправилой в этом деле; но особый талант молодой леди внушил Летьерри только отвращение. Кроме того, в своих любовных делах он придерживался своего рода грубой деревенской философии, своего рода Матросской привычки ума. Всегда сражённый, но никогда не порабощенный, он хвастался, что в юности его легко завоевала нижняя юбка или, скорее, котильон; ибо то, что сейчас называют кринолином, в его время называлось котильоном; термин, который в его употреблении означает и нечто большее, и нечто меньшее. что-то меньшее, чем жена. Эти грубые мореплаватели нормандского архипелага обладают определённой долей проницательности. Почти все умеют читать и писать. По воскресеньям в тех краях можно увидеть маленьких юнг, которые сидят на верёвках, как обезьянки, и читают с книгой в руках. С незапамятных времен эти Нормандские моряки обладали своеобразной сатирической жилкой и славились остроумными высказываниями. Именно один из этих людей, смелый пилот Керипель, сказал Монтгомери, когда искал убежища в Джерси после несчастного случая при убийстве Генриха II на турнире, одним ударом копья“ Tête folle a casque tête vide.„Другой, Тузо, морской капитан Сент-Брелада, был автором этого философского каламбура, ошибочно приписываемого Камю:
«После смерти, папы становятся папильонами, а Сиры становятся циронами».
III
Моряки Ла-Манша — настоящие древние галлы. Острова, которые в наши дни быстро становятся все более английскими, на протяжении многих веков сохраняли свой старофранцузский колорит. Крестьяне на Сарке говорят на языке Людовика XIV. Сорок лет назад старый классический морской язык можно было услышать из уст моряков Джерси и Ориньи. Находясь среди них, можно было представить себя перенесенным в морскую жизнь семнадцатого века. Из этой говорящей трубы, наводившей ужас на адмирала Хидде, филолог мог бы узнать о древних тонкостях маневрирования и отдачи приказов на море, в тех самых словах, которые Жан Барт выкрикивал своим матросам. Старофранцузский морской словарь в настоящее время почти полностью изменился, но всеё ещё использовался на Джерси в 1820 году. Корабль, который хорошо плавал, назывался «бон булинье»; тот, который, несмотря на свои фок-мачты и руль, держал курс на веслах, был «невезучим»; идти полным ходом — «быть на плаву»; оставаться в шторме — «мысовиком»; быстроходный такелаж — «бездействующим».; идти с наветренной стороны — faire chapelle; держать канат натянутым — faire teste; быть без дифферента — étre en pantenne; держать паруса полными — porter plain.