- -
- 100%
- +
При определенном освещении пятно на стене и вовсе кажется выпуклым. И не таким уж округлым. Не вполне уверена, но оно как будто отбрасывает тень, а значит, если я проведу пальцем вниз по этой полоске стены, то в определенном месте он поднимется и опустится по гладкому бугорку, как по холмам Саут-Даунс86, которые, говорят, скрывают не то могилы, не то стоянки87. Из двух этих вариантов я бы предпочла могилы, поскольку, как и большинство англичан, склонна к меланхолии и нахожу естественным думать в конце прогулки о костях, погребенных под дерном… Наверняка о них уже написана книга. Наверняка какой-нибудь охотник за древностями раскопал эти кости и дал им названия… Интересно, кто они – эти охотники за древностями? По большей части, смею предположить, отставные полковники, которые приводят на вершину группы престарелых чернорабочих, исследуют комья земли и камни, вступают в переписку с местным духовенством, и, вскрывая за завтраком письма, наполняются чувством собственной важности, а сравнение наконечников стрел вынуждает их совершать поездки по пересеченной местности в уездные города – приятная необходимость и для них, и для их почтенных жен, которым хочется сварить сливовое варенье или навести порядок в кабинете мужа, а значит, им выгодно, чтобы этот важнейший вопрос «стоянки или могилы?» как можно дольше оставался в подвешенном состоянии, в то время как сам полковник относится к этому философски, методично собирая доказательства в пользу обоих вариантов. Правда, в конце концов он склоняется к версии о стоянке, и, столкнувшись с критикой, пишет памфлет, который собирается прочесть на ежеквартальном собрании местного общества, но полковника хватает удар, и в угасающем сознании его последние мысли вовсе не о жене или детях, а о стоянке и наконечнике стрелы, который теперь хранится в местном музее вместе со ступней женщины-убийцы из Китая, горстью гвоздей елизаветинской эпохи, множеством глиняных курительных трубок эпохи Тюдоров88, древнеримским черепком и винным бокалом, из которого пил Нельсон89, что доказывает нам – сама не знаю что.
Нет-нет, ничего не доказано, ничего доподлинно не известно. И если бы я сейчас встала и убедилась, что пятно на стене – это действительно – что, например? – шляпка огромного старого гвоздя, вбитого лет двести назад, а теперь – благодаря усердному труду многих поколений горничных, протиравших стену, – выступившего из-под слоя краски и впервые увидевшего современную жизнь в освещенной огнем комнате с белыми стенами, – что бы я получила? Знание? Материал для дальнейших рассуждений? Думать об этом я могу и сидя, не вставая с кресла. Да и что такое знание? Кто они, наши ученые мужи, как не потомки ведьм и отшельников, прятавшихся по пещерам и лесам, заваривая зелья, разговаривая с землеройками и записывая язык звезд? И тем меньше мы почитаем их, чем меньше у нас суеверий и больше уважения к красоте и душевному здоровью… Да, можно представить себе очень приятный мир. Тихий просторный мир с красными и голубыми цветами на открытых полях90. Мир без профессоров, специалистов и домработниц с лицами полисменов; мир, который можно рассечь одной мыслью, как рыба рассекает плавником воду, задевая стебли кувшинок, зависая над гнездами белых морских икринок… Как же спокойно здесь, внизу, когда, укоренившись в центре мира, смотришь вверх сквозь толщу серой воды с ее внезапными отблесками света и отражениями – если бы только не Альманах Уитакера, если бы не Табель о рангах!
Нет, надо вскочить и узнать, что это за пятно на стене – гвоздь, лист розы, трещина в дереве?
Природа снова берется за свою старую игру в самосохранение. Для нее такой ход мыслей чреват пустой тратой сил и даже каким-то столкновением с реальностью, ибо кто вообще решится поднять руку на Табель о рангах Уитакера? За архиепископом Кентерберийским91 следует лорд-канцлер92, а за ним – архиепископ Йоркский93. Все за кем-то следуют – такова философия Уитакера, и самое главное – знать, кто за кем. Вот Уитакер знает, и пускай это, как советует Природа, утешает вас, а не злит; а если не помогает, если все же хочется разрушить этот час покоя, то подумайте о пятне на стене.
Я понимаю эту игру Природы – ее побуждение к действию, лишь бы пресечь любую мысль, способную взволновать или причинить боль. Отсюда, я полагаю, и наше легкое презрение к людям действия – людям, которые, как нам кажется, не думают. И все же нет ничего плохого в том, чтобы пресечь поток неприятных мыслей и сосредоточиться на пятне на стене.
В самом деле, стоит взгляду зацепиться за пятно, и мне кажется, что я ухватилась за доску в море; испытываю приятнейшее чувство реальности, которое тут же превращает двух архиепископов и лорд-канцлера в тени теней. Есть в этом что-то определенное, что-то реальное. Так, очнувшись от ночного кошмара и поспешно включив ночник, человек неподвижно лежит, боготворя комод, боготворя материальность, боготворя реальность, боготворя безликий мир, который доказывает существование чего-то, кроме нас. Вот в чем хочется иметь уверенность… Приятно думать о древесине. Она происходит от дерева, а деревья растут, и мы не знаем, как они это делают. Годами они растут, не обращая на нас никакого внимания, на лугах, в лесах, на берегах рек – обо всем этом приятно думать. В жару коровы машут хвостами под кронами; они делают реки такими зелеными, что, когда камышница94 ныряет и выныривает, ожидаешь увидеть ее перья точно такого же цвета. Мне нравится думать о рыбах, неподвижно держащихся против течения, точно натянутые ветром флаги, и о водяных жуках, медленно возводящих купола из ила на дне реки. Мне нравится думать о самом дереве: сперва о непосредственном ощущении сухой древесины, потом о его скрежете во время бури и, наконец, о том, как из него медленно и восхитительно сочится сок. Еще мне нравится думать о том, как зимними ночами оно стоит одно-одинешенек в голом поле, все листья плотно свернуты, все самое нежное скрыто от металлических пуль луны, – лишь голая мачта торчит из земли, а земля все крутится, крутится и крутится ночи напролет. Нравится думать о том, как странно и громко, должно быть, звучит пение птиц в июне; как, должно быть, мерзнут лапки насекомых, когда они с трудом карабкаются по складкам коры; как они греются на солнышке, устроившись на тонком зеленом навесе из листьев, как смотрят прямо перед собой многогранными красными глазками… Одно за другим рвутся волокна под огромным холодным давлением земли, а потом приходит последняя буря, и, падая, самые высокие ветви снова глубоко уходят под землю. Но даже на этом жизнь дерева не кончается: у него еще множество предназначений по всему миру, в спальнях, на кораблях, на мостовых и в комнатах, где мужчины и женщины сидят после чая и курят. Это дерево наводит на мирные, полные счастья мысли. Хотела бы я рассмотреть каждую из них в отдельности, но что-то мешает… На чем я остановилась? К чему все это? Дерево? Река? Холмы? Альманах Уитакера? Поля асфоделей? Ничего не помню. Все движется, падает, ускользает, исчезает… Вся материя внезапно вздыбливается. Кто-то стоит надо мной и говорит…
– Я собираюсь купить газету.
– Да?
– Хотя толку от них никакого… Ничего не происходит. Будь проклята эта война, черт бы ее побрал! … И все же не понимаю, почему у нас на стене улитка?
Ах да, пятно на стене! Это была улитка.
Сады Кью
Кэтрин Мэнсфилд95, по-видимому, ссылается на черновик “Садов Кью” в своем письме к Вирджинии Вулф от 23 августа 1917 года: “Да, твоя “Цветочная клумба” очень хороша. Все окутано какой-то тишиной, трепещущим изменчивым светом, и ощущение, будто эти парочки растворяются в сверкающем воздухе, завораживает меня”. Первое упоминание данного рассказа в переписке Вирджинии встречается в письме к Ванессе Белл от 25 июля 1918 года: “Сейчас этот рассказ кажется мне ужасным и не стоящим публикации, но я пришлю его тебе, если хочешь, – подумала, что я, возможно, смогу его переделать. В Эшеме я собираюсь написать много коротких рассказов и хотела бы попросить тебя рассмотреть возможность их иллюстрирования” (см. ВВ-П-II, № 947). В письмах от 1 июля, 8 июля и 7 ноября Вирджиния снова упоминает иллюстрации Ванессы к “Садам Кью”. В итоге этот рассказ был опубликован издательством “Hogarth Press” 12 мая 1919 года с двумя гравюрами Ванессы. Второе издание вышло в июне того же года, а третье – в ноябре 1927 года. Каждая из 22 страниц третьего издания содержит красивые иллюстрации Ванессы Белл.
Рассказ был включен в сборники ВВ-ПЛВ и ВВ-ДП, а на русском языке его издавали под названием “Королевский сад”. Сохранилась недатированная машинопись с рукописными правками, в основном стилистическими. Ниже представлен перевод наиболее полного текста, а один абзац, заключенный в квадратные скобки, не был вычеркнут из машинописи и, возможно, по ошибке пропущен в публикациях.
Из овальной клумбы поднималось около сотни стеблей, на середине которых расходились сердцевидные или языкообразные листья, а на верхушках разворачивались красные, синие и желтые лепестки, испещренные выпуклыми цветными пятнышками; а из темной сердцевины красных, синих или желтых цветков поднимался прямой стержень, шероховатый от золотой пыльцы и слегка булавовидный на конце. Лепестки были достаточно объемными, чтобы колыхаться от летнего ветерка, а когда они шевелились, красный, синий и желтый свет наплывал один на другой, окрашивая дюйм бурой земли внизу пятном сложнейшего цвета. Свет падал то на гладкую серую поверхность гальки, то на раковину улитки с ее коричневыми круговыми прожилками, а порой, ударяя в дождевую каплю, так ярко вспыхивал красным, синим и желтым в пределах ее тонких стенок, что они, казалось, вот-вот лопнут, а капля исчезнет. Вместо этого она вновь становилась серебристо-серой, а свет уже падал на мякоть листа, обнажая ветвистую сеть жилок под поверхностью, и, двигаясь дальше, разливался по зеленым просторам под куполами сердцевидных или языкообразных листьев. Затем ветерок подул сильнее и взметнул в воздух яркие краски, бликующие в глазах мужчин и женщин, гуляющих в июле по Садам Кью.
Фигуры этих мужчин и женщин тянулись мимо клумбы каким-то причудливым неровным строем, почти как бело-голубые бабочки, которые зигзагами перелетали с клумбы на клумбу. Мужчина шел примерно в шести дюймах впереди женщины, небрежной походкой, в то время как она двигалась более целеустремленно и только иногда оборачивалась, чтобы посмотреть, не слишком ли отстали дети. Мужчина держался впереди намеренно, хотя, быть может, и неосознанно, ибо хотел предаться своим размышлениям.
«Пятнадцать лет назад я пришел сюда с Лили, – думал он. – Мы сидели где-то там, у озера, и я в тот жаркий полдень умолял ее выйти за меня замуж. Помню, над нами кружила стрекоза; как ясно я помню и стрекозу, и туфлю с квадратной серебряной пряжкой у мыска. Делая предложение, я все время смотрел на туфлю, и когда Лили от нетерпения шевелила ею, я знал, не поднимая взгляда, что она мне ответит; казалось, вся она была в этой туфле. А моя любовь, мое желание – в стрекозе; почему-то мне казалось, что, если она сядет вон там, на широкий лист с красным цветком посередине, Лили тут же ответит “да”. Но стрекоза все кружила и кружила; она так нигде и не села – конечно, нет; к счастью, нет, иначе я бы не гулял здесь с Элинор и детьми…»
– Скажи мне, Элинор. Ты когда-нибудь думаешь о прошлом?
– А почему ты спрашиваешь, Саймон?
– Потому что я как раз думал о прошлом. Думал о Лили, о той женщине, на которой мог бы жениться… Что же ты молчишь? Ты не против, что я думаю о прошлом?
– Почему я должна быть против, Саймон? Разве не все думают о прошлом в саду, где мужчины и женщины отдыхают в тени деревьев? Не это ли наше прошлое, все, что от него осталось, эти мужчины и женщины, эти призраки под деревьями… наше счастье, наша действительность?
– Для меня – квадратная серебряная пряжка туфли и стрекоза…
– А для меня – поцелуй. Представь, как двадцать лет назад шесть маленьких девочек сидели перед мольбертами на берегу озера и рисовали кувшинки, я тогда впервые увидела красные кувшинки. И вдруг поцелуй, вот так, сзади в шею. И весь оставшийся день рука моя тряслась так, что я не могла рисовать. Я доставала часы и отмечала время, когда позволю себе думать о поцелуе, причем всего пять минут, – как он был дорог мне, этот поцелуй седовласой старушки с бородавкой на носу, матери всех моих поцелуев за всю мою жизнь. Кэролайн, Хьюберт, идемте.
Они миновали клумбу и пошли дальше уже вчетвером, и вскоре стали совсем маленькими и полупрозрачными на фоне деревьев, среди всполохов света и теней, которые проплывали по их спинам большими трепещущими пятнами.
На овальной цветочной клумбе улитка, чью раковину минуты на две окрасило в красный, синий и желтый тона, теперь слегка пошевелилась в своем панцире и медленно поползла по комкам рыхлой земли, которые то и дело откалывались и катились вниз под тяжестью улитки. Похоже, перед ней была определенная цель, что отличало ее от необычного, крупного и угловатого зеленого насекомого, которое попыталось было пересечь улитке путь, застыло на мгновение, пошевелило усиками, словно в раздумье, как вдруг так же резко и странно метнулось в противоположном направлении. Бурые скалы над глубокими впадинами зеленых озер; плоские, словно клинки, деревья, извивающиеся от корней до верхушек; круглые валуны из серого камня, обширные поверхности тонкой мятой хрустящей ткани – все это лежало на пути улитки от одного стебля к другому, на пути к цели. Не успела она решить, обойти ей свернувшийся куполом сухой лист или же двинуться напролом, как возле клумбы раздались шаги других людей.
На сей раз это были двое мужчин. На лице младшего из них застыло выражение, пожалуй, даже чрезмерного спокойствия; он поднимал взгляд и пристально смотрел перед собой, пока говорил его собеседник, а едва тот умолкал, опускал глаза и лишь после долгой паузы что-то отвечал, а порой и вовсе молчал. У мужчины постарше была странная, неровная и шаткая походка: он резко выбрасывал вперед руку и вскидывал голову, как нетерпеливая лошадь извозчика, уставшая ждать у дома, вот только у мужчины эти жесты были нерешительными и бессмысленными. Говорил он почти без умолку, улыбался сам себе и продолжал болтать дальше, словно улыбка и была ответом. Он говорил о духах – душах умерших, которые, по его словам, даже сейчас рассказывали ему всякие странные вещи о своем пребывании в Раю.
– Древние, Уильям, называли Раем Фессалию96, а теперь, из-за этой войны, материя духа носится меж холмов, словно раскаты грома. – Он сделал паузу, будто прислушиваясь, улыбнулся, дернул головой и продолжил: – Берешь маленькую электрическую батарейку и кусок резины для изоляции провода – отделения? – изоляции? – ладно, это все мелочи, не будем вдаваться в подробности, которые все равно не поймут, – короче говоря, устанавливаешь приборчик в любом удобном месте у изголовья кровати, скажем, на изящной тумбочке из красного дерева. Когда рабочие под моим руководством все как следует установят, вдова прикладывает к прибору ухо и вызывает духа знаком, как условлено. Женщины! Вдовы! Женщины в черном…
Тут он, по-видимому, заметил вдалеке женское платье, которое в тени показалось ему лилово-черным. Он снял шляпу, положил руку на сердце и поспешил к ней, что-то бормоча и лихорадочно жестикулируя. Однако Уильям ухватил его за рукав и кончиком своей трости коснулся цветка, чтобы отвлечь внимание старика. Тот с минуту глазел на бутон в каком-то смятении, затем поднес ухо и, казалось, стал отвечать на доносившийся из него голос, начав рассказывать о лесах Уругвая, где он путешествовал сотни лет назад в компании красивейшей женщины Европы. Долго еще слышалось его бормотание о лесах Уругвая, укрытых восковыми лепестками тропических роз, о соловьях и морских пляжах, о русалках и утопленницах, а Уильям уводил его все дальше, и все заметнее на его лице становилось выражение стоического терпения.
Почти вслед за ними – достаточно близко, чтобы жестикуляция старика вызвала легкое недоумение, – шли две пожилые женщины из низов среднего класса: одна – полная и грузная, вторая – румяная и бойкая. Как и большинство людей их происхождения, этих женщин явно завораживали всяческие проявления эксцентричности, свидетельствующие о помутнении рассудка, особенно у зажиточных людей, но они все же были слишком далеко, чтобы с уверенностью сказать, просто эксцентричны или действительно безумны жесты старика. Некоторое время они молча разглядывали старика со спины и лукаво переглядывались, а затем рьяно продолжили выстраивать свой сложнейший диалог:
– Нелл, Берт, Лот, Сесс, Фил, папа, он говорит, я говорю, а она говорит, а я, а я, а я…
– Мой Берт, сестренка. Билл, дедушка, старик, сахар
Сахар, мука, селедка, зелень,
Сахар, сахар, сахар.
[В горячем неподвижном воздухе они складывали вокруг себя мозаику из этих людей и товаров, и каждая решительно вносила в узор свой вклад, не отрывая от него взгляда, не обращая никакого внимания на те разноцветные фрагменты, которые так настойчиво впихивала на свои места подруга. И все же в этом соревновании – не то из-за количества родственников, не то из-за большей беглости речи – победила худенькая, а грузная поневоле смолкла. И та продолжила:
– Нелл, Берт, Лот, Сесс, Фил, папа, он говорит, я говорю, а она говорит, а я, а я, а я…]
Полная женщина с недоумением смотрела сквозь пестрый узор из летящих слов на цветы, прохладные, стойкие и прямо растущие из земли. Она видела их так же, как человек, только что очнувшийся от глубокого сна, видит медный подсвечник, непривычно отражающий свет; он закрывает и открывает глаза, снова видит подсвечник и, наконец, полностью просыпается и смотрит на него не моргая. Так и полная женщина остановилась напротив овальной клумбы и перестала даже притворяться, будто слушает спутницу. Слова летели мимо, а она стояла там, медленно покачивая верхней частью тела вперед и назад, и смотрела на цветы. Потом она предложила найти удобное место и выпить чаю.
Улитка уже обдумала всевозможные пути достижения цели, не обходя сухой лист и не перелезая через него. Не говоря уже об усилиях, необходимых для того, чтобы взобраться на него, улитка сомневалась, выдержит ли ее вес тонкая структура, которая угрожающе вибрировала и потрескивала при малейшем прикосновении рогов. Это окончательно решило дело в пользу пути под листом: в одном месте тот выгибался над землей достаточно высоко, чтобы пропустить ее. Улитка как раз просунула голову в отверстие и осматривала высокую бурую крышу, понемногу привыкая к прохладному коричневому полумраку, когда мимо по траве прошли еще двое людей. На сей раз оба молодые – молодой человек и девушка. Оба в расцвете юности или даже в том возрасте, который предшествует расцвету, когда гладкие розовые складки цветка еще не прорвали клейкую оболочку, когда крылья бабочки, хотя и полностью сформировались, еще неподвижно греются на солнце.
– Повезло, что сегодня не пятница, – заметил он.
– Почему? Ты веришь в удачу?
– По пятницам за вход берут шесть пенсов.
– Ну и что? Разве это не стоит шести пенсов?
– Что “это” – что ты имеешь в виду?
– Ну, все – в общем, ты понимаешь.
Все эти реплики сопровождались долгими паузами; все они произносились монотонно, без выражения. Оба говоривших замерли у края клумбы и вместе вдавливали конец ее зонтика глубоко в мягкую землю. Это действие и то, что его рука лежала поверх ее, странным образом выражали их чувства, равно как и короткие незначительные реплики – слова с короткими крылышками и тяжелым телом значений, неспособные унести его далеко, поэтому они неловко приземлялись на самые обычные предметы вокруг и неопытному прикосновению казались слишком массивными, но кто знает (так они думали, вдавливая зонтик в землю), какие глубины сокрыты в них и какие ледяные склоны сверкают на солнце по ту сторону?! Кто знает? Видел ли кто-нибудь нечто подобное? Даже когда она поинтересовалась, какой чай подают в Кью, он почувствовал, что за ее словами скрывается, вырисовывается нечто огромное и незыблемое, и вот туман очень медленно рассеялся, обнажив – о боги, что же там? – маленькие белые столики и официанток, которые посмотрят сначала на нее, потом на него и подадут счет, который он оплатит настоящей монетой в два шиллинга, и все это по-настоящему, все взаправду, уверял он себя, нащупывая монету в кармане, по-настоящему для всех, кроме них двоих; даже ему это стало казаться настоящим, а потом – нет, слишком волнительно вот так стоять и просто думать, и он рывком выдернул зонтик из земли, ему не терпелось поскорее найти место, где можно выпить чаю с другими людьми, со всеми, как все.
– Пойдем, Трисси, пора пить чай.
– Где же здесь выпить чаю? – спросила она дрожащим от волнения голосом, рассеянно оглядываясь по сторонам и позволяя увлечь себя вперед по зеленой дорожке, волоча за собой зонтик, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, забыв про чай, порываясь пойти то туда, то сюда, вспоминая про орхидеи и журавлей среди полевых цветов, про китайскую пагоду и птицу с малиновым хохолком, но он увлекал ее за собой.
Так, двигаясь беспорядочно и бесцельно, одна пара за другой проходила мимо клумбы и окутывались слой за слоем зелено-голубой дымкой, в которой сначала их тела обладали материальностью и цветом, а затем теряли их и полностью растворялись в зелено-голубом мареве. Как же было жарко! Так жарко, что даже дрозд, словно заводная птица, прыгал в тени цветов, надолго замирая между прыжками; вместо того чтобы бесцельно порхать, белые бабочки кружились одна над другой, создавая своими белыми трепещущими крыльями очертания раздробленной мраморной колонны над самыми высокими цветами; стеклянные крыши пальмовой оранжереи сверкали так, словно на залитой солнцем площади раскинулся целый рынок блестящих зеленых зонтиков, а в гуле аэроплана голос летнего неба рокотал о своей неистовой душе. Желтые и черные, розовые и белоснежные, силуэты мужчин, женщин и детей на мгновение вспыхивали на горизонте, а затем, увидев широкую желтую полосу света на траве, колебались и искали тень под деревьями, растворяясь, словно капли воды, в желто-зеленом мареве, добавляя в него немного красного и синего. Казалось, все крупные и тяжелые тела придавлены жаром к земле и прижаты друг к другу, но голоса их дрожали, словно язычки пламени на толстых восковых свечах. Голоса. Да, голоса. Бессловесные голоса, которые внезапно разрывают тишину с таким глубоким довольством, с такой жгучей страстью или, если это голоса детей, с таким искренним удивлением; разрывают тишину? Но никакой ведь тишины не было; все это время моторные омнибусы вращали колесами и переключали скорости; словно скрежет механизмов огромных китайских шкатулок из кованой стали, помещенных одна в другую, был слышен рокот города, а над ним разносился гул голосов, и бесчисленные лепестки цветов вспыхивали в воздухе своими огнями.
Вечерний прием
И стиль, и внешний вид машинописи данного рассказа позволяют предположить, что он относится к тому периоду, когда Вирджиния писала произведения, включенные в сборник ВВ-ПЛВ. Ее упоминание в письме от 26 июля 1918 года “рассказа о вечеринке” (см. ВВ-П-II, № 953), вероятно, относится к “Вечернему приему”. Альтернативную версию вступительной части, также названную “Вечерний прием”, см. в Приложении 2. Профессор из рассказа, возможно, является предшественником персонажа профессора Брайели, “специалиста по Мильтону”, который ненадолго появляется в романе “Миссис Дэллоуэй”.
Возможно, в 1925 году Вулф подумывала переработать текст; 6 января она отметила в дневнике, что среди ее задумок, “коротких сценок”, есть «“Профессор, специалист по Мильтону” (попытка критики), а теперь еще “Вторжение” – женщины разговаривают наедине» (см. ВВ-Д-III). В заметках к рассказам, сделанных ею 6 и 14 марта 1925 года, есть упоминания “профессора Брайели” и рассказа, “захватывающего и почти полностью состоящего из одних диалогов”, и они также могут относиться к “Вечернему приему”.
Существует два недатированных машинописных черновика, оба с рукописными правками. Вирджиния включила во второй черновик почти все правки, сделанные в первом, в котором название “Вечерний прием” изменено на “Разговорный прием”. Оригинальное название фигурирует на титульном листе второго черновика.
Ах, но давайте немного подождем! Взошла луна, небо распахнулось, а там, на фоне неба, холмом поднимается земля. Струящиеся серебристые облака смотрят вниз на волны Атлантики. Мягкий ветер обдувает угол улицы, приподнимает мой плащ, бережно держит его в воздухе, потом дает ему опуститься и поникнуть, подобно морю, которое то вздымается и переливается через скалы, то снова отступает. Улица почти пуста; на окнах опущены жалюзи; желтые и красные стекла океанских лайнеров на мгновение роняют пятно на плывущую синеву. Ночной воздух сладок. Служанки мешкают возле почтового ящика или медлят в тени стены, где дерево осыпается темным ливнем цветов. Так на коре яблони трепещут мотыльки, вытягивая сладкий сок черной нитью хоботка. Где мы? В каком доме может проходить прием? Все эти дома с розовыми и желтыми окнами ничего не говорят. Ах, за углом, в середине, там, где дверь стоит открытой, – но подождите минутку. Давайте посмотрим, как люди – один, второй, третий – слетаются на свет, будто мотыльки бьются о стекло фонаря, стоящего в темноте. Вот и кэб несется к этому дому. Выходит бледная пышная дама, спешит внутрь; джентльмен в черно-белом вечернем костюме расплачивается с извозчиком и следует за ней, словно тоже торопится. Идемте, а то опоздаем.