Никогда не целуйтесь с инопланетянами. Том 3
- -
- 100%
- +
Петров съехал от Веры и снял однокомнатную квартиру — он мог себе это позволить. Но бывшую семью не бросил, регулярно высылая алименты. С белой зарплаты, естественно. Сварщик высокой квалификации и по-белому неплохо зарабатывал, а что касается левых приработков, это его личное дело. Какое отношение к левым деньгам имеет Вера со своим генетически сомнительным отпрыском?
Несмотря на финансовые потери в виде алиментов, жизнь Петрова помаленьку наладилась. Он завел подругу, хотя жениться не спешил. Потом другую, но тоже не женился. Обжегшийся на молоке дует на воду, вы понимаете… В общем, алименты высылал, но с сыном не виделся — по причине того, что морально тяжело. Незачем травмировать ни себя, ни бывшую жену, ни остроухого ребенка.
Если честно, то младенца, испортившего ему жизнь, Петров по-тихому ненавидел. При этом понимал: тот не виноват, — но все равно продолжал ненавидеть… Если разобраться, Петров тоже ничего плохого не делал, не правда ли?
И вот через восемь лет — тогда сыну шел одиннадцатый год — возникла необходимость встретиться с Верой. По ее инициативе: потребовалось подписать срочные документы из ЖЭКа. Бывшая предложила пересечься на стадионе «Метеор». Ребенок занимался стрельбой из лука, там как раз проходили детские соревнования.
Почему нет? — так подумал Петров и согласился. Он в самом деле давненько не видел мальчика. Было любопытно взглянуть: приблизительно так, как пошевелить пальцем больной зуб, давно не дававший о себе знать. А вдруг Василий потемнел и остроухость сошла на нет? В этом случае…
Собственно, Петров никогда не отказывался от ребенка, хотя имел для того достаточно оснований. Регулярно перечислял алименты. Поэтому имел полное право… на что — он пока не решил, но имел же!
И вот они с Верой встретились. На стадионе «Метеор». Сидели рядышком, как в далеком безмятежном прошлом. Народу на трибунах собралось немного: в основном, родители, — а больше детскими соревнованиями по стрельбе из лука никто не интересовался.
На поле с расставленными в ряд мишенями пригласили несовершеннолетних участников.
Петров сразу увидел Василия: не узнать его было невозможно. Перекормленный мальчик с заостренными ушами и пепельными волосами, забранными головной повязкой красного цвета. Такую иногда носят женщины и южноамериканские индейцы.
Соревнования начались. Дети — под присмотром взрослых судей — посылали стрелы в мишени. Как правило, промахивались. Один Василий блистал, на зависть конкурентам и к полному восторгу трибун. Раз за разом посылал стрелы — ну, если не в яблочко, то близко к тому. Стрелял на славу и заслуженно победил.
По окончании соревнований, когда родители разбирали детей, к Петровым подошел тренер. Он находился в самом приподнятом, какое только можно представить для представителя этой малооплачиваемой профессии, настроении.
— Вы родители? — спросил первым делом.
Вопрос выглядел закономерно. Мальчик, неловко переминавшийся рядом с ноги на ногу, столь же мало походил на отца и мать, как корнишон, случайно закатившийся в ящик с помидорами. Впрочем, тренер лишь уточнил, а после подтверждения родительского статуса заговорил о том, какое у их сына блистательное спортивное будущее.
— Я не встречал столь феноменально одаренного ребенка, — добавил напоследок. —Настоящий Вильгельм Телль.
Вера улыбалась. Какой матери не приятно, когда хвалят чадо?!
Тренер еще повосторгался юным дарованием, а потом с видимой неохотой отошел к менее перспективным воспитанникам.
Вера промокнула глаза платком и всхлипнула:
— Познакомься, Васенька, это твой папа.
Петров ощутил укор совести — но ровно до того момента, пока Василий не ответил, с присущей ребенку прямотой:
— Папа, я очень надеюсь, что стану тебя достоин, пускай не полностью, но хотя бы частично, и продолжу радовать уважаемую публику меткой стрельбой.
Отец, впервые услышавший сына — если, конечно, не считать сопенья в грудном возрасте и неразборчивого бормотания в двухлетнем, — поразился. Для угрюмого десятилетнего мальчишки речь была… Сам Петров, в бытность десятилетним пацаном, общался иначе. Более приземленно, что ли. И тем более не понял, что имелось в виду под «стану тебя достоин». Мечтает о профессии сварщика?
Нет, Василий точно не его сын.
В итоге Петров сунул конверт с деньгами — именно ребенку, пусть знает, кто на самом деле его содержит, — и ретировался.
Встреча с подростком оставила на душе тяжкий осадок. Но еще больший — фильм, вышедший несколько месяцев спустя. Этим фильмом был прогремевший в мировом прокате «Властелин колец».
Сама лента показалась прикольной. Но дело не в фильме, а в Орландо Блуме — актере, исполнявшем роль эльфа. Если не считать округлости щек, Василий очень походил на него лицом: просто один в один. А если добавить остроухость — которая, как теперь выяснилось, присуща всей эльфийской расе, — тут бы не только сварщик призадумался.
И лук — еще боевой лук, с которым, в его спортивном варианте, юный Василий управлялся не хуже!
Первым порывом Петрова было: вот с кем Вера согрешила! Однако, пораскинув мозгами, он откинул обидную мысль.
Во-первых, по сведениям из интернета, Орландо Блум не посещал России. И Вера за границу не выезжала — тут Петров был уверен на сто процентов. Во-вторых, актер оказался не блондином, а брюнетом: он перекрасился для съемок — или носил парик, что было уже несущественно. И имел не заостренные, а вполне себе обыкновенные человеческие уши — в спешке Петров упустил из виду. По всему выходило, Орландо Блум ни при чем. Вот если бы эльф Леголас не был мифическим существом — тогда, да: имелись основания строить предположения.
Наверное, Петров просто перенервничал. С другой стороны, он не знал другого мужика, на которого столь подозрительно походил Василий.
В результате Петров начал беспокойно спать. Чаще всего снилось, как эльф — неясно, каким чудесным образом, — проникает в нашу реальность и охмуряет Веру: убалтывает наглыми рассказами о Средиземье, потом овладевает. И это в период, когда сварщик, полагая девушку невинной, честно за ней ухаживал!
Петров просыпался, задыхаясь от обиды. Осознавал, что Средиземье — выдуманный мир, и на мгновение успокаивался. Но уже в следующее мгновение, припоминая острые уши Василия, отросшие вовсе не в параллельной реальности, скрипел зубами и изнемогал.
Нет, дальше так продолжаться не могло.
Прежде всего, Петров испугался запить, что с людьми его профессии случается. Профессиональное заболевание практически. Также не исключал опасность приобрести на почве «Властелина колец» психические отклонения. Весь мир сходил по голливудскому блокбастеру с ума, но Петров не желал. Он лишь хотел выяснить, чей Василий сын, — пускай правда окажется самой невероятной и унизительной.
В конце концов решился поговорить с Верой — то есть не просто поговорить, а кинуть ей в лицо обвинение, что она переспала с Леголасом. Петров считал, что изучил Веру достаточно для того, чтобы понять, когда она засмущается. Смущение следовало считать доказательством измены.
Набравшись решимости, Петров созвонился с бывшей и сказал, что хотел бы потолковать с Василием. Он же отец! Если мальчик будет не против, возможен вариант с папой по выходным — по крайней мере, раз в месяц. Или в полгода.
Вера не возражала. Договорились, что Петров к ней заедет — там и обсудят детали.
Он с горечью осознал, какой золотой женой могла стать бывшая. Идеальной. Особую горечь предстоящему разговору придавало то, что Петров разосрался с подругами и не испытывал желания еще раз попробовать. А с Верой — вполне возможно… если бы она не родила остроухого генетического блондина.
И вот — в назначенный день — Петров позвонил в дверь знакомой квартиры.
Открыла Вера, сразу разглядев и оценив настрой бывшего мужа, которого тоже хорошо изучила за пару совместно прожитых лет.
Но Петрова, грезившего наяву, было не остановить. Перед сварщиком витали живописные картины: как тогда еще незамужняя — с задранной кверху юбкой — Вера блаженно постанывает, а пристроившийся сзади Леголас сопит и хихикает. Не иначе, представляет, как через десять быстротекущих лет дурачина Петров замучается с определением отцовства.
И Петров шагнул за порог и открыл рот, чтобы высказать наболевшее по поводу того, чей остроухий Василий на самом деле сын. А растерявшаяся Вера ойкнула и отступила…
Революционно-космический паропанк
По низколесью садит Осенний хлесткий дождь. А я сижу в засаде — Врешь, контра, не уйдешь. Б. ПастернакСемен — на рысях, потому что задание было срочным, — въехал в усадьбу с двумя товарищами: матросиком Лехой и еще одним красноармейцем. Случившиеся поблизости приказчик и девка в сарафане пораскрывали рты, да так и остались стоять столбами.
Спешившись, красноармейцы направились прямиком к парадному входу. Быстро прошлепали по мраморным ступеням и хотели уже зайти, как навстречу из тяжелых дверей вышел и преградил дорогу престарелый дворецкий.
— Вы к Ликсандру Игнатьичу? Как прикажете доложить?
Семен отстранил его властным движением — словно старик и не возникал на пути:
— Да никак. Сами доложимся.
Дворецкий задохнулся от обиды и задрожал губами, но незваные гости, никого не спрашивая, уже поднимались по мраморным ступеням на второй этаж, где располагались барские апартаменты.
Пришельцам повезло: они застали барское семейство за утренним чаепитием.
Во главе длинного обеденного стола сидел барин: румяный человек, с тщательно подбритыми щеками и моноклем в глазу. По левую руку от него находилась дама, а по правую — миловидная девушка, вероятно, их дочка. Все они были одеты по-домашнему: в халаты или простые утренние платья. Еще в столовой находился прислуживавший за столом человек, но при виде вошедших он очень быстро исчез, словно испарился, поэтому в дальнейших событиях участия не принимал.
При виде вошедших все несказанно удивились: в частности, барин застыл с поднесенной к губам тарталеткой.
— Радонежский Александр Игнатьевич? — утвердительно промолвил Семен, не задерживаясь на пороге, а проходя к обеденному столу.
От такого вопроса барин, не успевший проглотить тарталетку, невольно поежился.
— Д-да… Извините, но чем обязан?
Семен сунул руку за пазуху и извлек оттуда помятую бумагу.
— Уполномоченный по уезду Семен Редискин. Приказом товарища Троцкого, Председателя Петросовета, ваша усадьба конфискована, а сами вы, вместе с семейством, препровождаетесь в Питер по железной дороге. А до восстановления железнодорожного сообщения временно задержаны.
— Как вы сказали? Редискин? — внезапно охрипнув, спросил барин.
— Уполномоченный по уезду.
— Саша! — испуганно и в то же время вопросительно вскрикнула супруга.
— То есть мы арестованы? — уточнил барин.
Румянец начал понемногу сходить с его лощеного лица.
— Задержаны до отправки в Питер.
Но барин, несмотря на промелькнувший на лице испуг, оказался настойчивым.
— Что значит задержаны, позвольте спросить?
Румянец снова возвратился на его щеки, только какой-то нездоровый, больше напоминающий апоплексический.
— Это значит, — уверенно ответствовал Семен, — что вы не сможете выехать отсюда без согласия трудящегося народа. Мой боец останется в усадьбе — проследить, чтобы не вздумали сбежать. На следующей неделе должны пустить поезд — отправлю вас с сопровождающими. Приказано доставить живыми и невредимыми.
— Саша! — снова вскрикнула барыня, уже с более визгливой интонацией.
— Ничего, дорогая, ничего, — пробормотал Радонежский в утешение супруги, затем обратился к уполномоченному. — Только где же мне оставаться, если имение, по вашим словам, конфисковано?
Семен не успел ответить, потому что в разговор вмешался стоящий за спиной Леха.
— А ты как думал, дядя?! — радостно вопросил он. — Мировая революция — это не мятные калачи жевать, это мировая революция, понимаешь. Пограбили, и будя — теперь все народное! Имение твое забираем в возмещение ущерба, за двести лет незаконной эксплуатации. И остальное заберем, что чужим горбом нажил. А баб обобществим ради пользы общественного дела. Пускай пролетарских детей рожают, а не каких-нибудь изнеженных эксплуататоров.
При этих словах пожилая барыня охнула и не нашлась с ответом, как бы задохнувшись от оскорбления, а молоденькая барынька покраснела и стыдливо опустила подведенные глазки.
Матросик еще много чего бы наговорил в классовом упоении, но Семен — человек более опытный и выдержанный — его одернул:
— Отставить! Революционная дисциплина.
При упоминании революционной дисциплины Леха сник, отступил за широкую начальственную спину в черной кожанке и пробормотал:
— Хорошо, дядя Сень.
Они были знакомы всего неделю — с момента назначения Семена в уезд, — но Леха уже называл начальника дядей, из уважения к его почтенному тридцатилетнему возрасту, и должности, конечно.
Семен задумался, над тем, где лучше содержать семейство Радонежских. Распоряжений на этот счет не поступало: ни из уезда, ни от Петросовета. С одной стороны, можно оставить в основном здании, но достойны ли эксплуататорские классы такой милости?
— Другие жилые здания, поскромнее, в усадьбе найдутся?
— Найдутся, — почему-то сверкнув глазами, произнес барин. — Летний домик, к примеру. Вы можете наблюдать его из окна. Мы с семьей заберем личные вещи, с вашего позволения. А центральное здание конфискованной усадьбы передаю товарищу Троцкому и возглавляемому им Петросовету, под их личную ответственность.
Семен выглянул в просторное, чисто вымытое окно. Летний домик — вдесятеро меньше основного здания — находился на территории усадьбы, причем на значительном удалении от ограды. Его расположение не могло создать серьезных проблем для охранника.
— Не возражаю. До отправки в Питер будете проживать там.
Пожилая барыня заерзала на стуле и в который раз, с покрасневшим лицом, обратилась к мужу:
— Саша! Но ведь в летнем доме неудобно, он такой маленький. Не лучше ли нам…
Барин вспыхнул лицом и хотел уже что-то сказать — явно резкое, — но его опередила дочурка. Она вскочила со стула, обняла мать за плечи и затараторила:
— Мамочка, ничего страшного! Мы прекрасно устроимся в летнем домике, там очень мило. Идем посмотрим. Ну же, мамочка…
— Хорошо, Лизанька, если ты настаиваешь… — только и смогла выговорить расстроенная мать. — Хотя мы собирались…
— Мамочка! — протестующе крикнула девушка.
Семен обернулся к намеченному для охраны красноармейцу и утвердительно бросил:
— Пусть переезжают. С собой — только личные вещи: три-четыре саквояжа, не больше. За охраняемых отвечаешь головой. На следующей неделе восстановят железнодорожное сообщение, полагаю. Если не восстановят, пришлю смену. Не пьянствовать.
С этими словами Семен и Леха покинул барскую столовую. Красноармеец, с красным бантом на груди, остался — охранять.
Будучи человеком недоверчивым и основательным, Семен не сразу покинул усадьбу, а поначалу направился в летний домик, который тщательно осмотрел и, не обнаружив ничего запрещенного, сам себе удовлетворенно кивнул. Затем прогулялся по периметру усадьбы, то есть вдоль богатой литой ограды — вероятно, гордости не одного поколения Радонежских, — после чего счел задачу выполненной.
Все это время Леха неотступно за ним следовал.
Когда Семен с Лехой садились на коней, то увидели, как оставленный красноармеец сопровождает переезжающую на меньшую жилплощадь семейку: барина, его жену и дочь, одетых уже как полагается — на выход. Несколько шедших следом дворовых несли дорогущие чемоданы с личными вещами. Красноармеец к чемоданам равнодушно не притрагивался, а держался сбоку процессии.
Запрыгнув в седло, Семен еще раз оглядел усадьбу. В окнах нижнего этажа — там, где находились подсобные помещения, — мелькали лица любопытствующих девок.
Удовлетворившись видом, Семен приложил руку к нагрудному карману, в котором хранил приказ Председателя Петросовета товарища Троцкого, и пустил лошадь в галоп. Матросик последовал за начальником.
Когда конники удалились от усадьбы версты на две или две с половиной, за спинами что-то громыхнуло: не то гром небесный, не то рукотворное.
Семен, с неприятным ощущением под ложечкой, оглянулся — как раз вовремя, чтобы оценить происходящее. Несмотря на то, что, по обычаю, усадьба располагалась на пригорочке, летний домик — построенный со стороны отъезжавших — виднелся как на ладони. Поэтому Семен прекрасно разглядел, как с домика сорвало и подбросило кверху — можно сказать, отстрелило — черепитчатую крышу. Изнутри вырвались клубы черного дыма, затем наружу вылезло нечто округлое и серебристое.
— Твою ж мать! — выматерился Леха.
Семен не матерился, хотя уже понял. Сжав до синевы губы, молча наблюдал, как из расположенной под летним домиком шахты выползает небольшая, не более чем пятиместная, ракета и тяжело устремляется в небеса.
Ракеты была обычной, какими пользуются по хозяйственным надобностям помещики средней руки, и если Семен облажался, то только по той причине, что пусковая шахта была хорошо — с прицелом на будущее — замаскирована. Такого в барских усадьбах на его памяти не водилось.
— Дядя Сень! Дядя Сень! Да что ж такое делается?! Упустим же!
Понимая, что не «упустим же», а уже упустили, Семен вытащил из деревянной кобуры маузер и прицелился в уходящий в поднебесье аппарат. Стрелять не стал, разумеется — к чему попусту переводить патроны? — а вернул оружие в кобуру и скомандовал:
— За мной! Не отставать!
И поскакал по пыльной дороге, не оборачиваясь.
***
Светят с неба три звездочки яркие, Навевают унынье и грусть. Я сегодня гуляю с дояркою — Завтра я с трактористкой пройдусь. С. ЕсенинРакета у Семена отсутствовала. В городе — уездном Совете — аппарат имелся, но устаревший и вряд ли исправный. Им практически не пользовались. Однако, зная прижимистый мужицкий характер, уполномоченный не сомневался: порыскать по крестьянским амбарам — и ракета отыщется, нужно лишь постараться. Поэтому, не раздумывая, поскакал в ближайшую деревню.
Семен скакал по пыльной дороге, яростно нахлестывая коня и не оборачиваясь. Леха, как мог, поспешал следом.
Хворобино открылось через полчаса: сонная деревушка с облупившейся церковкой. Народа не видно: горбатятся на покосе, наверное, или от вековечной крестьянской безнадеги подались на промыслы.
Конные въехали в деревню и проскакали до церковной площади. Никого — только возящийся в пыли ребенок. А ракета с Радонежскими в этот момент удаляется от Земли, а может, запутывая следы, перемещается в другую географическую точку. Где ее теперь искать — на Венере или в колумбийских джунглях, кто подскажет?! Тем не менее найти необходимо, ведь приказ дан самим товарищем Троцким, председателем Петросовета.
Рядом крутил головой Леха, в попытке сообразить, где может быть спрятана ракета. В овинах, что ли, пошарить?
— Лезь на церковь, — распорядился Семен. — Звони в колокола, собирай народ на революционную сходку.
— Это мы мигом, дядя Сень.
Леха соскочил с коня и припустил к церкви, только ленточки удалой бескозырки затрепетали по ветру.
Через несколько минут благолепную деревенскую тишину спугнули раскатистые колокольные звуки.
Понимая, что сейчас начнется, Семен прижался спиной к церковной стене, расстегнул маузерную кобуру. Рядом занял позицию спустившийся с колокольни Леха, решительный и воодушевленный.
Разбуженный колокольным призывом, начал собираться народ. Многие заявились с вилами — с покоса же, да и мало ли как обернется?! От хорошей жизни бить в колокола в неурочное время не начнут. Видя, что чужих всего двое, но с красными бантами и оружием, мужики окончательно помрачнели. Однако, молчали: ждали, когда подойдут остальные и, главное, что пришлые объявят. В толпе мелькали и бабы: простоволосые, с загорелыми шеями и обветренными лодыжками.
Народ собрался, и Семен вскинул упрямый подбородок.
— Мужики и бабы! Вам известно, что в Питере революция. Теперь по всей России устанавливаем Советскую власть — вашу, исконную. Но враг не уничтожен: он огрызается, как раненый зверь, и норовит ухватить за горло, а когда не может, пускается на подлости. Только что, согласно приказу товарища Троцкого, мы с товарищами задержали барина с семейством.
При упоминании Радонежских мужицкие ряды колыхнулись.
— Но белогвардейские выродки нас обхитрили, — продолжал Семен с истинно пролетарской искренностью. — Улетели на домашней ракете, такая промашка получилась, извините покорно. Надо бы отправиться вдогонку, но пока до уезда доберемся, пока аппарат отремонтируем, время потеряем. Улетит барин с семейством — как есть, улетит. Поэтому, мужики, у меня — то есть у Советской власти, которую я нынче представляю, — нижайшая просьба. Одолжите Советской власти летательный аппарат, коли не жалко. Взамен выдам официальную расписку, честь по чести. Вы же желаете, чтобы я Радонежских догнал?
Толпа проигнорировала последнюю фразу, зато предложение о выдаче ракеты вызвало бурю возмущения. Раздались одиночные возгласы:
— Какая ракета?!
— Откуда она в Хворобине?!
— Нетути!
Кричавшие вытягивали в направлении пришлых руки, в которых сверкали наточенными остриями вилы, серпы и топоры. Видя такое и приготавливаясь к любым неожиданностям, Семен как бы ненароком положил правую ладонь на кобуру и призывно крикнул в толпу:
— А если поискать? Советская власть для вас же старается, а вы к ней задницей оборачиваетесь?!
Его призыв не нашел ответа — крестьяне еще больше озлобились. Один из парней — в порванной рубахе и с застарелым фингалом под глазом — выбежал вперед и, уже недвусмысленно, наставил на красногвардейцев вилы.
— Ступайте отсюдова, покамест целы.
— Отдайте ракету, добром прошу. Советская власть очень в ней нуждается.
— Нету!
Церковная площадь как-то внезапно опустела. Красногвардейцы остались на ней в совершенном одиночестве, и даже ребенок не копался в пыли, как до собранной сходки. То ли мать забрала, то ли сам наигрался и уполз в хату.
— Поехали, Леха.
— Как же без ракеты, дядя Сень?..
— А что с ними, несознательными, сделаешь? Не ставить же к стенке?! Мы ради него, трудящегося народа, и воюем.
Тронулись в обратный путь. Семен с печалью думал о том, как придется возвращаться в город. Нет, не ответственности перед старшими товарищами по партии боялся уездный уполномоченный — из-за того сильно досадовал, что не смог выполнить приказа товарища Троцкого.
У околицы из-за плетня послышался детский голосок:
— Дяденьки! Дяденьки, остановитесь, пожалуйста. У меня до вас важное дело.
— А ну, Леха, тормозни.
Всадники остановились, сделав вид, что поправляют подпруги.
— Что за дело? — спросил Семен в сторону говорящего плетня.
Голосок сообщил:
— Вы же искали ракету, дяденьки? Она в кузне. То есть ракета в пусковой шахте, а вход в шахту из кузни. Дерюжку-то в углу отодвиньте и увидите…
Над плетнем приподнялась русая головенка.
Семен улыбнулся неиссякаемому детскому любопытству и произнес:
— Тикай, паренек, до дому, пока родичи не спохватились. А за подсказку спасибо.
Красноармейцы развернули лошадей и поскакали на деревенскую кузню, совсем в другом настроении. Теперь, когда забрезжила надежда, Семен пребывал в абсолютной уверенности, что догонит и вернет Радонежских в имение, тем самым исполнит распоряжение председателя Петросовета товарища Троцкого.
Кузня располагалась на другом краю деревни, у оврага.
Семен с Лехой доскакали и у самых ворот лихо осадили. Вошли, ведя лошадей, спокойные, но готовые к сопротивлению — с оружием наготове. Вряд ли в кузне обрадуются пришлым, особенно если там находится вход в пусковую шахту. При виде красноармейцев кузнец должен был волей-неволей насторожиться.