Полночь – приют одиночества
- -
- 100%
- +
– Правда? – Кейт была потрясена. – А можно спуститься вниз? Там ветра нет, и ты мне покажешь, как снимаешь слои грунта.
Элисон неохотно, но все же спрыгнула в мягкий песок и подошла к разрытому откосу, где работала.
– Я старалась копать аккуратно, чтобы не сломать чего-нибудь. Беда в том, что песок сам осыпается. Ветер и море все время разрушают берег. Даже дома падают, чуть дальше отсюда, в Ридол-Пойнт. – Она указала рукой на песок и снова опустила, не дотронувшись. – Я оставила свои инструменты у вас, в дровяном сарае.
– Вот как! А я-то думала, чья это лопата? – Кейт отбросила со лба волосы и, достав из кармана очки, стала внимательно рассматривать почву дюны. – Смотри. Видишь? Вот и вот. Состав почвы меняется. Здесь песок более клейкий. И плотнее. Там, наверное, слой глины или торфяник. Может быть, тебе больше повезет, если там покопаешь. Тогда не будет так осыпаться.
– Да. – Элисон сделала шаг вперед и осмотрела место, на которое указывала Кейт. Внезапно она вздрогнула. Головная боль вернулась с новой силой, как будто в отместку за подаренную передышку. – Сегодня слишком холодно работать. Я лучше домой пойду. – Она повернулась.
Когда они снова выбрались из ямы и оказались на открытом ветру, Кейт заметила, как девочка оглянулась на то место, где они только что стояли. Она озабоченно хмурилась, как будто увидела нечто глубоко ее взволновавшее.
Только проследив, как Элисон скрылась в лесу, и снова оказавшись в коттедже, Кейт поняла, что ничего не рассказала о собственных находках. Она прошла в кухню и с сожалением посмотрела в тарелку. Затем бросила зачерствевший бутерброд в мусорное ведро и поставила на плиту чайник. Сегодня она достаточно времени потеряла. Долой Элисон с ее римской могилой. Вечер надо посвятить холодным унылым покоям в Абердине, где юный Джордж Гордон изучал Библию, а также многое другое у ног своей няни.
Прикованная взглядом к экрану компьютера, Кейт не заметила, как в комнате стало темнеть. Пальцы застыли, плечи пыли и отяжелели, и на спине, между лопаток, появилось леденящее, болезненное ощущение. Сняв очки, она вытянула перед собой руки и с трудом подвигала пальцами. Огонь в печке погас, и в комнате стало холодно. Она заставила себя подняться и снова пройти через весь процесс разжигания, заполнения и закрывания вьюшек. Некоторое время она стояла, глядя на почерневшее стекло маленькой дверцы. Все это она проделала как будто на автопилоте, оставаясь мысленно с Кэтрин Гордон и Мей Грей и под впечатлением от их странных, сбивчивых отношений с мальчиком, вверенным их опеке, отношений, оставивших глубокий след в его душе.
Подсознательно уверовав в то, что пламя теперь должно ее обогреть, она вернулась к столу, села и начала перечитывать дневную работу.
Будь ты на веки вечные проклят богами, Марк Северий Второй, и да предстанет твое поганое тело и гнилая душа перед судом за то, что сотворил ты здесь, теперь…
Она тупо смотрела на слова. Не могла вспомнить, чтобы сама их писала. Да нет же, не писала. Они возникли в тексте внезапно, непроизвольно, в середине описания Абердина восемнадцатого столетия.
Отодвинув стул, она резко поднялась, чувствуя, как дрожат руки. Отвернувшись от экрана, прошла к печке. Открыла заслонку, опустилась на колени и вытянула руки ближе к огню, чтобы согреть. Просто эта фраза постоянно вертелась у меня в голове, думала она. Видимо, прочла где-то, слова отложились в сознании, а теперь я их напечатала. Идиотка. Бестолочь.
Помимо воли, взгляд устремлялся к ящику маленького столика. Несколько минут она боролась с желанием подойти, но, в конце концов сдавшись, поднялась, подошла и включила свет.
Достав из ящика ожерелье, она вернулась к печке, села на пол у огня и стала вертеть в руках кусок металла. Она не эксперт и не археолог, но ее знаний тоже хватает, чтобы не сомневаться в кельтском происхождении орнамента; почти наверняка серебро, а раз так, значит, вещь принадлежала человеку состоятельному, причем мужчине, а не женщине, судя по весу и размеру. Вещица не римская, что бы ни говорила Элисон. Значит, не Марк Северий ее хозяин. Был хозяином, сразу поправила она себя. Тогда чья же она? Почему похоронена в песках, на берегу залива Ридол? Британские племена, восставшие против римлян, были кельтскими. Мир кельтов, который теперь связывают в обывательском представлении только с Уэльсом, Шотландией, Ирландией и Бретанью, когда-то на самом деле охватывал всю Великобританию, всю Европу. Восточная Англия была столь же кельтской, как Гвинед или Голуэй. И лишь вторжение саксов спутало их следы в памяти народа.
Она прислонилась спиной к дивану, подтянув повыше колени и не выпуская из рук ожерелье. Вещица уже согрелась. Те места, где она терла и скребла, поблескивали в свете пламени. Она закрыла глаза. Эта часть страны, вернее, эта часть Эссекса была, по словам Элисон, во владении триновантов – племени, присоединившегося к Будикке и Ицени в борьбе против Рима. Оставив всякую надежду, обманутые римскими сюзеренами в Кольчестере, они без доли сомнения поднялись против иностранных поработителей. Может быть, это ожерелье принадлежало одному из них? Высокорожденному кельтскому лорду? Принцу? Может быть, это его гробницу хлещут теперь на берегу волны холодного зимнего моря?
А какое к нему отношение имеет Марк Северий Второй?
Стук града по оконному стеклу заставил ее поднять голову. Уже совсем стемнело. Свет лампы отражался в окне, и Кейт вдруг почувствовала, что окоченела. Она взглянула на огонь. При открытой заслонке печь скорее обычного сожрала подброшенные поленья. Осталась одна зола. Кейт встала, положила ожерелье на место, ящик заперла, затем подошла к окну и, приставив с обеих сторон лица ладони, чтобы защититься от отражения, выглянула наружу. Прикосновение стекла ко лбу было холодным. Холодным и жестким. Вечер почти совсем беспросветный. Кейт казалось, что, помимо стука дождевых капель и воя ветра, она слышит плеск морских волн, доносящийся с берега. Поежившись, она отошла на шаг и задернула шторы. И тогда, в третий раз за день, она разожгла печь.
Проснулась она посреди ночи и сразу. В спальне было холодно. Ветер усилился, и она теперь отчетливо слышала шум моря. Волны, бьющиеся о берег, шорох и стук гальки, а с другой, западной стороны коттеджа – стоны и скрип деревьев.
Она посмотрела в другой конец комнаты. Свет на лестничной площадке остался гореть с вечера – отзвуки детской боязни темноты, – и теперь ее успокаивал вид светлых полосок, очертивших прямоугольник двери. Несколько минут она лежала, глядя на эти полоски, а потом потянулась к лампе на тумбочке и зажгла свет. Подложив под спину подушку, укутавшись одеялом, с книгой в руках и нацепив очки, Кейт чувствовала себя уютно и в безопасности. Даже почти наслаждалась бушевавшей за окнами бурей.
Сильнее прежнего шквал обрушился на окно; она услышала, как задребезжало стекло, и внезапно осознала, что ощущает запах сырой земли. Приторный, насыщенный, всепроникающий, он заполнял спальню. Это был аромат сада, свежевскопанных цветочных клумб, старинного леса.
Схватив халат и нащупав ногами шлепанцы, она пошла к выходу. Распахнула дверь и выглянула на лестничную площадку. Там стоял жуткий холод и страшный сквозняк. Нахмурившись, она подошла к перилам и глянула вниз.
Входная дверь открыта настежь.
Несколько секунд она с места сдвинуться не могла. Это ветер, конечно. Должен быть ветер, но входная дверь расположена с подветренной стороны дома. Она стремглав бросилась вниз по лестнице и захлопнула дверь. Ведь она запирала ее на засов. Наверняка запирала или нет? Задвинув снова засов, она еще и на ключ заперла дверь.
В кухне и гостиной темно, но обе двери – нараспашку. Она смотрела на них и ощущала, как зарождается дурное предчувствие. А вдруг это не ветер двери пораскрывал? А вдруг грабитель?
Ну перестань, Кеннеди. Кому в голову взбредет здесь воровством заниматься? Она прошла в кухню и зажгла свет. Пусто, как и накануне. Посуда сложена в раковине, чайник на плите. Она приложила к нему ладонь, и на поверхности образовалось запотевшее пятно – еще теплый. Включив под ним газ, она повернулась и вышла в прихожую. И тут же сильнее запахло землей. Она остановилась, принюхиваясь. Входная дверь уже закрыта, и запах должен начать рассасываться, но теперь казалось, он плывет из гостиной.
Едва прикоснувшись к выключателю, она почувствовала, что в комнате кто-то есть. Во рту сразу пересохло. Она, затаив дыхание, прислушивалась, уверенная в том, что тот, другой, делает то же самое; сердце болезненно екнуло, когда она поняла, что отчетливо видна на фоне ярко освещенного холла.
Это была женщина.
Она не смогла бы объяснить, почему ей так кажется, никого на самом деле не видела, но страху почему-то не поубавилось.
– Элисон? – Голос прозвучал невероятно громко и пронзительно. – Элисон, это ты? Что ты здесь делаешь? – Она наконец нащупала выключатель, включила свет и, чувствуя, как сердце готово выскочить из грудной клетки, огляделась по сторонам. В комнате не было ни души. Окна закрыты, шторы задвинуты со вчерашнего вечера, печка мирно светится – слава Богу, хорошо растопила, до утра хватит. Но если огонь в печке есть и стекло заслонки светится, то почему тогда в комнате стоит такой мертвенный холод и откуда доносится этот странный запах?.. Закусив губу, она снова внимательно все оглядела, прежде чем собралась с духом, подошла на цыпочках к дивану и заглянула за него, потом за спинки кресел, во все углы и даже за занавески. Все в порядке.
И только в последнюю минуту ей пришла в голову мысль проверить ящик, в котором лежало ожерелье.
Лампа на столике стояла не посередине. Это она сама поставила ее с краю, так что едва не падает? Чуть тронь – и полетит. Она взялась за ручку ящика и отдернула руку. Ручка была выпачкана землей. Влажной, пропитанной дождем землей. Осторожно, двумя пальцами она выдвинула ящик. Ожерелье и керамический осколок лежали на своих местах как ни в чем ни бывало. Никто до них не дотрагивался.
Так все-таки это Элисон. Заподозрила Кейт в краже и вернулась за своими сокровищами. Вероятно, у нее есть ключ от коттеджа. Услышав, как Кейт спускается с лестницы и не выдержав нервного напряжения, убежала. Сердито покачав головой, Кейт задвинула ящик и вытерла ручку от земли. Затем, в последний раз оглядев комнату, пошла к двери.
Уже собираясь выключить свет, она внезапно поняла, что в комнате, кроме запаха сырой земли, витает еще какой-то дух. Густой, женский, мускусный. Запах духов, каким пользуются развратные женщины. Кейт иронически улыбнулась. Вероятно, даже грубые, задиристые девочки-подростки время от времени проявляют признаки взросления.
Глава 12
Итак, решение принято; жертвоприношение будет совершено на Белтен[9]. Боги наконец будут удовлетворены; право выбора жертвы отдается им; тот, кто возьмет подгоревший хлебец из корзины, умрет трижды.
Услышав это, Нион расхохотался. Он молод, силен, неуязвим. И влюблен. В жилах его течет алая кровь страсти. Кожу огнем обжигает всякий раз, когда она дотрагивается до него. Глаза алчут тела ее, даже когда она собирается уходить. Известно уже, что подгоревшая горбушка достанется одному из друидов-старейшин; одному из стариков, одному из отцов, из тех, кто с радостью отправится на свидание с богами.
В спальне нью-йоркского отеля «Хайат» было невыносимо душно. Джон Биван проснулся внезапно, истекая потом. Он со стоном поднял к лицу запястье и стал вглядываться в светящийся циферблат часов: в глазах такая резь, будто горячим песком запорошило. Четыре часа утра. Спустив ноги на ковер, он прошел через спальню к небольшой ванной комнате и стал шарить по стене в поисках выключателя. Вспыхнул ослепительно-яркий свет. Издав еще один стон, он открыл кран с холодной водой над раковиной и принялся плескать в лицо и на плечи. Вода была отнюдь не холодная. Скорее прохладная, но лучше, чем ничего.
Что его разбудило? Он вернулся в спальню и включил ночник у кровати. Тяжелые двойные шторы плотно задвинуты. Странно, как он привык к параноидальному стремлению Кейт открывать на ночь шторы. Вот теперь тоже приступом клаустрофобии страдает, когда шторы задвинуты. Приподняв одну половинку, он выглянул в окно, уверенный заранее, что звезд не увидит. Окно спальни выходило в гигантский бездонный колодец, окруженный такими же окнами; стены этого колодца уходили ввысь, к небесам, и не было им ни конца ни края. Даже днем, выворачивая шею чуть не до хруста позвонков, он не мог увидеть неба. Он на пару дюймов поднял окно. В комнату ворвался поток холодного воздуха, а вместе с ним запахи и звуки города. Внезапный автомобильный гудок, отдаленный вой полицейских сирен, всплеск неразборчивой музыкальной фразы, крик из-за одного из множества темных окон напротив. И запахи. Усиленные холодным воздухом, густые, пряные, тошнотворные запахи тысяч кухонь, в которых жарились бифштексы, картошка и бюргеры, варились бобы, тушился лук. И это в четыре часа утра, Господи помилуй! Опустив окно, он снова со стоном сел на кровать. Вчерашняя вечеринка в Артистическом кафе длилась до десяти. Затем они с Дереком отправились на Сорок четвертую улицу, где должны были встретиться с другими писателями. После этого он почти ничего не помнит. Ездили на площадь Мира, потом еще куда-то и все время пили, беседовали на философские темы, постепенно ударяясь в сентиментальность, сочиняли выспренние строки, записывали их на бумажных салфетках, и тут же теряли, и к утру, конечно, все равно бы забыли, что к чему. Он смущенно усмехнулся, даже вспоминать неловко. А ведь завтра все повторится сначала. Беседа с группой творческой писательской молодежи, раздача автографов у Риццуоли, обед… с кем? Он пожал плечами. Какая разница? Явится кто-нибудь из свиты Дерека, потаскает его за собой, поучит уму-разуму, проследит, чтобы одет был как следует, причесан волосок к волоску, представит кому надо. Он будет напряжен, серьезен и озабочен тем, чтобы не потерять в Нью-Йорке измученного писателя.
С возгласом отвращения Джон повалился спиной на кровать и подложил руки под голову. Теперь уже не заснуть. Он взял в руки пульт управления и включил телевизор. Но через несколько секунд снова выключил. Это уже крайности.
Вся беда в том, что он скучал по Кейт. Тосковал по ней ужасно и бесконечно мучился от чувства вины, что плохо с ней поступил. От этой мысли он приходил в отчаяние и ругал себя последними словами. Ревнивый, ненадежный, несправедливый дурак. Он беспощадно перечислял свои недостатки. Но зато теперь американский контракт у него, считай, уже в кармане, и он сможет ей потихоньку начать выплачивать долг. Он снова взглянул на часы, лениво подсчитывая, который час теперь в Англии. Девять? Десять? В любом случае, утро. Он придвинул к себе телефонный аппарат и начал набирать номер Билла. Надо так или иначе узнать у него номер телефона Кейт. Он должен поговорить с ней. Плохо ему без нее.
Глава 13
Начинался отлив, но ветер упорно катил волны к северо-восточным берегам Англии. Морская вода залила Ридол-Бей весь, едва не затопив низкие островки – прибежище множества птиц. Смыла огромную часть холма, шесть метров длиной, вверх по берегу близ Ребнес, и снесла два дуба, до последней минуты отчаянно цеплявшихся за самый краешек того места, где когда-то стоял лес. Накатив на берег, вода заполнила карьер у дюны, растревожила почву и принялась подмывать место раскопок.
Два тела лежали одно на другом; мужчина – лицом вниз, прижавшись щекой к сочащейся влагой глине и склонив голову к плечу. Гаррот[10] глубоко впился в черное высохшее нечто, бывшее некогда его кожей. Он был обнажен, если не считать полоски темной коры дерева, обвязанной вокруг руки. То была кора ясеня – дерева, которое он почитал своим талисманом, в честь которого был назван – Нион.
Женщина лежала поперек его тела, сгорбившись, изогнувшись во время предсмертной агонии. Одежда ее странным образом не пострадала. В двух-трех местах можно было даже различить цвет ткани, хотя и потемневшей в результате химических процессов, вызванных глиной, солью и разложением. А также от крови. Одна рука женщины до сих пор сжимала рукоять короткого меча. Лезвие застряло между девятым и десятым грудными позвонками.
Глава 14
На следующее утро, составляя после завтрака посуду в раковину, Кейт случайно взглянула в окно и увидела выходившую из леса Элисон. На плече у нее был фосфорически зеленого цвета рюкзак, а в руках большой красный магнитофон. Измученная и разгневанная беспокойной ночью, Кейт ждала, что девочка подойдет к коттеджу, но та свернула с дорожки и направилась прямиком к дровяному сараю.
Вытерев руки, Кейт вышла на улицу. Ночная буря миновала, и день стоял яркий, свежий, лишь легкий ветерок долетал с юга.
– С добрым утром, – поздоровалась Кейт, остановившись за спиной Элисон, ковырявшейся в сарае.
Девочка вздрогнула и повернулась с лопатой в руке.
– Привет. – Она явно не слишком обрадовалась, увидев Кейт.
– Я думала, ты зайдешь повидаться, – сказала Кейт.
Элисон пожала плечами.
– И не собиралась.
– Ну что ж, ты весьма откровенна. Но, может быть, все-таки объяснишь сначала, что происходило ночью?
Заснуть после всех мытарств было непросто. Даже зная, что дверь на запоре и свет горит по всему дому, Кейт удалось задремать лишь за час до рассвета, и все равно сон был неглубокий и тревожный.
– Этой ночью? – Элисон снова повернулась к сараю и достала оттуда совок и метелку.
– Это ведь ты приходила в коттедж? – Кейт наконец удалось привлечь к себе внимание девочки.
– Я? И не думала. Зачем мне это надо?
Кейт нахмурилась. В широко распахнутых глаза Элисон застыло искреннее удивление.
– Кто-то приходил все же. И внутрь забрался. Около трех часов ночи. Вероятно, ключи от коттеджа есть.
– Странно. – Элисон покачала головой. – Украли что-нибудь?
– Нет.
– А почему вы на меня подумали? Я не вор.
– Я знаю. – Кейт рассмеялась, пытаясь как-то развеять напряженную обстановку. Но смех прозвучал довольно натужно, выдавая внезапно зародившиеся дурные предчувствия. – Скажи мне правду, прошу тебя. Потому что, если не ты была ночью, мне нужно знать кто.
– Может быть, Грег? У него наверняка еще один ключ есть.
– Нет, это была женщина. И руки у нее были в земле. Вот я и подумала, что ты опять взялась за раскопки.
– В три часа ночи? – Элисон метнула в нее уничтожающий взгляд. – Если это был грабитель, сообщите в полицию. У нас до сих пор тут воровства не было. – Смысл сказанного вполне ясен – от тебя, мол, одни неприятности. – Позвоните лучше папе.
– Да, вероятно, так и сделаю. – Кейт задумчиво сдвинула брови. – А пожалуй, даже зайду, все равно машина нужна. В Кольчестер сегодня поеду.
Идея родилась спонтанно, еще минуту назад и в мыслях не было. Но теперь она точно знала, что должна снова пойти в музей. Мысль казалась такой очевидной, сформировавшейся, как будто она все решила заранее.
– Его теперь нет дома. Он уехал в Ипсвич на целый день.
– А-а-а. – Кейт почувствовала разочарование. С тех самых пор, как проснулась ночью, Кейт мысленно представляла себе доброе, спокойное лицо Роджера Линдси. Он бы наверняка знал, что делать. – Ты уверена, что одна тут управишься? – спросила она Элисон, которая в это время, проявляя чудеса ловкости, пыталась одновременно удержать инструменты и красный «негритянский мозгодробитель».
– Конечно. Я всегда сюда в одиночку приходила. – Это было сказано твердым, задиристым тоном, не соответствовавшим мгновенной неуверенности, промелькнувшей во взгляде.
Посетителей в музее, когда Кейт шла по залу бронзового и железного веков к лестнице, было сравнительно немного. Слева доносился текст видеозаписи, не привлекавший слушателей. Кто-то нажал кнопку для порядка и ушел, и теперь звук тоскливым эхом разносился по пустынной галерее.
Марк Северий Второй невидящим взглядом каменных глаз осматривал стеклянные стенды вокруг себя. Лицо у него было вполне типичное – красивое, классически правильное, обрамленное, по моде тех времен, завитками волос. Было ли в нем сходство с оригиналом или статую купил в мастерской скульптора его почитатель или потомок – сын, например, – и поставил в память о нем рядом с гробницей? Кейт долго стояла перед статуей, пытаясь проникнуть в глубь каменного взгляда. Затем осторожно, понимая, что нарушает музейные правила, подняла руку и провела по лицу, по искалеченному носу, по скулам, подбородку, плечам.
Рядом стоял стеклянный стенд с останками, извлеченными из гробницы. Кейт смотрела на них, не веря глазам своим. Она никак не ожидала увидеть кости.
«В гробнице, редкой для того периода, раскопанной на участке Б4, третий могильный холм в Стэнвее, были обнаружены останки Марка Северия Второго и его жены, Августы Досточтимой. Оставшись в живых после нападения Будикки на Кольчестер в 60 году от РХ, Марк Северий возглавил работы по восстановлению города. В гробнице были также обнаружены символы его власти, драгоценности и небольшие предметы захоронения».
Кейт смотрела сквозь стекло. Кости лежали кучками в пластиковой копии гробницы. Оба скелета были неполными. Значит, они умерли вместе, Марк Северий и его жена? Она нагнулась ближе к стеклу, чтобы лучше рассмотреть лежавшие там драгоценности. Два золотых кольца, ожерелье из сапфира и янтаря, две броши – серебряная и эмалевая, – несколько шпилек. Ее, вероятно. А ему принадлежали тяжелый перстень с печаткой, помещенный под лупу, чтобы можно было разглядеть гравировку: вставшую на дыбы лошадь. И его же, скорее всего, была большая серебряная пряжка со сложным рисунком и длинной чеканной булавкой. На информационной карточке в дальнем углу стенда Кейт прочла: «Экспонат № 4: фигурная пряжка чистого серебра, кельтского происхождения. Вероятная дата изготовления – первый век до РХ. Редкая для римского захоронения находка». Так как же к Марку Северию, римскому легионеру, попала кельтская пряжка для плаща? Купил? Захватил как трофей? Получил в подарок?
Выйдя, в конце концов, из музея, Кейт отправилась в центр города. Закупив свежих продуктов, пару пленок для фотоаппарата, фонарь с двумя дополнительными батарейками, выпив стакан вина и съев большую порцию феттучини с салатом в винном баре недалеко от Хайстрит, она внезапно купила то, что не собиралась, – пузырек с жидкостью для чистки серебряных изделий. Сверкающее серебро пряжки в стеклянном стенде навело ее на эту мысль. Тоже ведь когда-то была куском ржавого, непонятного металла. Вероятно, нельзя самой чистить ожерелье. Надо бы отдать музейным специалистам-реставраторам, но она тоже постарается действовать как можно более аккуратно, осторожно. Очень ей хотелось попробовать добиться того же эффекта, того же мягкого свечения. Ожерелье лежало в машине. Не хотела оставлять в коттедже и давать Элисон повод целый день его искать. Теперь ей вдруг захотелось скорее вернуться и проверить, на месте ли оно.
Она шла к машине по улице города, залитого лучами холодного, зимнего солнца. Чтобы добраться до многоэтажной стоянки, нужно было пройти мимо театра и сохранившейся доселе римской Триумфальной арки. Любуясь римской постройкой, нагруженная покупками, Кейт шла по пешеходному мостику через двухполосное шоссе, похожее на шрам, – главную проезжую часть города.
Дорога по пути к ридольской усадьбе оказалась опасно скользкой. Дважды машина сползала с обочины, в тех же местах, где утром прошла более или менее благополучно. Вероятно, колею разбили другие машины. Может быть, надеялась Кейт, это значит, что Линдси передумали и вернулись домой пораньше? Но, пока она ставила машину в сарай, перекладывала ожерелье из запертого «бардачка» в заплечную сумку, доставала и раскладывала покупки и меняла туфли на сапоги, никаких признаков присутствия Линдси не обнаружилось.
Полмили до коттеджа по грязной дороге она шла довольно долго. Несколько раз останавливалась, чтобы переложить тяжелые сумки из одной руки в другую и отдохнуть. В косых солнечных лучах лес казался прекрасным. Обнаженные, без листвы, деревья походили на изящных стройных танцовщиков, размахивавших на ветру длинными руками, под ногами там и сям неожиданно показывали головки цветы; увядшая крапива, зимний гелиотроп и вероника, случайные букетики подснежников, стянутых в тугие бутоны. Острый аромат сосны, сырой травы и смолы вызывал восторг. И совсем не походил, как внезапно поняла Кейт, на запах земли, возникший в коттедже ночью.
Подойдя к дому, она с облегчением убедилась, что дверь заперта. Войдя внутрь, положила покупки на кухонный стол и прошлась по дому, внимательно все осматривая. Ничего не тронуто. Даже пучок волос, который она, к собственному стыду, бросила на комод, так и остался там лежать. Никто не приходил. Чем больше она об этом думала, тем очевидней для нее становилось, что в ночном вторжении каким-то образом повинна Элисон. Кому еще приходить? Извинившись мысленно перед юной соседкой по дюне в том, что вновь заподозрила ее во вторжении, Кейт положила ожерелье на место, в ящик. Только тогда, успокоившись настолько, что начала весело насвистывать, она разгрузила сумки и поставила на плиту чайник.