Полночь – приют одиночества

Глава 8

Некоторое время Кейт лежала, уставившись в низкий потолок и пытаясь понять, где она находится. Сон был реальный, тревожный. Свернувшись под одеялом в тугой клубочек, она пыталась восстановить сон, сообразить, что в нем было такого пугающего, но детали уже ускользали из памяти, и в конце концов, с некоторым облегчением, она отказалась от попыток и села в постели, разглядывая незнакомую комнату. Было очень холодно. Рассеянный сероватый свет – такого ей никогда не приходилось видеть – просачивался сквозь незанавешенные оконные стекла. Жутковатый, мерцающий. Завернувшись в одеяло, она подошла к выходящему на восток окну и выглянула наружу. Море было грифельно-черное, посеребренное туманом, а над ним низко висело солнце – темно-малиновый шар – не отражаясь в воде и не давая света. Мрачная, безрадостная, безнадежная картина. Кейт передернула плечами и отвернулась от окна. Подобрав одежду, она, чувствуя, что ноги совсем заледенели, сбежала вниз по лестнице и заглянула в гостиную. Там шторы на окнах были по-прежнему задернуты. Раздвинув их, она открыла печную заслонку и, заглянув внутрь, совсем расстроилась. Ни огня, ни тепла. Даже железо остыло.

– Проклятье! – Она смотрела на единственное полено, едва тронутое вчерашним газетным костром. Чтобы теперь его разжечь, нужна растопка – щепки, побольше газет…

Так, значит, и горячей воды не будет. Дрожа всем телом, она отказалась от мысли помыться и натянула джинсы. Пара шерстяных носков, толстый свитер, и вот она готова к очередному походу за дровами.

Снаружи холод пробирал до костей. При свете дня оказалось, что дом окружен небольшим садом – площадка нестриженого газона и пара маленьких голых цветочных клумб; за ним, в холодном свете раннего утра, расстилался участок, заросший травой, более густой, кустистой, спутанной; затем, внезапно обрываясь, он переходил в песчаные дюны и каменистый берег моря.

Выйдя на крыльцо, она краем глаза уловила какое-то движение за углом, замерла и с удивлением обнаружила, что сердце снова забилось чаще обычного. Ночные страхи вернулись, безмолвие и необитаемость леса тревожили. Заставив себя спуститься с крыльца и оглядеться, она, к собственному облегчению, поняла, что испугал ее всего-навсего кролик. Нет, три кролика. Увидев ее, они застыли столбиками, вытянув вверх уши, округлив от ужаса глаза, и, сорвавшись с места, бросились к деревьям. Она улыбнулась, развеселившись, но нимало не устыдилась собственных страхов. Нужно, просто необходимо взять себя в руки.

У входа в сарай она остановилась. На пороге лежала лопата. Она нагнулась и подняла ее. Края штыка были облеплены комьями влажного песка. Кто-то совсем недавно пользовался лопатой, во всяком случае после того, как она побывала здесь ночью. Она прошлась взглядом по полоске леса, но там было тихо и пустынно. Даже кролики убежали. Пожав плечами, она набрала охапку дров и на этот раз заметила аккуратно сложенную в углу кучку для растопки. Напихала полные карманы щепок и коры – с этим растопить печку будет куда проще.

Горячий кофе и весело пляшущие язычки пламени в печке настроение заметно подняли. К тому же в шкафу в ванной она нашла электрический водонагреватель – замена на случай необходимости более изысканному, но гораздо менее надежному печному источнику горячей воды. Она съела миску кукурузных хлопьев с молоком и всерьез приступила к распаковке.

Поглядывая время от времени в окно, она замечала, что день постепенно проясняется. Туман рассеивается, солнце набирает силу. К тому моменту, когда она опустошила коробки, сумки и сложила их в нежилую спальню, сверкающее синевой море в точности совпадало по цвету с небом.

Отвернувшись от незанавешенного окна, она наткнулась взглядом на груду холстов, сложенных за дверью; вчера она их не заметила. Они стояли, натянутые на подрамники, лицом к стене, спрятавшись в густой тени. Она с любопытством повернула один к себе. Это был морской пейзаж, написанный в необычной, сюрреалистической, жутковатой манере – такое море может только в ночном кошмаре привидеться. Поджав губы и сдвинув брови, она повернула второй подрамник. На нем оказался тот же пейзаж, как, впрочем, и на третьем и на четвертом. На следующих двух был изображен коттедж; на первом – игрушечный, похожий на коробку шоколадных конфет домик, охваченный пламенем пожара; на втором – тот же дом, как если бы он стоял на дне того самого кошмарного моря. Она долго рассматривала последний и, вздрогнув, поставила его на место, лицом к стене. Все эти картины написаны были одной и той же рукой, рукой несомненно мощной, талантливой, но они ей не понравились. Жестокие, какие-то вывернутые наизнанку.

Закрыв за собой дверь и не в силах унять дрожь, она сбежала вниз по ступенькам и вернулась в залитую солнцем гостиную, где на столе, аккуратно сложенные, дожидались ее книги и бумаги. Усилием воли выкинув из головы только что увиденные картины, она задумчиво смотрела на стол.

Книга была уже готова полностью у нее в воображении, осталось только написать, и она должна была стать лучше «Джейн». Кейт улыбнулась, придвинула к себе клавиатуру компьютера и включила процессор.

Стук в дверь двумя часами позже заставил ее вздрогнуть от неожиданности. Она начисто забыла о Билле.

– Привет! – Он улыбнулся и прошел за ней в гостиную. – Как поживаешь? Обедать пойдем?

Она смотрела на него, но при этом была далеко в своих мыслях, не желая терять настрой, вся в нетерпении продолжить работу.

Билл внимательно наблюдал за ней.

– Один – ноль в их пользу, – тихо произнес он. – Ты даже не слышишь, что я говорю. Я помешал. Расстроил связь писателя и музы.

– О, Билл, прости. Но я все слышала. – Кейт заставила себя встряхнуться и вернулась к реальности. – К черту музу; она может вполне подождать пару часов. Кстати, идея превосходная, пообедаю с удовольствием.

Она радовалась прогулке по лесу, с любопытством смотрела по сторонам, отмечая про себя, как свеж воздух, как мягка и податлива песчаная дорога, как таинственно перешептываются пахучие сосны, по-зимнему сонный дуб и березы, одетые в яркие новые сережки; она шагала рядом с Биллом, засунув руки в карманы, отбросив мысли о прошлом отца поэта, безумного Джека Байрона, и повествовала о своих вчерашних приключениях.

– Очень похоже на Грега, должен сказать, – не объяснить, как печь растопить и где дрова взять, – сказал Билл, покачав головой. – С ним тут одна загвоздка, он раздосадован тем, что пришлось пожертвовать для тебя домом. – Он отшвырнул ногой подгнившую ветку, перегородившую путь.

– Я не знала, что он тут жил.

– Да. Грег прекрасный художник. Он бросил университет шесть лет назад, так и не получив искусствоведческого диплома, вернулся сюда, домой, и более или менее прижился. Это случилось перед тем, как Роджер ушел на пенсию – не знаю, слышала ты или нет, у него рак. – Он немного помолчал. – Так или иначе, Линдси баловали Грега немилосердно, другого слова не подберешь, Роджер даже давал ему некоторое пособие, но, когда ему самому пришлось бросить работу, стал намекать, и достаточно откровенно, что пора бы сыночку поднять свою задницу и поискать работу, помочь семье. Но, судя по всему, у Грега в одно ухо входило, в другое выходило. Он убежден, что талант дается свыше и весь мир обязан содержать его, чтобы он мог свой талант лелеять. Бедняжка Диана, не представляю, как она справляется. Идея сдать дом едва ли пришлась по душе старику Леонардо[3], как ты легко можешь себе представить. Он наверняка брыкался изо всех сил. Так что не принимай его враждебность на свой счет. Но и не рассчитывай, что он явится на поклон с букетом цветов.

Кейт нахмурилась.

– Надо было раньше все это рассказать.

– А зачем? Разве это изменило бы твои намерения?

– Нет. Но это многое объясняет. – Она помолчала. – Я нашла в спальне картины. Он, вероятно, забыл их.

– Сомневаюсь. Наверняка оставил намеренно. То есть хотел, чтобы ты их увидела. – Билл взглянул на нее. – Мрачноватая живопись, на мой взгляд.

Она кивнула.

– Мне не понравилось. Там на одной картине коттедж изображен под водой. Это… – она пыталась подобрать верное определение, – все как-то болезненно, удручает…

– Не обращай внимания. Мы попросим Диану забрать их.

– А не стыдно капризничать?

– Нисколько. Не забывай, что ты такой же художник, как и он. Даже лучше, ибо более дисциплинированный. И тебе на роду написано быть столь же щепетильной и впечатлительной. – Он усмехнулся. – Чувствуешь себя щепетильной и впечатлительной?

– Нисколько. Скорее изголодавшейся.

– Прекрасно. В таком случае давай отыщем твою машину и отправимся питаться.

В усадьбе никого не было. Бросив беглый взгляд в окна, дабы убедиться в отсутствии обитателей, они направились к амбару. Машина Кейт стояла там, аккуратно припаркованная к старенькому «вольво».

– Машина Дианы, – объяснил Билл. – Далеко они уехать не могли все вместе на своем дьявольском «Лендровере», если только не намерены зубы порастерять.

К тому времени, когда они добрались наконец до бетонного шоссе, Кейт стала подумывать, что Билл прав, при таких дорогах, пожалуй, придется ради своей машины пожертвовать несколькими зубами и, как только поступит следующий аванс, прикупить старенькую развалину с двумя ведущими мостами на то время, что она собирается здесь провести.

Они заказали жаркое в «Черном лебеде», очаровательной длинной низкой харчевне, с выкрашенными розовой краской стенами, в полутора-двух милях от лесной дороги, и уютно устроились поблизости от огромного дровяного камина, в котором, нежно потрескивая, тлело полено, распространяя острый, пряный яблочный дух. Если не считать улыбчивой розовощекой девушки за стойкой, они были там единственными посетителями.

– Ну как, думаешь, понравится тебе в Ридоле? – Билл уселся на стул с высокой спинкой и, протянув ноги к огню, глубоко и удовлетворенно вздохнул. Поднес кружку к губам и с удовольствием отпил большой глоток.

Кейт кивнула.

– Здесь прекрасно работается.

– Одиночество тебя не пугает?

Она покачала головой.

– Должна признаться, вчера было чересчур тихо. Только море. Но я привыкну. Для работы лучшего не придумаешь. – Приподняв свой стакан – она заказала виски с водой, – Кейт задумчиво посмотрела на Билла. В толстом свитере ручной вязки, в сорочке с распахнутым воротом он отдаленно напоминал ей длинношерстную овчарку. – Ты с Джоном разговаривал, перед тем как он уехал?

Он взглянул на нее поверх кружки.

– Однажды. Он позвонил мне и спросил, не знаю ли я, куда ты собралась.

– И ты сказал? – Она отвернулась, чтобы он не заметил по глазам, насколько ей хочется услышать в ответ на свой вопрос: «Да».

– Нет. – Наступила напряженная пауза, пока он потягивал пиво. – Мы поболтали на разные темы, имеющие отношение к мужскому шовинизму – с его стороны – и о неуместном рыцарстве – с моей, а также о профессиональной ревности – общей, – и тогда я сказал ему, чтобы он проваливал в Америку и оставил тебя в покое. Я был не прав?

– Прав. – Это слово прозвучало не слишком уверенно.

Она вспоминала их последнюю встречу. Джон уже собирался ехать в аэропорт. Такси ожидало у дверей, чемоданы были собраны, а она, не желая прощаться, опасаясь, что решимость ее дрогнет, если увидит его еще раз, вернулась в квартиру, предполагая, что он уже уехал. Первый порыв – повернуться и убежать, но он уже заметил ее, и потом они, в конце концов, оба взрослые люди. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, затем она с улыбкой потянулась к нему и чмокнула в щеку.

– Береги себя. Развлекайся. Желаю успеха. – Поначалу она думала, что он отвернется, не сказав ни слова в ответ, но он все же улыбнулся, несколько растерянно.

– Ты тоже береги себя, Кейт, любимая моя. Не слишком увлекайся стариком Джорджем, не забывай о себе.

Оба чувствовали себя натянуто, неловко, у обоих кошки скребли на душе. Вот как это все было. Подхватив чемоданы, он вышел к такси и сел, не сказав больше ни слова и не оглянувшись. Она так и не узнала, что глаза у него были полны слез.

– Моя бабушка была ирландкой, – сказал Билл, прервав сочувственное молчание. – И была до отказа напичкана поучительными афоризмами. Больше всего любила такой: «Чему быть – того не миновать». Мне кажется, он очень подходит в данном случае.

Кейт рассмеялась.

– Ты прав. Нам необходимо побыть врозь некоторое время. – В этот момент официантка принесла ножи и вилки, обернутые белоснежными салфетками, огромный сосуд с манговой приправой и большие солонку и перечницу в виде пары поношенных сапог. – Но если он снова позвонит, ты все-таки объясни ему, где я обитаю. – Она встретилась взглядом с Биллом, и оба с облегчением улыбнулись.

– А у тебя есть женщина, Билл? – Желая поменять тему разговора, она вовсе не собиралась допустить такую бестактность, но он не уклонился от ответа.

– В настоящий момент только тетушка Биб[4] – богиня, на которую я гну спину. Когда-то была одна, но тоже сбежала. – Он замолчал, погрузившись в воспоминания, и отпил еще один большой глоток из пивной кружки. – Надеюсь, ты не предлагаешь себя. Предложение, конечно, весьма соблазнительное, и я был бы польщен, но мне кажется, для нас обоих это было бы нехорошо.

– Я ничего не предлагаю. Просто мне необходим друг. Кто-нибудь, кто время от времени погулял бы со мной по лесу и отвел бы в кафе поесть кари[5].

– Заметано. Но, увы, не сразу. У меня очень насыщенная программа вплоть до Рождества.

Она сама удивилась, как глубоко расстроили ее эти слова. Знала, что он должен вернуться в Лондон, и все же рассчитывала на него в следующие выходные.

– Хочешь еще виски? – Он внимательно все это время наблюдал за ней и успел заметить промелькнувшую в глазах тоску.

Она кивнула и протянула стакан.

– Тогда выпьем за лорда Байрона. К тому времени, когда мы снова с тобой встретимся, я надеюсь, он уже будет размером в несколько глав.

Оставив Билла на станции в Кольчестере, она решила осмотреть город, самый крупный центр из ближайших к ней на последующие несколько месяцев. В книге Певзнера, которую она просматривала в Лондонской библиотеке, этот городок был описан с любовью, но теперь красно-кирпичные универсамы шестидесятых годов заметно вытеснялись постройками восьмидесятых, из стекла и бетона, на месте которых, по всей видимости, и красовалась когда-то большая часть того, о чем писал Певзнер. Огорчившись этому обстоятельству, она решила все-таки осмотреть музей в замке.

Когда она пересекла мост и вошла в высокие двери, за которыми располагались билетные кассы, на массивное приземистое здание замка уже ложились предвечерние тени. Помещение было безлюдно и казалось загадочным. Издалека неодушевленным драматическим голосом вещало видеоустройство – звуковой эффект и назойливость повествования казались совершенно неуместными в этом замке, где под низким потолком размещались стеклянные витринные стойки. Она не торопясь обходила зал первого этажа, разглядывая экспонаты, представляющие бронзовый и железный века, постепенно приближаясь к источнику звука.

Несколько минут она смотрела видеоролик, повествовавший о римлянах в Кольчестере, затем повернулась и стала медленным шагом подниматься по лестнице. На втором этаже размещалась экспозиция времен Римской империи: фигуры в человеческий рост, красочные и гораздо крупнее, чем на панорамной стенной росписи, и снова видеолекция, на этот раз о походе Будикки и разграблении города.

Бедная Будикка. Кейт медленно бродила по залу, разглядывая экспонаты, восстанавливавшие поэтапно ее жизнь: жена Просутага, дети, политическая канва Британии первого века; смерть мужа, надругательство над дочерьми, собственные унижения – порка римлянами – последнее оскорбление, нанесенное после долгих лет тяжелого, беспокойного существования в оккупированной иностранцами стране, и последующее восстание, едва не изгнавшее римских оккупантов из Британии. Какой материал для романа! Кейт внезапно осознала, что с возрастающим интересом прислушивается к видеолекции. Когда с Джорджем Байроном будет покончено, можно написать потрясающий биографический роман… Пожар в Кольчестере, сосредоточение войск Будикки по всему Эссексу и Хирфордширу на пути к Лондону и последние часы перед самоубийством, когда она поняла, что все усилия напрасны. И всему этому центром был Кольчестер, полыхавший так неистово, что почти два тысячелетия спустя в основании города отчетливо просматривался слой черной смерти.

Она дважды просмотрела запись, одна в затемненной кабине, – перед глазами проплывали гигантские очертания воинов, в ушах звенели их крики и вопли; затем она встала и вышла из кабины, глубоко убежденная в наличии склепов под зданием замка, единственных, по всей видимости, останков крепости Клавдия, крепости, спаленной Будиккой до основания вместе с населявшими ее горожанами.

Возникшие ощущения были ей знакомы: в груди теснение, кости ноют, дыхание спирает от возбуждения, от переполненности идеями. Она мысленно чертыхнулась. Такое чувство появлялось и раньше, сразу после того, как она закончила работу над «Джейн». Родившись теперь, в самом начале работы над «Властителем тьмы», оно обрекало ее на месяцы, если не годы, страданий от глубоко упрятанного, подавляемого страха перед крушением надежд, в случае, если кому-нибудь взбредет в голову перехватить идею, или она придется не по вкусу издателю, или начнет прорастать во сне корнями, развиваться и забивать работу текущую.

Покачивая головой, как будто желая отринуть навязчивые мысли, она шла мимо экспонатов. Как может женщина, любая женщина, – как бы унижена и оскорблена она ни была – жаждать крови других женщин, детей, младенцев? Что же это был за человек, эта далекая королева, приносившая в жертву своим богам человеческие жизни, перед тем как отправиться на поле битвы?

Она резко остановилась. Перед ней оказалась статуя римлянина, и взгляд наткнулся на надпись. Сдвинув брови, она прочла: «МАРК СЕВЕРИЙ ВТОРОЙ, один из немногих, оставшихся, по свидетельствам, в живых после бойни, устроенной Будиккой. Участвовал в восстановлении Кольчестера после его разграбления в 60 году от РХ и умер в расцвете лет и славы. Был похоронен рядом со своей женой Августиной в 72 году от РХ. Могилы их были раскопаны в 1986 году. См. стенд 14».

Так вот он, бывший хозяин Ридола. Она с напряженным интересом смотрела в лицо Марка: патрицианский нос слегка отбит, гордая воинская стать, тщательно вылепленные скульптором ниспадающие складки тоги. Что это был за человек, думала Кейт. Один из немногих, переживших погром и взявших в руки концы разорванной нити, чтобы воссоединить их. Она почувствовала новый прилив возбуждения. Видел ли он Будикку? Не мог ли он описать воинственную правительницу Ицени[6], ее пышную рыжую копну волос, крупное тело, боевые доспехи и колесницу?

Она вздрогнула от неожиданности, когда равнодушный металлический голос, разносясь эхом по замку, оповестил, что музей закрывается, и одарила Марка последним прощальным взглядом. Но сожаления в этом взгляде не было. У нее возникло отчетливое убеждение, что она придет сюда еще не раз, чтобы встретиться вновь.

Глава 9

Младший сын покойного короля был на голову выше своих братьев и самым любимым. Тяга к знаниям, превосходная память, острый ум с раннего детства предназначили его к учению и лидерству. Духовные наставники прочили ему могущество. Королевская кровь определила судьбу. Вот почему к нему перешли земли и власть, почему держали его советником римские наместники в Камелодуне[7], хотя братья руководили на западе восстанием. Он носил римское платье, говорил на их языке, овладел их науками и следовал их образу жизни. Даже влюбился в одну из их женщин. Но он ненавидел их и выжидал своего часа.

Он мрачнел как туча при виде ненавистных сюзеренов, возводящих свой храм в самом сердце Камелодуна, храм Клавдия, храм человека, провозгласившего себя Богом. Но он держал свое мнение при себе. Придет время – и настанет день, тот день, когда римляне будут изгнаны с земли его предков. И когда этот день настанет, он убьет мужа Клавдии и заберет ее к себе в дом. Но до тех пор он останется дипломатом, и оружием его будет улыбка.