По эту сторону истории. В защиту другой историографии

Часовое время

Если пример календарного исчисления особенно хорошо показывает, как культурные условия влияют на организацию времени, то часовое время наглядно иллюстрирует, как технические инновации влияют на культуру. Часовое время, в его специфически западноевропейском варианте, характеризуется делением времени на интервалы. Часто используемая метафора говорит о том, что время течет. Однако в случае с европейским часовым временем такой образ неверен. Скорее, время ритмизируется часами, даже дробится, со своими специфическими последствиям.

В качестве примера можно привести так называемые колесные часы с гирей и зубчатым механизмом, сыгравшие столь важную роль в развитии чувства времени в Европе, а затем и в остальном мире170. Хотя это не самая древняя из известных форм часов, «ходики» заметно повлияли на развитие часового времени. Прежде всего, они совершают движение в пространстве, преодолевая определенное расстояние за счет вращения, чтобы таким образом сделать время видимым и измеримым. Это движение приводится в движение гирей, а зубчатый механизм в заданном ритме тормозит и отпускает зубчатую передачу, чтобы она не стала жертвой гравитации и ускорения. Таким образом, колесные часы измеряют время не как нечто текучее, а деля его на равномерные интервалы. Время в часах предстает не регулярным потоком, а ритмом скачков и остановок171.

Такт этого интервала делает время осязаемым и контролируемым, а значит, захватывает своим ритмом и подчиняет пользователей часов. Эта ритмизация достигается не только часами, но и календарями, в которых совершаются более крупные скачки – от одного дня к другому (и тем самым от одной даты к другой), от одной недели к другой, от одного месяца или одного года к другому. Раз за разом определенный период резко прерывается и перескакивает – буквально из секунды в секунду – в другой временно́й отрезок. Так что если колесные часы были созданы для поочередного торможения и высвобождения силы, а календари – для упорядочения бесконечности времени, то эта манипуляция неминуемо приводит к разделению на множество равномерных частиц. Это обстоятельство позволяет измерять, планировать, контролировать, сравнивать и оценивать время – но все это также и благодаря времени.

Удивительно, но изобретение колесных часов-ходиков, важное не только для истории времени и представлений о времени, но и для истории Европы в целом, до сих пор остается в тени – и, скорее всего, там и останется. Между тем не стоит недооценивать их значимость, поскольку на момент появления в XIII веке эти часы были попросту лучшим и самым точным механизмом для измерения времени. В отличие от солнечных, водяных или песочных часов, их ход был намного более равномерным и надежным, они практически не зависели от внешних обстоятельств (чего нельзя сказать о солнечных часах, например) и были весьма просты в эксплуатации. Сугубо технические аргументы сами по себе еще не могут в полной мере объяснить, почему эти часы так важны. Создание колесных часов означало, что время можно измерять все более точно и во все более мелких единицах; что отныне возможно постоянное усовершенствование, упрощение и удешевление часового механизма; что эти часы постепенно распространятся все дальше по миру; иными словами, что аккуратно измеренное время может стать само собой разумеющимся явлением человеческой жизни. «Как и в возникшем позже благодаря Гутенбергу искусстве печати, здесь был найден технический принцип, который, усовершенствовавшись со временем, позволил широко распространить явление, решающее для развития Запада в последние пять столетий: здесь – осознание времени, там – сферы образования, науки, развлечений, информации и коммуникации»172.

Мы, вероятно, никогда не узнаем, кто изобрел эту форму колесных часов. Прорыв произошел примерно в конце XIII века, между 1270 и 1300 годами. Вполне возможно, обошлось без гения-одиночки, появления которого так жаждет наш персонализированный взгляд на прошлое, и решающий шаг был сделан несколькими людьми почти одновременно, возможно даже, решение было найдено в несколько этапов. Однако то, что изобретение, скорее всего, родилось в монастырских стенах, можно предположить благодаря важной для монастырского уклада роли дисциплины, контроля над временем. Как и в случае с книгопечатанием, решающим фактором в изобретении колесных часов стало техническое усовершенствование ранее известного принципа. Гутенберг изобрел не книгопечатание как таковое – это было сделано другими и до него, – а печать подвижными литерами, что и стало решающим прорывом. В конце XIII века были изобретены не колесные часы, известные в тех или иных формах еще в Античности, а колесные часы с гирей и спуском173.

Эпохальное влияние колесных часов раскрывается на примере связи часового времени с политикой. Установка часов, оснащенных часовым механизмом, в публичных пространствах, то есть прежде всего там, где их могло видеть и слышать как можно больше людей, имела огромное значение для распространения часового времяисчисления и управления временем. Поэтому установка таких общественных часов была не только техническим новшеством, но и социальной инновацией174.

Традиционное объяснение популярности общественных часов начиная с XIV–XV веков сводилось к теоретическому обоснованию модернизации экономики: часовое времяисчисление и часы с боем отражали потребности усложняющейся городской жизни и прежде всего бурно развивавшейся торговли. И то и другое было продуктом подъема городской буржуазии и секуляризации образования, которую она поощряла. Не отрицая полностью этих аспектов, можно выделить целый ряд факторов, повлиявших на распространение общественных часов: например, конкуренцию за престиж между городами, которые спешили обзавестись башенными часами, или давление со стороны территориальной власти. Таким образом, общественные часы были уже не только воплощением практической пользы, но и неотъемлемой частью организованной политической жизни. Для правителей часы стали олицетворением качества правления175.

После введения в обиход колесных часов точность хода на протяжении столетий колебалась в пределах часов и минут. Значительный прогресс стал возможен только с появлением маятниковых часов в XVII веке. После того как в конце XVI века Галилей исследовал свойства движения маятника, прежде всего зависимость между амплитудой и длительностью его колебаний, в XVII веке были разработаны маятниковые часы. И только точность этих часов создала технические предпосылки для того, чтобы жить точно не только по часам, но по минутам и даже секундам176.

Невозможно переоценить механические и технические усовершенствования часов, сделанные в XVII веке, в частности Христианом Гюйгенсом и Рихардом Гуком. Повышение точности хода не только позволило войти измерениям времени в сферу науки, но и повлияло на формирование общего представления о времени. В отличие от ненадежных моделей-предшественниц, усовершенствованные механические часы теперь могли работать бесперебойно и стабильно в течение многих лет. Это способствовало распространению идеи однородности и непрерывности времени. Механические часы символизировали отныне как механически концептуализированную картину мира, так и модерное восприятие времени. В период с 1650 по 1730 год точность часов повысилась с примерно 500 секунд до 0,3 секунды погрешности в день177.

Создание точных часов привело в XVII–XVIII веках к радикальному усовершенствованию измерения времени. Эти часы были не только точны до секунды, но и показывали секунды на циферблате. Это развитие отразилось и в терминологии, используемой для описания часов: слово time-keeper178 используется в английском языке с 1686-го, слово chronomètre – во французском с 1701-го, а Chronometer – в немецком с 1735 года179. Не случайно в этот период в английском языке появилось слово «скорость» (speed), а слово punctual, которым раньше характеризовали человека, тонкого в обхождении, в XVII веке стало использоваться для обозначения человека, который появляется точно в назначенное время180.

Маятниковые часы составляют важную часть в истории взаимоотношений между человеком и часами также и с другой точки зрения. Эти отношения характеризуются неуклонным сближением часов с человеком. С церковных башен часы сначала перекочевали в дома, затем – в виде переносных карманных часов – стали постоянным спутником человека, а позже, в форме наручных часов, буквально приковались к нему181.

Таким образом, конец XVII века, а в особенности рубеж XVII–XVIII веков, можно назвать поворотным в европейской истории времяисчисления. В этот период печать календарей окончательно стала массовым явлением, разделение на юлианский и григорианский календарь постепенно было устранено, а точность часов значительно выросла. Но еще важнее дискурсивный и культурно-исторический сдвиг, сопровождавший эти медийные и технические изменения: около 1700 года мы имеем дело с изменением отношения ко времени и представлений о нем – от заданной системы значений к управляемому ресурсу. Иными словами, на рубеже XVII–XVIII веков стало возможным использовать время как ресурс – причем как ресурс, лишенный собственного смысла: этим смыслом его еще следовало наполнить.

Европейское время как глобальное время

Период рубежа XVII–XVIII веков может также претендовать на особое значение для истории моделей времяисчисления и концепций времени, поскольку именно в это время западнохристианские представления о времени впервые покинули место своего происхождения и отправились в триумфальное шествие по миру. Европейские модели времяисчисления, безусловно, уже были навязаны колонизированным территориям, но около 1700 года произошло нечто качественно новое.

Наиболее наглядно это можно увидеть на примере Российской империи: редко встретишь более жестокую реформу календаря, чем в начале XVIII века при Петре I в России. Царь Петр Алексеевич вернулся в Москву из Европы в последнюю неделю августа, незадолго до наступления 7207 года. Но теперь он называл себя Питером на голландский манер и немедленно приступил к переустройству Московской Руси. Его начинания первым делом затронули календарь. Начало года было перенесено с сентября на 1 января, а византийское времяисчисление – отменено. Это означало, что 31 декабря 7208 года от сотворения мира – года, продлившегося всего четыре месяца, – сменилось на 1 января 1700 года от Рождества Христова. Это изменение – наряду с другими радикальными реформами Петра I – стало культурным шоком для подданных царя. Вскоре Петр I был провозглашен Антихристом и столкнулся с бунтами. Отдельные группы православных старообрядцев (раскольников) даже узрели приближение конца света182.

Для других культур, не относящихся к латино-христианскому Западу, столкновение с этой специфической формой времяисчисления тоже было шоком – даже если реакция обычно не была столь бурной, как в России. Достаточно перечислить несколько дат, чтобы документировать триумфальное продвижение григорианского календаря по миру. После того как католическая Европа с 1582 года в основном приняла этот календарь, а протестантская Европа с 1700 года настолько приблизилась к григорианскому календарю, усовершенствовав юлианский, что различия были едва различимы, Британские острова и Швеция последовали за ним в середине XVIII века, Япония – в 1873 году, Болгария – в 1916‑м, Россия – в 1918‑м и 1922‑м, Греция – в 1923‑м, Турция – в 1926‑м и Китай в 1912‑м и 1929‑м соответственно183.

Данные модели времяисчисления были введены не только в европейских странах, но и в колониях, так что можно сказать, что европейские модели измерения времени начиная с XVIII века фактически стали глобальным явлением. Распространение часов в европейском масштабе, а значит и деление дня на части в соответствии с этой моделью, было неравномерным и неоднозначным, поэтому его гораздо труднее проследить в ходе истории. Однако то, что в отношении разделения дня на часы бросается в глаза и должно быть описано прежде всего как западноевропейская модель, навязанная всему миру, – это введение универсального, так называемого мирового времени. Причина заключалась на первый взгляд в чисто практической проблеме: с развитием железных дорог стало очевидно, насколько Европа раздроблена в плане времени, поскольку каждая железнодорожная компания составляла расписания по местному времени ее главного офиса. В пределах Германской империи в 1870‑х годах все еще использовалось множество региональных систем времени, а в США в 1873 году существовал 71 вид железнодорожного времени. Канадец Сэндфорд Флеминг предложил разделить 360 градусов долготы на 24 часовых пояса, каждый с разницей во времени в один час, но с одинаковыми по длительности минутами и секундами. На Вашингтонской меридианной конференции в 1884 году это предложение было принято, и английская обсерватория в Гринвиче была возведена в ранг нулевого меридиана. Таким образом, едва ли случайно, мировое время было организовано с ориентацией на крупнейшую колониальную державу XIX века184.

Таким образом, часовое и календарное время распространилось подобно эпидемии из европейского очага на все мировые культуры. И, похоже, противостоять этому нет никакой возможности. Действительно, не создается впечатления, что существуют какие-либо серьезные попытки сопротивления, что-то вроде движения времяборцев. Иконоборцев можно встретить снова и снова как в Европе, так и в остальном мире. Но умышленное уничтожение часов, календарей и других приборов для измерения времени едва ли оправдывает повышенные энергозатраты185. Явное игнорирование всемогущества часового и календарного времени, вероятно, не в последнюю очередь объясняется эфемерным характером этой власти. Изображения или даже карты, со всеми своими высказываниями и посланиями, навязывают себя гораздо более наглядно и потому чаще становятся объектом иконоборческих действий. Но время, с которым мы сталкиваемся, выражено в весьма абстрактных символах, культурное содержание которых становится ясным не сразу. Это характеризует власть специфической формы времяисчисления (в данном случае европейского часового и календарного): оно неизбывно и вездесуще, но, кажется, никто этого не замечает.

Огромное преимущество, которое дает европейское часовое и календарное время в эпоху глобального распространения информации, заключается в его автономности. Как система учета времени оно не привязано к конкретным зафиксированным событиям. Оно не зависит от индивидуального человеческого опыта и местных особенностей и поэтому может быть применено к любым событиям, системам, временны́м промежуткам и т. д. Это обстоятельство было (и остается), безусловно, немаловажным в обеспечении тех подчас радикальных перемен, которым подверглись общества Европы и Атлантического Запада, а также всего мира начиная с XVIII века, и особенно – с периода индустриализации. Ибо широкомасштабные экономические, политические, социальные и культурные преобразования обычно сопровождаются изменением концепций времени и систем его измерения. В контексте индустриальных обществ в этом не было необходимости, поскольку они уже имели в своем распоряжении абстрактную и автономную систему времяисчисления, которую можно было легко адаптировать к новым обстоятельствам. Если обычно системы времени являются относительно устойчивыми, неподатливыми составляющими культур и поэтому, в силу своей традиционности, могут оказывать сопротивление импульсам перемен, то в случае с западноевропейским часовым и календарным временем дело обстояло и по-прежнему обстоит иначе. Благодаря своей гибкости оно не только легко адаптируется к любым трансформациям, но и способствует этим изменениям. И эта система времени, ориентированная на естественные науки, но имеющая все-таки социальную природу, может быть перенесена на множество других культур186.

Еще один аспект можно считать типичным для европейского часового и календарного времени – это степень его абстрактности. Многочисленные календарные модели для установления точки отсчета оперируют выдающимися событиями или правлениями династий. Исходя из них фиксируются современные, предшествующие и последующие события. Однако область применения таких временны́х схем ограниченна, поскольку их нельзя перенести в другие контексты. 17‑й год правления Короля-не-знаю-какого не имеет ничего общего с 437‑м годом от рождения Бога-такого-то. Нередко при новом правителе летоисчисление начиналось заново187.

Европейское часовое и календарное время, разумеется, не свободно от таких элементов: в конце концов, оно ведет отсчет от (предполагаемого) рождения Иисуса Христа. Однако, невзирая на это, ему свойственна высокая степень обобщенности датировки, которую можно, отталкиваясь от Рождества Христова, продолжать бесконечно в обоих направлениях – и в будущее, и в прошлое. Годы и столетия отсчитываются так же строго, как месяцы и дни. Это позволило разработать чисто числовую систему датировки, которая легко адаптируется и «забывает» о своих культурных истоках.

Такие абстрактные модели необходимы и продуктивны, когда нужно зафиксировать во времени неизвестное, то есть когда приходится упорядочивать события, место которых во времени еще не определено. Культуры, которые стремятся или вынуждены иметь дело с неопределенностью подобным образом, должны гарантировать синхронизацию всего, что может произойти188. Путаное разнообразие различных представлений о времени (рабочее время, свободное время, время в кругу семьи, сроки выборов, Олимпиад, переговоров о зарплате и т. д.) позволяет уяснить значение часов и календарного времени. Абстрактные или ориентированные на астрономические явления даты – это связующее звено между различными воззрениями на время: они синхронизируют социальную жизнь, поскольку позволяют перевести одно членение времени в другое. Сегодня пересечение национальных границ с помощью такого перевода является нормой, так что термин «универсальное эсперанто», введенный Сорокиным для обозначения часового времени, кажется вполне уместным189.

Тот факт, что модель семидневной недели или обозначение месяцев обязаны своим существованием специфически европейским культурным конвенциям, в повседневной практике почти не осознается. Европейское часовое и календарное время с его системой датировки воспринимается – прежде всего в самой Европе – как абстрактный набор чисел и произвольных названий месяцев.

Указанный аспект не в последнюю очередь сыграл решающую роль в глобальном успехе этой системы измерения времени, поскольку ее можно было относительно легко интегрировать в другие культуры – по крайней мере, если те были готовы смириться с иудео-христианской традицией, лежащей в основе этой системы. Тем не менее не стоит поддаваться иллюзии, что именно определенные свойства или абстрактный характер европейского часового и календарного времени привели к его мировой экспансии. Конечно, указанные качества способствовали экспорту времени, но гораздо больше это объясняется европейской колонизацией мира.

Одно время и множество времен

С введением мирового времени и глобальным распространением григорианского календаря мы, похоже, достигли той стадии, когда отсчет времени стал не более чем технической и административной проблемой. Вероятно, в квазимузейном смысле можно принять к сведению и более древние или альтернативные культурные модели фиксации времени. Но играют ли они хоть какую-то роль после установления единого мирового времени? Основы времяисчисления, уходящие корнями в историю Европы, сегодня хорошо известны. Длительность секунды точно привязана к 9 192 631 770 колебаниям атома цезия и отслеживается в Германии в Федеральном физико-техническом институте Брауншвейга. Атомные часы превосходят в точности даже планетарные орбиты, так что искусственно созданное и измеренное часовое и календарное время точнее, чем вращение Земли: атомные часы сейчас настолько точны, что их отклонение от нормы составляет менее одной секунды в 300 000 лет. Поскольку они надежнее астрономических часов, их приходится корректировать каждые несколько лет, вводя дополнительную високосную секунду190.

Регулирование времени было закреплено в том числе юридически: с 1893 года в Германской империи действовал «Закон о введении единого времяисчисления», который установил в стране мировое время; с 1978 по 2008 год единство и точность времени регулировал федеральный «Закон об установлении времени»; а 12 июля 2008 года его положения были перенесены в новый «Закон о единицах измерения и установления времени». Директива 2000/84/EC Европейского парламента от 19 января 2001 года определяет порядок перехода с летнего на зимнее время на территории всего Евросоюза191.

Однако культурно-историческая перспектива делает очевидным, что времяисчисление ни в коем случае не сводится к этим технико-административным вопросам – ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Конечно, в ходе европейской истории начиная со Средних веков обнаруживается явное стремление к синхронизации социально разнородных временны́х режимов с помощью средств времяисчисления. Стандартизация часов и календарей постепенно приводит к нивелированию и подавлению других форм регистрации времени. Эта унификация в итоге распространилась и по всему миру. Однако не следует упускать из виду, что такая тяга к синхронизации, основанной на унифицированном времяисчислении, ни в коем случае не препятствует другим формам овременения [Verzeitung], напротив, даже в каком-то смысле поощряет их. Именно потому, что от часового и календарного времени (предположительно) невозможно избавиться, возникает желание перейти к другим моделям времени.

Это видно даже на самом поверхностном уровне. В конце концов, безоглядное чествование европейского часового и календарного времени вводит в некоторое заблуждение. Если мы хотим отдать должное феномену времяисчисления, мы должны хотя бы бегло взглянуть на него слева и справа.

Поэтому, говоря о распространении григорианского календаря, я не могу не упомянуть о его вариантах и адаптациях. Так, хотя григорианский календарь используется в Японии с 1873 года, в то же время сохраняется отсчет времени с момента вступления на престол правящего императора. Страны Восточной и Юго-Восточной Европы, в которых большую роль играет православная церковь, также перешли на григорианский календарь в начале XX века, но церковный год здесь по-прежнему основан на юлианском календаре. И несмотря на то что в большинстве исламских стран действует григорианский календарь, мусульманский календарь по-прежнему используется, в частности, для проведения религиозных ритуалов и праздников192.

Правда, это не совсем то, что я имею в виду, когда пытаюсь сослаться в противовес представлению о господстве «единого времени» на социокультурную реальность множества времен. Как раз в ходе так называемой глобализации было бы серьезным искажением сосредоточиться исключительно на том, как объединение экономических и коммуникационных потоков привело к унификации времени. Со стеклянными дворцами банков соседствуют трущобы бедняков, у которых нет даже часов, не говоря уже о возможности быть причастными к мировому времени.