Метафизика. Том II. Книги VI-XIII

ГЛАВА V. Сколькими способами сказывается субстанция и каким образом она называется субстанцией в наибольшей степени

Прежде же всего нам должно различить, сколькими способами сказывается субстанция, чтобы увидеть, что есть первая субстанция, которая есть начало всех сущих. Итак, насколько относится к настоящему исследованию, должно заметить, что субстанция, если и не более многообразно, сказывается у древних четырьмя способами, и согласно истине — преимущественно. Ибо субстанция сказывается как «что было быть», которое есть само истинное определение вещи. Далее, та простая природа, которой привходит быть универсальной, как мы сказали в предшествующем, и которой через себя, а не по акциденции приписывается определение, называется субстанцией вещи; и она сказываема о самой вещи, чьей природой она является. Далее, сказывается универсальное — то, что сказывается в «что» о вещи, о которой сказывается, и что есть первое подлежащее, чьи качества суть различия; и это есть род. Платон же называет субстанцию, сказанную первым способом, как сказано, самой чтойностью вещи. Универсальное же он назвал первым идеальным, причинно предымеющим существенное каждого, или сущего. Род же он называет сущностным установлением субстанции, входящим в «что» сказываемое. Были же некоторые, которые так различали субстанцию, что субстанция формальная есть либо всё бытие, либо часть его: и всё бытие есть природа, которая есть чтойность; часть же двояка: различие, а именно которое есть как универсальное, которое обозначает субстанциальное бытие, как то, что есть «какое нечто», и род, который есть подлежащее, сказываемое в «что», и существующее в потенции; и поэтому соразмерное материи. Всеми же приведёнными способами субстанция есть через три разделённых [способа]. Четвёртое же, что называется субстанцией, есть подлежащее; подлежащее же есть то, о чём всё остальное сказывается, а само не сказывается о другом: ибо оно имеет истинное основание подлежащего; а это есть индивидуальная субстанция, обозначенная индивидуирующими [началами] в роде субстанции. И согласно этому разделению материя comprehenditur под родом по подобию потенции; и поскольку, как мы сказали в предшествующем, род есть общая форма, обозначающая материю под ближайшей, или средней, или первой потенцией. Следует поэтому прежде определить это, поскольку первое подлежащее в наибольшей степени представляется субстанцией; подлежащее же первое некоторым образом сказывается как материя: ибо от неё первая субстанция имеет то, что подлежит; и поэтому материя называется субстанцией. И другим способом называется субстанцией форма, трояко варьированная, как мы различили её через «что было быть», и универсальное, и род; которую некоторые, рассматриваемую в себе, называют сущностью; и это достаточно разумно. Рассматриваемую же в уме называют универсальным; и это неразумно: ибо хотя универсальное и не иначе, как в уме, однако не от этого оно универсально, что оно в уме, но скорее от того, что оно умножаемо и сообщаемо многим. Поскольку же она есть другая часть составного, её называют формой; и это наименование также не подходяще: ибо форма сказывается скорее, поскольку она вне материи формирует, а акт сказывается, поскольку он в материи; и называется образом, поскольку относится к первому формирующему, которое вне материи. Третьим же способом сказывается субстанция — составное, которое есть из этих двух субстанций; и это есть обозначенный индивид в роде субстанции. Я говорю, ради примера: материя — как медь; форма же особности, которая даёт вид, — как фигура изваяния в меди; а то, что из них, — как вся составная статуя в обозначенном и совершенном искусственном [произведении]. Итак, это трёхчленное деление охватывает в себе прежнее четырёхчленное. Если же делается сравнение между сказанным, то по основанию будет казаться, что форма в наибольшей степени есть субстанция: ибо если вид первичнее материи и есть более сущее, поскольку он делает материю быть, существуя прежде неё, — поскольку материя есть в потенции и не выводится из потенции в акт иначе, как через то, что есть акт и вид, — то следует, что бытие первичнее того составного, которое из обоих: ибо то, что первично первичного, первично и последующего по тому же основанию; ибо часть, поскольку она составляет целое, первичнее целого; и так материя первичнее составного. Так, следовательно, образно, или поверхностно, и топически, насколько могло явиться в общем знаке, сказано, что есть субстанция. Топическое же и из вероятных логических [посылок] взятое основание субстанции есть то, которое, как представляется, соответствует своему имени; и это есть то, что субстанция потому называется субстанцией, что не сказывается о каком-либо подлежащем, которое ей подлежало бы для того, чтобы принять бытие в нём; но потому, что она есть подлежащее, о котором всё остальное сказывается [как] предикаменты и принимает бытие в ней; и поэтому они не суть сущие иначе, как потому, что они суть нечто её, как мы немного ранее сказали.

Но нам должно определять субстанцию не только так топически, но и через более существенное для неё и через способ доказательства. Ибо недостаточно, по возможности первой философии, определять субстанцию топическим способом, поскольку этот способ общ и из вероятных [посылок]; и поэтому не очевиден, так как не через существенные и непосредственные [начала] определяет «что есть» и «почему». Но прежде чем мы определим эту тонкость о субстанции среди того, на что мы разделили субстанцию, сделаем рассмотрение соединения, чтобы из самого сравнения более явилось, какая субстанция истинно есть сама чтойность первой субстанции. При первом же взгляде, рассматривая топически, представляется, что материя есть в наибольшей степени субстанция. Ибо если допустить, что материя в наибольшей степени не есть субстанция, тогда ускользает от нашего познания, что есть субстанция. Ибо если основание субстанции есть то, которое мы привели, — что она подлежит всему остальному и сама ничему не подлежит, в чём была бы, — тогда материя представляется в наибольшей степени субстанцией: ибо с отнятием через ум всего остального от индивидуальной субстанции ничего не представляется остающимся, кроме материи. Ибо всё остальное суть либо страсти, или качества тел, либо произведения, которые мы называем деланиями, или действиями и операциями в общем, либо потенции, или силы операций и страстей. Долгота же, и широта, и глубина, которые некоторым некогда представлялись субстанциями, суть некоторые количества материи и не суть субстанции: ибо количество не есть субстанция, но скорее, то есть субстанция, чему как подлежащему эти [вещи] присущи первично. С отнятием же долготы, и широты, и глубины ничего не представляется остающимся, кроме того, что есть само подлежащее всему, в котором они суть, которое от всех этих присущих [ему] определено и детерминировано. Так, следовательно, идущим через такое топическое рассмотрение необходимо, чтобы только материя представлялась субстанцией. Поэтому и многие из древних, движимые [этим], сказали, что все формы акцидентальны. Я же говорю о материи, которая имеет такие рассмотрения, что сама по себе не сказывается ни количество, ни что-либо иное из того, чем сущее определённое разделяется по родам сущего: ибо она есть нечто, о чём как о подлежащем сказываются отдельные из этих [вещей]; и необходимо, чтобы то имело бытие, отличное от всего, что сказывается о нём, что находится в отдельных категориях. Ибо всё остальное сказывается о первой субстанции, а первая субстанция и даже вторая субстанция сказываются о материи; и поэтому она есть то, что есть само по себе, не относясь к чему-либо иному: ибо она не есть ни сказываемая чтойность, которая есть субстанциальная форма, ни количество, ни что-либо иное из других предикаментов, ни даже отрицания, ни лишённости их: ибо отрицания их и сказывания присущи ей не иначе, как по акциденции, по которой она подлежит движению и сущему, которое сказывается о ней. Согласно же тому, что она рассматривается в своей субстанциальности, она только отлична от всего этого; и есть то, что есть в сущем помимо всех форм. Из этого и из таких оснований, [приводимых] исследующими, случается, что материя — либо единственная, либо в наибольшей степени — есть субстанция.

И в сумме должно собрать эти четыре [основания], которые приводятся к этому: а именно что она есть то, что остаётся последним со отнятием через ум всего остального; и что она есть то, что делает подлежащим и существующим всё через то, что она есть подлежащее, как уже сказано ранее. Третье же — что она есть нечто отличное от всего остального, из чего для всего остального есть его бытие или небытие, но то, чему всё присуще. Ибо так она имеет основание подлежащего ко всему, сколько есть иного. Четвёртое же — что она есть то, чему не присущи ни утверждения, ни отрицания чего-либо. Утверждения же не присущи, потому что если бы что-либо утверждалось, то через то, что оно было бы в ней, она не была бы восприимчива к чему-либо другому: ибо через то, что утверждалось бы о ней, она была бы в акте тем, что утверждается о ней. Отрицания же не присущи ей, если бы в ней не было некоторых утверждений, ради которых удалялось бы от неё то, что противоположно утверждениям. Далее, если бы отрицания были ей присущи, необходимо было бы, чтобы те отрицания были в роде, которые предполагают лишённости; лишённости же оставляют подлежащее с aptitudo. Aptitudo же обозначает смутное начало навыка и формы, что не приличествует материи согласно бытию материи, но скорее через то, что нечто привходит ей от бытия формы, которое в ней.

Итак, эти четыре суть условия материи, из которых представляется, что материя более всего остального есть субстанция. Ибо если она остаётся последней, она одна есть то, что подлежит всему; а то, что подлежит всему, в наибольшей степени подлежит; следовательно, в наибольшей степени есть субстанция. Далее, если она всему остальному через то, что они ей присущи, есть причина существования; а то, что всему есть причина существования и истиннейше есть само по себе, — оно в наибольшей степени само по себе есть; следовательно, истиннейше есть субстанция: ибо субстанция есть то, что существует само по себе. Далее, если она отлична от всего остального через то, что ей не случается быть [в чём-либо], — она отлична от всего через то, что не зависит от иного по бытию; а то, что не зависит от иного по бытию, в наибольшей степени есть; следовательно, она в наибольшей степени есть; а то, что в наибольшей степени есть, есть субстанция; следовательно, материя в наибольшей степени есть субстанция. Далее, то, от чего отнимаются утверждения и отрицания всего, в наибольшей степени есть через то, что оно есть само по себе; от материи же отнимаются утверждения и отрицания всего; следовательно, материя в наибольшей степени есть через то, что она есть сама по себе.

Но все эти основания взяты из образов и знаков обманчивых; и поэтому они не доказывают, что материя в наибольшей степени есть субстанция. Ибо когда говорится, что подлежит всему то, что остаётся после всего, — это истинно, но это не обозначает наибольшую сущность, но несовершеннейшую, которая нуждается в определении через всё акцидентальное и субстанциальное, прежде чем может быть обозначена в полном акте. И так ясно, что поскольку субстанция имеет истиннейшую и полнейшую сущность, материя в наименьшей степени есть субстанция. Когда же говорится, что она через то, что подлежит всему, делает всё подлежащим и существующим, — это явно ложно: ибо субстанциальная форма согласно бытию и существованию, поскольку она есть сущность, не зависит от неё, но скорее от действующего ума, чьим светом она является. Подобно же материя не сама по себе подлежит акциденции, но скорее подлежит ей, поскольку имеет первое бытие от субстанциальной формы: ибо акциденция, как мы уже сказали, поскольку она упорядочиваема в предикаменте, обозначает субстанцию под таким-то или таким-то бытием; ибо акциденция сводится к сущему само по себе. Это ясно из сказанного выше. Из того опять, что говорится, что она удаляется от утверждений всего и отрицаний, не следует ничего, кроме того, что она вовсе не имеет определённого бытия: ибо бытие материи, поскольку она материя, не есть бытие определённое или совершенное каким-либо совершенством, но есть бытие несовершеннейшее и неполнейшее. Итак, ясно, что такое определение материи недостаточно; следовательно, невозможно, чтобы из этого кто-либо доказал, что материя в наибольшей степени есть субстанция.

Но есть и одно основание, перевешивающее все приведённые, которым доказывается, что форма в наибольшей степени есть субстанция: ибо то, что согласно своей сущности, отделимо от материи, не завися в своей сущности от неё, и в бытии, которое есть акт его сущности, даёт бытие всему тому, что есть нечто, тем, что они суть, — то есть истиннейшее сущее и в наибольшей степени сущее. Форма же такова, как ясно из доказанного выше: она, чтобы быть сущностью, не зависит от материи, и в самом бытии, которое есть её акт, даёт всему бытие тем, что они суть, — тем, что они нечто суть. Следовательно, она истиннейше есть и в наибольшей степени есть; а то, что истиннейше и в наибольшей степени есть, есть субстанция; следовательно, она в наибольшей степени есть субстанция и первая субстанция.

А то, что иногда говорилось, что субстанция есть то, что преимущественно, и первично, и в наибольшей степени, и собственно сказывается, как некоторый человек и некоторый бык, — из чего некоторым представляется, что в наибольшей степени субстанцией является обозначенный индивид в роде субстанции, — сказано не согласно тому намерению, в котором мы теперь находимся: ибо когда сказывается субстанция, обозначаются два: а именно порядок одного под другим и стояние через себя самого в истинной сущности и для другого причина сущности. И если обращается внимание на сам порядок, тогда первой субстанцией будет та, которая имеет порядок субстанции ко всему остальному высшему; и это есть то, что есть такое подлежащее, которое согласно своей природе не выше чего-либо. И таким образом мы назвали первой субстанцией в науке, в которой мы рассматривали порядок сказуемых по отношению к подлежащему; здесь же мы имеем в виду истинную сущность, которая приличествует акту, не зависящему по сущности от другого, который даёт бытие всему остальному: ибо это в наибольшей степени стоит в сущности, и таким образом истинное и первое сущее этого акта и формы есть; следовательно, это есть первое и в наибольшей степени сущее и первая существующая субстанция. И это основание не может иметь никакого противоречия.

А то, что из этих двух, а именно материи и формы, составное есть субстанция являющаяся, или обозначенная в бытии через форму, и материя также есть актуально бытие, имеющее через форму. Итак, оставив материю и составное, о третьей субстанции, которая есть форма, первично и в наибольшей степени существующая субстанция, должно исследовать, когда мы хотим исследовать чтойности чувственных сущих: ибо та третья субстанция сомнительна, и многие сомневались о ней. Составная же субстанция, которая есть обозначенный индивид, есть та, о которой никогда никто не сомневался, потому что чувство показывает её. О материи также, хотя некоторые и сомневались, что она есть, однако не сомневались, что она есть, но все, предполагая её существование, сомневались, что она есть; и поэтому одни называли её атомами, другие — гомеомериями, а некоторые — одним или многими элементами. Ибо о материи может быть двоякое рассмотрение: поскольку она материя, или поскольку она некоторая субстанция. О ней же, поскольку она материя, достаточно того, что определено в предшествующем: ибо поскольку она материя, акт её есть изменение, которое есть акт существующего в потенции; и через этот акт она достаточно познаётся и знается. Поскольку же она некоторая субстанция, которая есть первое подлежащее, она имеет иные действия, которые не в каком-либо бытии, и иные в самом бытии, и иные, которые немного ранее определены; и в отношении тех она определяется в этой мудрости в последующем. Подобно же о форме может быть двоякое определение: а именно поскольку она есть движение к ней, и так определено в «Физике» определением, которое ведёт к познанию первого двигателя, к которому сводится всякое движение. Должно также определять её, поскольку она субстанция и начало чувственной субстанции, и таким образом мы исследуем её здесь; и таким образом, как мы немного выше показали, она ведёт к знанию первой формы и последней цели; и так в ней много сомнений и много ошибок, как мы сказали.

ГЛАВА VI. Как должно подходить к исследованию чтойности

Итак, поскольку все признают, что чувственные [вещи] суть субстанции, должно исследовать чтойность первой субстанции в тех чувственно обозначенных субстанциях. Но также, поскольку в начале этого рассмотрения, разделяя, мы различили, что мы определили субстанцией и сколькими способами, и один из этих способов, как представляется, есть тот, которым мы называем субстанцией «что было быть», или чтойность вещи, — должно прежде рассмотреть именно это. Итак, должно рассматривать так, как [следует] рассматривать во всём, что исследуется: чтобы, исследуя, всегда переходить от того, что более известно нам, к тому, что более известно по природе. Ибо это есть начало учения, как мы сказали выше в пятой книге. Ибо для всех, принимающих знание, знание происходит таким способом более подобающим, кроме одних только математических [наук]. И причина этого в том, что они не берут своё возникновение из опыта. Все же остальные науки, берущие начало из опыта, более подобающим образом начинаются с известного нам и так продвигаются: [они] переходят к тому, что явно по природе, к чему расположение нашего ума таково, как расположение глаз летучей мыши к свету солнца. И поэтому, поскольку моральные науки преимущественно [имеют дело] с действиями, в них следует продвигаться так. Ибо хотя благо города и божественнее блага человека, и божественнейшее — то, что [есть благо] народа, однако в таких [вещах] продвижение [идёт] от благ каждого, которые совершаются через монашескую [жизнь], прежде — к всецело благам, которые суть блага республики города или народа. И эти отдельные блага [существуют] через основание справедливости законной и особенной, которая состоит в общении и распределении. Ибо из тех, кто в монашеской [жизни] испытан в том, что касается собственного, избираются правители граждан, и так от того, что известно нам, продвигаются к тому, что известно само по себе: ибо одно и то же — известное по природе и известное само по себе. А то, что известно каждому и первично согласно учению, много раз мало-помалу становится и есть известное: ибо мало-помалу собирается из опыта в опыт. И сущего, чьё познание само по себе есть [познание] самой чтойности, [они имеют] мало или ничего: мало имеют, потому что имеют не иначе, как по акциденции; ничего же имеют, потому что ничего устойчивого не имеют через себя самих, чтобы было познание устойчивого и постоянного через себя самого. Однако из так плохо известного должно пытаться познать всецело и известное само по себе: ибо должно переходить, как мы сказали, через эти чувственные [вещи], известные нам. Это же особенно должно делать в мудрости, которая не обретается иначе, как когда всё остальное, содействующее ей, предварительно изучено. И как мы показали во второй книге «Об уме и умопостигаемом», ум наш не поднимается к постижению теологического, если прежде не усовершенствовался во всём низшем, понятом в действии.

Итак, прежде всего, продвигаясь таким образом от чувственных субстанций к другим субстанциям, мы скажем нечто логическими основаниями о том, что есть «что есть», показывая прежде, что есть «что» в каждом из чувственных [вещей] само по себе.

ГЛАВА VII. Что ни акциденция по акциденции, ни акциденция сама по себе не относятся к чтойности субстанции

Итак, исследуя чтойность чувственных субстанций, мы прежде докажем, что ничто из акциденций — ни отделимых, ни неотделимых — не относится к чтойности субстанций. И это ясно в акциденции отделимой, которая есть акциденция по акциденции: ибо поскольку определение, которое высказывает чтойность, тождественно самой определённой вещи, необходимо, чтобы оно было присуще ей через более внутренние, существенные и ближайшие к бытию [начала]; и так необходимо, чтобы оно было присуще тому, чьё [это] определение, в первом способе сказывания самого по себе: ибо тот [способ] существеннее всех, как определено выше в пятой книге и в «Второй аналитике». Ничто же из того, что присуще по акциденции, не есть внутреннее и существенное для того, чему оно привходит по акциденции; поэтому согласно первому способу сказывания самого по себе оно не может быть от определительного основания того, чему оно привходит по акциденции. Ибо быть тебе по сущности и чтойности — не то же, что быть музыкальным, что привходит тебе по акциденции; доказательство этого в том, что не согласно тебе самому, или согласно существенному для тебя, ты музыкален.

Спросим ведь, говоря: кто ты или что ты согласно тебе, самому? И согласно тебе, самому ты не есть то, что составляется из твоего по акциденции — из подлежащего и акциденции. Ибо то самое, что ты есть по субстанции, не имеет себя так согласно себе, чтобы в его сущности было нечто чуждое ему по природе. И из этого основания далее заключается, что и акциденция сама по себе, которая неотделима, не относится к определению подлежащего, или субстанции: ибо она есть природа, чуждая ей, и [нечто] следующее за бытием субстанции. А от того, что есть следствие бытия, не зависит само бытие субстанции, как оно зависит от определяющих [начал]. Это же ясно: если, например, акциденция сама по себе, [относящаяся] к ближайшему подлежащему, как белизна или цвет — белая или окрашенная поверхность, не относится к чтойности поверхности: ибо быть поверхностью согласно субстанциальному бытию — не то же, что быть белой поверхностью; и не есть «что», или чтойность её, то, что составляется из обоих — поверхности и белизны. И если спрашивается почему, — мы говорим, что причина этого в том, что белизна присуща ей: а то, что присуще, есть чуждое тому, что внутри, внутренне и существенно для субстанции. Итак, всякое то основание, в котором — по основанию, высказывающему субстанциальное бытие, — не будет ничего акцидентального, но всё будет субстанциальным, внутренним для вещи, из чего высказывается субстанциальное бытие, — то основание и есть «что было быть» для отдельных чувственных субстанций. Ибо если быть белой поверхностью есть быть поверхностью согласно субстанциальному бытию, — поскольку многое, и само по себе, и по акциденции, присуще одной и той же поверхности, как быть белой, гладкой или плоской, и тому подобное, — то всё это будет одним в субстанциальном бытии и между собой, и с подлежащим. А что они тождественны подлежащему, ясно из того, что определяющие [начала] суть бытие определяемого. А что они тождественны между собой, ясно из того, что определяющие [начала] тождественны определяемому, по меньшей мере по бытию, хотя природы [их] различны. А то, что мы сказали, — что акциденция сама по себе присуща подлежащему и прибавляется к нему, — понимается и иным способом. Но чтобы это легко было принято, мы хотим предупредить читателя, что в определённом виде актуально находятся определяющие [начала]: поэтому, когда определяется человек, он определяется через то, что актуально есть в нём, и объясняется через определение. Поэтому если бы подлежащее, которое есть субстанция, определялось через акциденцию саму по себе, необходимо было бы, чтобы подлежащее актуально было в прямом понимании определяемой акциденции, как когда мы говорим «курносый»: это ведь обозначает вид такого рода акциденции, и согласно этому «курносый» актуально обозначал бы нос, и в прямом [смысле], и было бы существенным сказыванием, когда говорилось бы: «курносый есть нос», как когда говорилось бы: «человек есть животное» или «человек есть разумное». Но из гипотезы, что говорится, будто акциденция есть сама по себе, и однако определяющим для субстанции является подлежащее в понимании акциденции, — не актуально и не в прямом [смысле], потому что оно не есть сущность акциденции, — тогда всегда необходимо получается пустословное прибавление: ибо одно и то же было бы «нос курносый» и «нос нос курносый»; и в том курносом опять был бы в прямом [смысле] и ум, и нос; и это шло бы в бесконечность. И это прибавление следует из того, что говорится: акциденция сама по себе остаётся акциденцией и, однако есть определяющее. Ибо, как мы сказали, в прямом [смысле], и актуально, и существенно в курносом мыслится нос.