Метафизика. Том II. Книги VI-XIII

ГЛАВА X. О решении ошибки некоторых, которые говорили, что акциденции не имеют никакого определения, и о различии акциденции от истинного вида и истинного различия

Есть же сомнение из мнения некоторых древних. Ибо если кто-либо рассмотрит истинное и собственное условие определения, он скажет с некоторыми древними, что нет никакого определения из прибавления субстанции и акциденции, которые [суть] различных родов природы. И тогда возникает великое сомнение: каково определение того, что не есть просто согласно своему пониманию одного рода, но согласно началам, устанавливающим себя в бытии, есть из числа соединённых, каковы акциденции. Ибо если говорилось бы, что они не имеют никакой чтойности, то давалось бы им меньше, чем они имеют согласно сказанному выше. Далее, поскольку ничто не может быть доказано иначе, как через определение, следовало бы, что если акциденции не имеют никакого определения, то они не могут быть доказаны; что совершенно нелепо. Следовательно, должно сказать, что акциденции имеют определение. Но если это допустить, из всего предпосланного следует, что необходимо делать явным, определяя их, через прибавление к своему подлежащему. Я же говорю, например, подлежащее — как нос, а страсть, или акциденцию саму по себе — как вогнутость в роде и как курносость в виде, из которых каждое сказано из двух: ибо каждая из этих акциденций обозначает это в этом, сами по себе во втором способе сказывания самого по себе, и не по акциденции. Заметь, однако, что вогнутость есть род курносости, и не может быть, чтобы совсем собственное подлежащее было [подлежащим] рода и вида. И поэтому, поскольку нос есть собственное подлежащее курносости, нечто общее вогнутости будет собственным подлежащим вогнутости. Это же общее есть поверхность углублённая; и поверхность, углублённая не есть род носа, ни также существенное различие его. И поэтому она не имеет себя совсем к носу так, как вогнутость имеет себя к курносому. И поэтому, когда говорится «нос вогнутый», в первом понимании вогнутости нет собственного подлежащего курносости. Однако необходимо, как мы сказали, чтобы у обоих было некоторое собственное подлежащее. И это потому, что ни вогнутость, которая есть род, ни курносость, которая есть вид, не есть страсть носа, которая была бы акциденцией по акциденции; но каждая есть страсть сама по себе, или акциденция сама по себе. И не привходят они так, как белое привходит Галлии, или как привходит человеку, которому привходит быть галлом, который бел; но как привходит мужское и женское животному, и как привходит количеству равное, и, вообще говоря, как привходят все те, которые сами по себе, или сами по себе существуют в некоторых подлежащих. Но во всех этих, хотя подлежащее и есть из понимания акциденции, однако оно не из первого понимания её. И поэтому оно не есть существенное для неё, как существующее той же природы, и не попадает в прямом [смысле] в основание её; и поэтому оно есть в ней не иначе, как в потенции. И так и половина заключает в себе двойное; и, вообще говоря, всё, что без другого не понимается абсолютно, тогда как не есть из первого понимания его. Вогнутость же, поскольку она есть род курносости, как цвет — род белизны, есть из первого понимания её: ибо вид в своём первом понимании высказывает род и различие; и эти два высказывает как одно в акте и два и раздельные в потенции. И поэтому никогда не может быть, чтобы, положив вид, отделилось от него понимание рода, и подобно [понимание] различия.

Различие же, поскольку оно некоторым образом имеет в себе род, имеет его в себе не иначе, как в потенции; и род ничто не есть из природы различия существующего. Ибо различие не устанавливается в бытии родом, как и форма — материей. И поэтому род не так заключается в понимании различия, как в понимании вида. Поэтому, когда говорится «животное разумное», [это] определение: ибо хотя род и есть подлежащее, и различие — существенное качество его, однако, поскольку оно не есть в нём как нечто его сущности, оно может быть извлечено из него; и когда соединяется с ним в основании, уже не мыслится в нём. Не так же о виде. И поэтому, когда говорится «животное разумное», говорится нечто, что может быть определено. Когда же говорится «животное человек», или «человек животное», не есть нечто, что могло бы быть определено: ибо из-за понимания рода в виде одно и то же дважды сказывается в определении. Далее, поскольку различие есть [различие] рода, как подлежащего, чьим существенным качеством оно является, и акциденция, которая есть собственная страсть, есть также [акциденция] подлежащего, чьим существенным качеством, или самим по себе именем, она является, — однако один и тот же способ отношения различия к роду и, наоборот, подлежащего к страсти, и наоборот: ибо различие, поскольку оно есть субстанциальная форма, есть сущность, не установленная материей, которая обозначается через род, но скорее устанавливающая его в бытии согласно акту. И поэтому оно не определяется через род, как и форма — через материю. Но наоборот: род и материя определяются, не через различие или форму, но в аналогии к ней. Акциденция же сама по себе имеет себя к подлежащему как установленная в бытии через него, а подлежащее имеет себя к акциденции как в себе завершённое и причина акциденции в бытии. Поэтому акциденция не есть ни сущее, ни сущность, если только сущее и сущность не понимаются как производные от бытия. Поэтому должно её определять через своё собственное подлежащее: ибо, как мы уже сказали ранее, одно и то же есть определяющее и устанавливающее в бытии; и оно определяет тем способом, которым устанавливает в бытии.

Из всего же приведённого необходимо принять, что то, что полагается определяемым как вид абсолютного бытия, в своём первом понимании заключает определяющие [начала]; и никогда не могут они через какое-либо прибавление или определение так отделиться от него, чтобы не были в его понимании согласно акту, так что определение его всё и везде полагается вместо самого имени. Всё же, что определяется не как вид абсолютного бытия, но как акциденции, не имеет своих определяющих [начал] из своего первого понимания; и поэтому они не содержатся в них актуально и существенно. И поэтому, когда они прибавляются к ним, они отделяются от понимания самого имени их, и тогда не мыслятся в них. Как и грамматики говорят, что в глаголах первого и второго лица мыслится определённое [подлежащее], поскольку действовать и страдать свойственно субстанции; и тогда не мыслится в них, когда прибавляется. Как если я скажу: «я читаю», «ты читаешь»: ибо не есть подлежащее из первого понимания вещи, которая вводится через глагол.

Когда это так предположено и различено, знается, что все акциденции, которые существуют сами по себе, имеют определения, сказанные через прибавление. Таковы же суть акциденции сами по себе, в которых как определяющее существует через понимание имени или определительное основание, если вместо имени полагается основание, или имя подлежащего, чьей страстью самой по себе была она. И такую акциденцию не случается показать определительным основанием отдельно через начала одной и той же природы, и рода, но необходимо, чтобы она определялась через своё первое и собственное подлежащее. Если же были бы акциденции, но не сами по себе, а по акциденции, как белое, — они могут быть показаны определительно без подлежащего, в котором они есть, как если определяется белое без человека; но, однако не могут быть определены без какого-либо подлежащего: ибо акциденция по акциденции сводится к акциденции самой по себе, и тогда определяется собственное подлежащее. Откуда женское, которое есть акциденция сама по себе, без животного не определяется, которое есть собственное подлежащее его.

Из всего, следовательно, приведённого здесь принимается, что для таких акциденций либо нет «что было быть» и определения, либо, если есть для таких «что было быть» и определение, [оно] иначе, чем для субстанции, как уже часто говорилось. Итак, сомнение, которым спрашивалось, есть ли для такого какого-либо определения, решено в утвердительную сторону: ибо есть некоторое определение таких акциденций.

ГЛАВА XI. Об определении ошибки других, которые говорили, что акциденции сами по себе имеют истинное определение, как и субстанция

Есть же и другое сомнение о таких определениях, которое случается с тем, кто допускает, что такие акциденции имеют определение. Ибо если курносое называется кем-либо видом, который полагается абсолютно под назначенным родом, и курносое не направляется к субстанции как к своему бытию и устанавливающему чтойность, — тогда чтойность курносого есть нечто абсолютное, ни от чего вне своей сущности не зависящее; и так будет истинное сущее и истинная сущность. И это будет сказано тем, кто говорит, что акциденция есть сущее, не от какого-либо прибавления имеющее чтойность. Тогда ведь определяющие [начала] акциденции, взятой в виде, были бы из первого понимания акциденции, которые через никакое прибавление определения не могут быть отделены от неё, так что не мыслились бы в ней. И согласно этому, как не может быть сказано сообразно «животное человек», так не может быть сказано «нос курносый»: ибо нос согласно этому из первого понимания курносого, как род и различие из первого понимания вида. Если, следовательно, так говоря согласно этому положению, одно и то же — «курносый нос» и «вогнутый нос» согласно первому пониманию, тогда будет одно и то же «курносое» и «вогнутое»: ибо вогнутое есть нечто курносого, как в действительности истинно: ибо вогнутость есть один род курносости и тождественна ей, потому что в её понимании она заключается первично. Но это мнение говорит, что «курносое» и «вогнутое» — одной природы, не сказанной через прибавление; и так одно и то же в бытии одной и той же природы рода суть «курносое» и «вогнутое», оба формально взятые. Если же это истинно, как доказывается через всё сказанное выше, то и должно сказать, что этот вид, «курносый», поскольку он акциденция, есть вогнутость в носе. И когда это допускается, что определяется эта акциденция как вид абсолютного сущего и имеющего истинное определение, — тогда следует, что-либо не случается сказать «нос курносый» через прибавление одного к другому, либо, если говорится, будет пустословие дважды сказанного одного, как говорилось бы «нос нос, вогнутый». Мы ведь уже показали в предшествующем, что подлежащее есть в определении акциденции. Если же эта акциденция принимается не как страсть, но как вид абсолютного сущего, тогда подлежащее будет в определении её как существующее из первого понимания её; и как тогда не случается сказать «животное человек», так не случается сказать «нос курносый». Или если говорилось бы, будет пустословным повторением того же: ибо когда я говорю «нос курносый», вместо «курносого», которое есть имя вида, я положу основание его, которое есть «нос вогнутый»; и тогда «нос курносый» будет тем же, что «нос нос, вогнутый». Согласно этому, следовательно, «нос курносый» есть «нос нос, вогнутый». Ясно, следовательно, что несообразно говорить, что в таких акциденциях есть «что было быть» абсолютного сущего. Если же это отрицается, следует, что бесконечны те, которые пустословно повторяются в одном и том же и [в одном] и том же основании: ибо когда я говорю «нос нос, вогнутый», ясно, что «вогнутый» не сказывается о курносом иначе, как согласно бытию, которое он имеет в носе; и поскольку он акциденция, он опять направляет к углублённой поверхности в носе. И тогда опять, поскольку это положение говорит, что вогнутость имеет абсолютное определение сущего, и из этого опять следует, что подлежащее есть из первого понимания её, — и тогда, определяя всё это, что есть «нос нос вогнутый», я скажу «нос нос нос в середине углублённый»; и поскольку опять «углублённый», который полагается в этом определении, есть акциденция, как абсолютный определённый вид, он попадает в первое понимание, содержа нос; и определяя опять всё это, я скажу «нос нос нос нос кривой»; и это же «кривой» по тому же основанию скажет, в первом понимании содержа нос, и это никогда не остановится. И по этой причине мы сказали выше, что род, положенный с видом, не есть нечто определимое; и поскольку это несообразное следует из этого положения, которое говорит, что и акциденции остаются акциденциями, и однако имеют истинные определения, как имеют виды субстанции, которые полагаются под назначенным родом, — ясно, что истинное определение есть только у субстанции.

Ибо хотя и для других категорий есть определение, необходимо, чтобы определение было через прибавление, как есть определение качества и определение нечётного. Ибо мы не отрицаем, что есть определение акциденции через род и различие своей координации и своего предикамента, как определяется белизна через цвет, разъединяющий зрение; как есть определение нечётного, которое не определяется без числа, а число не определяется без количества, и количество не определяется без субстанции, и определение женского не [есть] без животного. Но ни род, ни различие в таких [вещах] не суть иначе, как через прибавление к субстанции. И в них, если говорится, что они имеют истинные и сами по себе сказанные определения, тогда следует, что одно и то же дважды сказывается пустословно, как и в тех, которые сказаны выше, — каковы «курносое» и «вогнутое». Если же [следует] то, что таким образом следует пустословие, — тогда необходимо следует, что определение не будет для того, что согласно своему бытию соединено из чуждых природ, как число, и нечётное, и другие подобные им акциденции. Для всего же этого истинное решение [таково]: что так сомневающийся забывает и не знает, что определительные основания таких акциденций не называются достоверными до первой достоверности определений. Ибо если допускается, что для таких акциденций есть термины, определяющие их бытие, — необходимо сказать одно из двух: либо что они [существуют] иным способом, чем субстанции, либо, как сказано ранее, что многообразно сказывается определение и подобно многообразно сказывается «что было быть», которому через себя возвращается определение. И поэтому одним способом ни для какой акциденции не будет определения — [тем], которое взято первично и собственно; и таким образом «что было быть» не будет присуще ничему, кроме субстанции. Другим же способом — вторично и через прибавление, так что определённое не есть абсолютный вид и не положено под родом абсолютного и простого сущего, — будет определение таких акциденций.

ГЛАВА XII. О различении определения и чтойности и об истинном понимании чтойности и определений акциденции

Итак, поскольку определение есть основание самого «что было быть» — это ясно из предыдущего. Ибо в этом различие между основанием и «что было быть»: «что было быть» обозначает природу, которой через себя приписывается определение, а определение обозначает развёрнутое основание этой природы. Ясно также из предыдущего, что «что было быть» либо только субстанций, — если «что было быть» берётся собственно, — либо субстанций в наибольшей степени, и первично, и просто. В наибольшей степени — потому что оно есть причина чтойности акциденций; первично — потому что оно есть первое, попадающее в ум из акциденций; просто же — потому что оно не относится к чужой природе. Но для понимания, всего сказанного и для того, чтобы совершенным образом отличить чтойность акциденции от чтойности субстанций, должно заметить, что акциденция, когда она определяется, может приниматься двояко: ибо либо она принимается как подлежащий вид, либо как страсть. И если она принимается как подлежащий вид, то субстанция мыслится в её определении, но не принимается. И так говорит Авиценна, что понимание акциденции есть понимание абсолютное. Если же она принимается как страсть, то субстанция и мыслится, и принимается в её определении. И первым способом определение называется некоторыми началом доказательства вне доказательства. Вторым же способом принятое определение есть доказательство, отличающееся положением: в таком ведь определении, принимается подлежащее, которое есть субстанция, и причина акциденции, которая есть средний термин, и сама акциденция, которая есть сказуемое.

Есть же те, кто, отрицая, что определение есть [определение] страсти, возражают иначе: когда ведь акциденция определяется через род и различие своей координации, они говорят, что есть формальное определение, которое даётся об акциденции, поскольку она есть вид. Но такие определения — диалектические и все пустые, как сказано в начале «О душе». И если кто-либо на это скажет, что, как сказано, и в таких определениях мыслится субстанция, хотя и не полагается выраженно, какая субстанция устанавливает акциденцию в бытии, — которую, однако, воспринимает первый Философ, который о каждом возвещает, как оно есть, потому что он есть сведущий в причинах. Но диалектик, который не принимает ничего, кроме того, что извне прилипает к вещи из знаков и следов, не воспринимает субстанцию, которая мыслится и внутренне устанавливает. И поэтому диалектик в таких [вещах] пуст: ибо через то, что он принимает, он не доходит до установленного бытия акциденции. Первый же Философ в том же определении не пуст: ибо через субстанцию, которую он мыслит в роде и различии акциденции, он доходит до истинного бытия акциденции.

Ещё иначе возражают о том же: представляется ведь, что акциденция имеет истинное определение, поскольку то, что имеет истинное доказательство, имеет истинную причину; а что имеет истинную причину, имеет истинное определение: ибо причина и определение суть одно и то же. Далее, как говорит Авиценна, акциденция определяется двояко: ибо либо определяется как существенное, чей вид абсолютен, поскольку по бытию оно не зависит ни от чего, кроме начал своей координации; и так определяется согласно форме. Либо определяется согласно бытию; и тогда определяется, как она есть страсть субстанции; и когда так определяется, определение даёт знать причину её. А истинно то определение, которое даёт знать истинную причину; следовательно, представляется, что она имеет определение. Ни одно из этих [двух], однако, не может быть средним термином в доказательстве: ибо первое не обозначает причины, тогда как средний термин доказательства должен быть причиной. Если же [определение] дано через материю, то и оно имеет средний термин, через который может быть заключено и доказано; и так и оно не есть средний термин доказательства. Далее, либо акциденция определяется согласно виду — через данное определение, либо согласно материи — через данное определение, которое есть доказательство, отличающееся положением. И уже показано, что первое не может быть средним термином, равно как и второе. О третьем же подобном образе представляется, что оно не может быть средним термином: ибо оно содержит в себе все термины доказательства. Ибо содержит подлежащее, которое есть меньший крайний термин; и если бы, то определение было средним термином, тогда меньший крайний термин был бы средним термином или частью среднего термина, что ложно, поскольку меньший крайний термин ничто [не есть] от причины. Итак, никакое определение её не будет средним термином; и так представляется, что она не имеет никакого определения: ибо поскольку она есть больший крайний термин, если она имеет определение, то оно было бы определением первого термина, или большего крайнего термина, как сказано в «Второй аналитике». Возможно же, кто-нибудь скажет, что средний термин в доказательстве не есть определение меньшего крайнего термина: ибо если бы это допускалось, в доказательстве всегда было бы ложным большее предложение, а также и заключение. И это потому, что меньший крайний термин есть нечто абстрактное; и определение его, поскольку оно [определение] абстрактного, также абстрактно; и это определение не сказывается о конкретном, которое есть подлежащее. Возможно же, на это ответит кто-нибудь, что, если бы страсть, поскольку она в абстракции, полагалась в доказательстве, тогда было бы ложным большее предложение и точно так же заключение; но так она не полагается; и поэтому большее [предложение] истинно, а также и заключение. Но это ложно, поскольку средний термин в доказательстве есть определение большего крайнего термина. Больший же крайний термин, согласно так отвечающему, есть нечто конкретное, о чём не будет истинным абстрактное определение.

Но поскольку это не много относится к [нашему] вопросу, так как мы не намереваемся это доказывать, но скорее [говорить] о различении определений и чтойностей, — должно заметить, что в действительности акциденция не имеет определения и определения просто. И хотя причина и определение суть одно и то же, поскольку определение даётся через причину, однако определение и причина различаются по основанию. И поэтому может быть что-либо причиной просто, чьего определения просто, однако, нет, как [например] доказательства, в котором доказывается акциденция о подлежащем. И в действительности истинно, что акциденция может определяться двояко: а именно материально и формально. Но материальное определение акциденции одно есть то, которое есть средний термин в мощнейшем доказательстве. Формальное же определение меньшего крайнего термина может также быть средним термином в некотором доказательстве, которое есть доказательство просто. Отсюда должно заметить, что как субстанция, так и акциденция могут доказываться и формально, и материально. Но материальное определение субстанции может доказываться и имеет средний термин, которым доказывается через формальное определение её, согласно виду, данное самой субстанцией, как мы сказали во второй книге «О душе» об определениях самой души. Определение же, данное субстанции согласно виду, может доказываться доказательством, высказывающим «почему». Но если оно доказывается, это будет доказательство «что». Материальное же определение акциденции, поскольку оно обозначает «что» и «почему», есть средний термин в мощнейшем доказательстве; и поэтому оно не может быть доказано, то есть заключено через доказательство. И если иногда говорится, что оно доказывается, это должно пониматься так, что из доказательства оно может быть извлечено и познано: ибо когда познан средний термин, который есть причина, познаётся, что оно есть определение. Определение же акциденции, данное согласно виду, может быть заключено через доказательство, как и сама страсть, или акциденция. Далее, материальное определение акциденции двояко: есть ведь материальное то, в котором подлежащее принимается под собственным именем подлежащего; и есть материальное, в котором не только принимается подлежащее под именем подлежащего, но скорее принимается основание подлежащего, и это есть средний термин в мощнейшем доказательстве. Должно, однако, заметить, что в математических [науках], которые абстрактны и в которых есть мощнейшее доказательство, в котором все термины находятся в прямом порядке, подлежащее есть нечто абстрактное, как линия или треугольник; страсть же, которая есть больший крайний термин, есть нечто конкретное; и материальное определение, которое есть средний термин, есть определение акциденции. И поэтому не весь средний термин может быть материей страсти, о которой [идёт речь], но нечто из него есть материя страсти. И поэтому средний термин составлен, и первое, что в нём есть, — как род страсти; и это обозначается в конкреции; и то, что следует, есть материя страсти, о которой [идёт речь]; и эта материя есть необходимость страсти. Это же суть формальные [начала] подлежащего, поскольку оно подлежащее. И поэтому такое материальное определение страсти составлено из того, что принадлежит страсти, и из того, что формально в подлежащем, поскольку оно подлежащее: ибо подлежащее через свою форму есть причина подлежащего. И так ясно, что акциденция обозначает это чьего-либо, или это в этом, как мы сказали в предшествующем.

Если же кто-либо скажет, что таким образом все термины попадают в прямой порядок, как когда говорится «нос курносый», и определение курносого указанным способом составлено [как] средний термин, — тогда будет пустословие согласно сказанному выше. Мы скажем, что это не следует: ибо мы не говорим, что подлежащее, попадающее в определение страсти, есть род, а то, что есть акцидентальной природы, есть различие; и поэтому это не относится к первому пониманию страсти, вследствие чего нет пустословия. Но, возможно, против этого опять возразит кто-нибудь знающий, что если A есть вид акциденции, определённый формальным определением, или согласно виду, сказанным; и B есть род его, а C — различие, поскольку определение, данное согласно виду, даётся через род и различие, — то, поскольку и B, и C суть акциденции, ни то, ни другое не будет без понимания подлежащего. Но B есть из понимания C, поскольку род некоторым образом из понимания различия; следовательно, подлежащее, которое из понимания B, есть также из понимания C, и подобно само C просто имеет в своём понимании подлежащее. Итак, эти подлежащие, которые из понимания C, либо противоположны в виде, чего быть не может, ибо тогда одно не было бы из понимания другого; либо тождественны, и тогда одно и то же говорится дважды, и будет пустословие. Но на это должно сказать, что подлежащее B и подлежащее C поистине суть субстанции, и что в C мыслится подлежащее B. Но те подлежащие относятся друг к другу как род к различию; и поэтому одно определяет другое, как различие определяет род. И поэтому подлежащее B относится к подлежащему C как первое к тому, что следует за ним, как растительное относится к чувствительному. В таких же [вещах] первое есть во втором только в потенции, а не в акте; поэтому не случается говорить одно и то же дважды, как ясно из вышесказанного. Такое, однако, определение акциденции не поэтому называется материальным: ибо оно [составлено] из рода и различия своей координации; но скорее то, которое сказано ранее, из которого, когда образуются три термина доказательства, первый способ сказывания самого по себе будет во втором предложении, а второй способ сказывания самого по себе будет в первом. Третий также способ сказывания самого по себе будет во втором. И четвёртый способ сказывания самого по себе будет в заключении, если повторяется причина, почему первое присуще меньшему крайнему термину. Итак, сказано достаточно о различии определений акциденции и субстанции и об определениях акциденций между собой.