Шёлковая вдова

Глава 3. Цена молчания

Утро вошло в дом слишком обыкновенно.

Сначала зазвонили колокола. Не празднично и не торжественно, а привычно, настойчиво, возвращая город к распорядку, который не зависел от того, спал ли человек ночью, боялся ли шагов за дверью и прятал ли в собственной спальне раненого незнакомца. Затем во дворе заскрипел колодезный ворот. Кто-то из соседей громко выругался, уронив ведро, ребёнок заплакал, женщина распахнула ставни и принялась вытряхивать половик так энергично, словно хотела выбить из него не пыль, а всю накопившуюся за годы злость. По улице протащили телегу. Колёса грохотали по камням, лошадь фыркала, торговец кричал кому-то, чтобы уступили дорогу.

Флоренция проснулась.

Ливия сидела на краю постели, не двигаясь.

Она провела ночь почти без сна, однако усталость ощущалась не так, как после долгих часов работы. Обычно к утру болели пальцы, затекала спина, в глазах появлялась сухость, словно веки изнутри натёрли мелким песком. Сегодня тело казалось тяжёлым, но мысли оставались слишком ясными. Они возвращались к одним и тем же деталям: мокрый плащ, кровь на полу, спокойный голос незнакомца, короткое прикосновение его пальцев к её запястью, свёрток шёлка, спрятанный среди тканей, и золотая монета на столе.

Монета лежала там и сейчас.

Ночью, раздражённая внезапным исчезновением мужчины, Ливия бросила её в ящик под счётной доской рядом с авансом Катерины Торнабуони. Но через несколько минут передумала, снова спустилась в мастерскую и забрала обратно. Деньги заказчицы принадлежали делу. Их предстояло потратить на нити, ткань, работу мастериц и долги. Смешивать их с монетой незнакомца казалось почти оскорбительным — как если бы она позволила чужому человеку незаметно вплести свой неровный стежок в рисунок, который ещё не начала создавать.

Теперь золото лежало возле подсвечника, ловило тусклый утренний свет и выглядело вызывающе новым.

Ливия взяла монету двумя пальцами.

Она не знала, кем был человек, проникший ночью в её спальню. Не знала, почему его преследовали, кому принадлежала кровь на его одежде и что находилось в свёртке шёлка, который он забрал перед уходом. Но одно знала совершенно точно: он привык платить.

Возможно, не всегда деньгами. Возможно, иногда улыбкой, обещанием, именем, влиянием или спокойной уверенностью человека, которому слишком редко отказывают. Однако золотая монета не была случайным знаком благодарности. Он положил её на стол намеренно, словно считал долг завершённым. Словно её молчание можно было оценить, оплатить и оставить в прошлом вместе с окровавленными тряпками.

Ливия сжала монету в ладони.

Она вернёт её.

Эта мысль была почти нелепой. Для возвращения требовалось снова встретить человека, которого она не знала и которого, вероятно, больше никогда не увидит. Разумнее было бы сохранить золото. Ещё разумнее — отдать его в уплату Белланди и забыть о ночном происшествии как о дурном сне. Одна монета могла покрыть несколько дней работы двух младших мастериц или часть стоимости хорошей золотой нити. В её положении люди не бросали деньги на стол только для того, чтобы доказать собственное достоинство.

Но оставить монету означало согласиться с его условиями.

Ливия положила золото в небольшой льняной мешочек и туго завязала шнурок. Затем открыла нижний ящик сундука, убрала мешочек под сложенные платки и закрыла крышку. Если незнакомец когда-нибудь вернётся, монета будет ждать его. Если не вернётся — Ливия решит, что делать с ней, позднее. Не сегодня. Не сейчас, когда вся ночь ещё оставалась слишком близко.

Она подошла к окну.

Ставни были закрыты, крючок держался на месте. На подоконнике темнело несколько пятен, которые она не успела вытереть. Кровь почти высохла, приобрела бурый оттенок и въелась в дерево вдоль трещины. Ливия принесла воду, смочила ткань и начала тереть. Пятна исчезали медленно. Дерево принимало кровь охотнее, чем шёлк: не пыталось вернуть свет, не сопротивлялось, не выдавало чужого присутствия блеском или новым оттенком. Просто впитывало след и сохраняло его в себе.

За дверью послышались шаги.

Ливия быстро накрыла тряпку ладонью.

— Ты уже встала? — спросила Лучия.

— Да.

Дверь приоткрылась прежде, чем Ливия успела ответить ещё что-нибудь. Сестра вошла в комнату с распущенными волосами, придерживая на плечах шерстяную накидку. Вид у неё был недовольный и сонный. Под глазами залегли лёгкие тени.

— Я почти не спала, — сообщила она. — Всё прислушивалась, не вернутся ли эти люди.

— Не вернулись.

— Откуда ты знаешь?

— Они постучали бы.

Лучия остановилась посреди комнаты и огляделась. Ливия невольно проследила за её взглядом: сундук, смятая постель, подсвечник, таз с окрашенной водой возле стены. Мокрый плащ исчез. Оружия не было. Кровавые следы на полу Ливия успела вытереть ещё ночью. Однако ей всё равно казалось, что присутствие незнакомца осталось в комнате слишком заметным, словно воздух не успел прийти в порядок после его ухода.

— Что ты делаешь? — спросила Лучия.

— Закрывала ставни. Из щели натекла вода.

Сестра посмотрела на сухой пол возле окна, затем на тряпку в руках Ливии.

— Ты выглядишь так, будто всю ночь спорила с дождём.

— Он оказался упрямее, чем я рассчитывала.

— Марта говорит, что это почти невозможно.

— Марта преувеличивает мои достоинства.

Лучия подошла ближе и неожиданно коснулась плеча сестры.

— Ты правда в порядке?

Вопрос прозвучал без обычной лёгкости. Ливия подняла глаза. На лице Лучии не было подозрения, только тревога. Сестра знала о людях во дворе, о повторном стуке, о странном визите Белланди днём. Она имела право услышать хотя бы часть правды. Но сказать, что ночью в спальне сидел вооружённый мужчина, означало переложить часть страха на человека, который ничем не мог помочь. Лучия умела хранить простые тайны: чужую влюблённость, неловкий разговор, задержанный платёж, маленькую ошибку в вышивке. Но опасные тайны требовали не только молчания. Они заставляли человека иначе смотреть на каждого прохожего, замечать слишком многое и бояться даже тогда, когда страх бесполезен.

— Я в порядке, — ответила Ливия. — Просто устала.

— Ты никогда не признаёшь, что устала.

— Значит, сегодня следует запомнить как особенный день.

Лучия улыбнулась, хотя тревога исчезла не полностью.

— Я разожгу огонь. Марта скоро придёт.

— Сначала проверь дверь внизу. Засов мог отсыреть.

— Ты проверяла его ночью.

— Проверь ещё раз.

Сестра вздохнула, однако спорить не стала. Когда дверь закрылась, Ливия вытерла подоконник до конца, вылила воду и спрятала испачканную ткань под старые вещи, предназначенные для стирки. Затем привела в порядок волосы, надела простое тёмное платье и несколько секунд смотрела на собственное отражение в маленьком металлическом зеркале.

Лицо казалось привычным. Чуть бледнее обычного, с усталыми глазами и слишком серьёзной складкой возле губ. Ничего такого, что невозможно объяснить бессонной ночью. Ничего такого, что могло бы выдать мужчину, сидевшего на её сундуке и называвшего её дыхание сердитым.

Ливия отвернулась первой.

В мастерской уже пахло тёплым хлебом, воском и вчерашними нитями. Лучия открыла наружную ставню, впуская серый утренний свет. Дождь закончился, но улица оставалась влажной, камни блестели, а редкие прохожие старались обходить лужи вдоль стен. Возле двери кожевенной лавки напротив стоял её хозяин и о чём-то спорил с учеником. Увидев Ливию, он поднял руку в знак приветствия. Она ответила коротким кивком.

Никто не смотрел на её окна слишком долго.

Никто не шептался.

Никто не знал.

Эта мысль должна была успокоить, однако принесла странное раздражение. Ночью чужое присутствие казалось событием, способным разрушить всю жизнь. Утром город не заметил ничего. Флоренция продолжала торговать, ругаться, считать деньги и обсуждать чужие свадьбы. Мужчина в тёмном плаще растворился среди улиц так же легко, как дождь стекал в канавы.

Марта пришла раньше обычного. Она вошла без стука, отряхнула край плаща и поставила на стол небольшую корзину с хлебом, сыром и сушёными яблоками.

— Вчерашний праздник закончился, — объявила она. — Сегодня придётся работать. Я встретила Неру. Она уже идёт. А Джулия, разумеется, задерживается. Её мать заболела именно в тот день, когда у нас появился хороший заказ.

— Может быть, действительно заболела, — сказала Лучия.

— Может быть. Но если её мать завтра чудесным образом выздоровеет после разговора со мной, я буду считать это личной заслугой.

Марта сняла плащ и внимательно посмотрела на Ливию.

— Ты не спала.

— Спала.

— Тогда сон тебя оскорбил.

— Ночью во дворе искали вора.

Марта перестала развязывать ленты на корзине.

— Какого вора?

Лучия поспешила рассказать всё, что знала: шаги, стук, людей за дверью, человека по имени Вентури, кровь под окном и отказ Ливии впустить вооружённых незнакомцев. Она говорила быстро, время от времени добавляя детали, которых на самом деле не видела, но, вероятно, успела дорисовать за ночь. К концу рассказа во дворе почти происходило сражение, а Ливия едва ли не в одиночку защищала дом от банды убийц.

Марта слушала молча.

— Они назвали городского стражника? — спросила она, когда Лучия закончила.

— Нет, — ответила Ливия. — Только обещали позвать сторожа. Не позвали.

— Значит, не хотели привлекать лишнее внимание.

— Или просто ушли, потому что поняли: здесь никого нет.

Марта посмотрела на неё.

Взгляд задержался на лице слишком долго.

— Здесь никого не было? — спросила она.

Лучия рассмеялась.

— Откуда у нас взяться вору? Через решётку он бы не пролез, а если бы попытался войти через окно наверху, Ливия столкнула бы его обратно прежде, чем он успел объяснить причину визита.

— Разумеется, — сказала Ливия.

Марта продолжала смотреть.

На мгновение Ливии показалось, что старшая мастерица видит всё: вытертый подоконник, спрятанную испачканную ткань, усталость, которую невозможно полностью скрыть, и решение молчать. Но затем Марта отвела глаза.

— Нужно проверить двор, — произнесла она. — Если там действительно осталась кровь, соседи начнут болтать.

— Уже проверила, — сказала Ливия. — Дождь смыл почти всё.

— Почти?

— Несколько пятен возле стены. Они могут принадлежать кому угодно.

— Во Флоренции кровь редко принадлежит кому угодно. Обычно она принадлежит человеку, который в какой-то момент не сумел уйти вовремя.

Лучия нахмурилась.

— Ты говоришь так, будто это обычное дело.

— Для города — обычное. Для нашего дома — нет.

Марта подошла к окну и посмотрела на улицу.

— Белланди появлялся снова?

— Нет.

— Хорошо.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Почему ты спросила? — уточнила Ливия.

— Потому что вчера он приходил. Потому что ночью возле дома ходили люди. Потому что у нас заказ от семейства, связанного с Пацци. Иногда несколько неприятных вещей случаются рядом просто по совпадению. Но я не люблю совпадения, если их становится слишком много.

— Значит, ты всё-таки считаешь, что книги Марко следует посмотреть.

Марта отвернулась от окна.

— Я считаю, что сегодня нам следует закончить образцы для мадонны Катерины и не давать людям повода говорить, будто большой заказ оказался для мастерской Бенчи слишком тяжёлым.

— Ты избегаешь ответа.

— Потому что ответ мне не нравится.

— Какой именно?

— Что бы ни находилось в старых книгах, оно уже два года лежало спокойно. Возможно, лучше не будить то, что уснуло.

Лучия посмотрела с одной на другую.

— Вы обе говорите так, словно Марко спрятал там карту сокровищ.

— Если бы твой зять когда-либо нашёл сокровища, — сказала Марта, — он первым делом потратил бы половину на слишком дорогой плащ, а вторую вложил бы в дело, которое обещало прибыль через десять лет.

Лучия улыбнулась. Ливия тоже почти позволила себе улыбнуться, но имя Марко снова вернуло тяжесть, которую невозможно было отодвинуть простой шуткой.

— Работать, — сказала она. — Рисунок принесут завтра. Сегодня проверим ткань, подготовим внутренние слои и решим, сколько нитей потребуется заказать у Спинелли.

Мастерская постепенно наполнилась людьми. Нера пришла первой, запыхавшаяся и мокрая после быстрой ходьбы. Следом появилась Джулия с виноватым лицом и длинным объяснением о матери, которая действительно плохо спала, кашляла и нуждалась в помощи именно сегодня утром. Марта выслушала её с видом человека, способного отличить болезнь от лени по одному движению ресниц, но отпустила замечание только после обещания задержаться вечером. Две младшие девушки занялись подготовкой нитей, Лучия раскрыла ставни шире и начала раскладывать инструменты.

Вскоре мастерская зажила обычной жизнью.

Ножницы щёлкали. Нити скользили между пальцами. Девушки переговаривались вполголоса, обсуждая свадьбу Фьоретты Манчини, хотя ни одна из них никогда не видела невесту. Нера утверждала, что девушка необыкновенно красива и обладает волосами цвета мёда. Джулия возражала: её двоюродная сестра однажды встретила Фьоретту возле церкви и уверяла, что та слишком худа, а подбородок выдаётся вперёд. Лучия слушала, улыбалась и время от времени задавала вопросы, будто собиралась составить окончательное мнение о внешности человека, который существовал для неё только в чужих пересказах.

Ливия сидела за большим столом и проверяла отрезы ткани.

Катерина Торнабуони оставила вчера один основной рулон светлого шёлка и несколько меньших свёртков, предназначенных для образцов и внутренних слоёв. Снаружи всё выглядело безупречно. Ткань легла на стол мягко, послушно, раскрывая ровную поверхность без узлов и пятен. На ней легко было представить золотые ветви, цветы, гербы и тонкий орнамент, который появится позднее. Но теперь Ливия касалась шёлка осторожнее, чем обычно. После ночного визита любой складке хотелось приписать тайный смысл.

Она развернула первый отрез, проверила край и отложила в сторону.

Второй оказался чуть плотнее.

Третий — предназначенный для внутренней отделки — лежал на столе ещё со вчерашнего дня. Именно среди его слоёв ночью она спрятала свёрток незнакомца. Именно там утром обнаружила чужую полоску ткани, вшитую в подкладку.

Ливия не стала рассматривать её сразу.

После ухода мужчины тревога была слишком свежей, Лучия могла проснуться в любую минуту, а свет единственной свечи едва позволял различить шов. Ливия успела заметить только главное: кто-то использовал одну из её игл, сделал несколько торопливых стежков и спрятал внутрь узкую полоску шёлка. Она вынула её, развернула, не нашла письма и снова убрала в ящик, решив разобраться позднее.

Теперь позднее наступило.

Ливия огляделась. Марта стояла в соседней комнате, объясняя Нере, как следует закреплять тесьму. Лучия спорила с Джулией о том, можно ли добавить к свадебному рисунку гранатовые ветви, если герб заказчицы потребует совсем другого орнамента. Никто не смотрел на Ливию.

Она провела пальцем вдоль шва.

Чужая работа бросалась в глаза сразу. Не потому, что мужчина не умел держать иглу. Вероятно, он хотя бы несколько раз в жизни пришивал пуговицы или зашивал разрез на одежде. Но между подобным умением и настоящим ремеслом лежала такая же пропасть, как между человеком, умеющим написать собственное имя, и переписчиком, годами выводящим строки в книге. Стежки получились слишком длинными, расстояние между ними менялось, один прокол оказался опасно близко к краю ткани. Незнакомец торопился. Возможно, слышал шаги Ливии в коридоре и понимал, что у него остаётся всего несколько мгновений.

Ливия осторожно распорола нить.

Внутри лежала узкая полоска серо-голубого шёлка.

Днём ткань выглядела иначе, чем при слабом свете свечи. Не светлой и не бесцветной. Оттенок напоминал небо после дождя или воду в Арно, когда солнце ещё не поднялось достаточно высоко. Хороший материал. Не такой дорогой, как шёлк из заказа Катерины, но достаточно качественный, чтобы не оказаться случайным обрезком. Один край был ровно срезан, второй — оторван поспешно. На ткани не было ни видимой надписи, ни герба, ни печати.

Ливия перевернула полоску.

Ничего.

Провела пальцем вдоль края.

Ткань была сложена вдвое.

Она уже собиралась развернуть её полностью, когда рядом раздался голос Лучии:

— Что ты нашла?

Ливия сжала полоску в ладони и подняла голову.

Сестра стояла напротив, опираясь ладонями о край стола. Любопытство в её лице пока не смешивалось с подозрением.

— Неровный шов, — ответила Ливия.

— На ткани Катерины Торнабуони?

— На внутреннем слое.

— Мы вчера не успели его обработать.

— Именно поэтому я удивлена.

Лучия потянулась к ткани, но Ливия накрыла шов ладонью.

— Позови Марту.

— Зачем?

— Хочу спросить, кто готовил этот отрез.

Сестра посмотрела на её сжатые пальцы.

— Что у тебя в руке?

— Нить.

— Покажи.

— Лучия.

Тон прозвучал резче, чем требовалось. Сестра отступила на полшага.

— Я просто спросила.

— Позови Марту.

Лучия нахмурилась, однако повернулась и ушла в соседнюю комнату. Ливия быстро спрятала полоску в карман платья. Сердце снова забилось сильнее, хотя никакой непосредственной опасности не было. Всего лишь ткань. Всего лишь несколько неровных стежков. Но теперь молчание требовало усилий. Не одноразовой лжи возле двери ночью, а постоянной осторожности рядом с людьми, которых она привыкла считать частью собственной жизни.

Марта подошла через минуту.

— Что случилось?

Ливия показала распоротый шов.

Старшая мастерица нахмурилась и наклонилась ближе.

— Кто-то уже работал с тканью.

— Вчера?

— Не я.

— Лучия?

— Я не трогала, — быстро сказала сестра, стоявшая рядом.

— Нера? Джулия?

Марта оглянулась в сторону соседней комнаты. Девушки продолжали работать, но наверняка прислушивались.

— Они не успели бы. Вчера после ухода мадонны Катерины ткань лежала здесь. Потом я сама убрала её на край стола.

— Шов свежий?

Марта провела ногтем вдоль проколов.

— Да. Нить почти не натянута. Тот, кто это делал, не знал, как закрепить край.

— Может быть, служанка заказчицы пыталась что-то исправить раньше, — предположила Лучия.

— И спрятала от нас собственную работу? — Марта покачала головой. — Нет. Этот шов появился здесь.

Ливия ощущала полоску шёлка в кармане почти физически, словно ткань нагрелась от прикосновения и теперь выдавала её присутствие.

— Кто-нибудь заходил в мастерскую после моего ухода? — спросила она.

Марта взглянула на неё.

— Ты закрыла дверь последней.

— Я проверяла окна ночью. Всё было заперто.

— Тогда откуда шов?

— Возможно, я просто не заметила его вчера.

— Ты? — Марта приподняла брови. — Не заметила чужую строчку на дорогой ткани?

Лучия посмотрела на сестру ещё внимательнее.

Ливия поняла, что выбрала неудачную ложь. Слишком простую. Люди, работавшие рядом годами, знали её лучше, чем хотелось бы. Она могла не заметить усталость, чужой взгляд или комплимент, сказанный с определённым намерением. Но неровный шов увидела бы сразу.

— Вчера я считала деньги и говорила с Белланди, — произнесла она. — Возможно, отвлеклась.

Марта продолжала молчать.

— Главное, что ткань не повреждена, — добавила Ливия. — Шов распорем и сделаем заново. У нас достаточно работы без гаданий о том, кто держал иглу.

Лучия ещё несколько мгновений стояла рядом, явно ожидая продолжения, затем пожала плечами и вернулась к инструментам.

Марта не ушла.

— Ливия, — сказала она тихо, когда сестра отошла достаточно далеко. — Что произошло ночью?

— Я уже рассказала.

— Рассказала то, что слышала Лучия.

— Этого достаточно.

— Для неё — возможно.

Ливия встретила взгляд старшей мастерицы.

Марта редко давила прямо. Она умела быть резкой, насмешливой, неудобной, но обычно не задавала вопросов, если человек ясно показывал, что отвечать не намерен. Сейчас в её лице появилось выражение, которое Ливия видела всего несколько раз: страх, тщательно спрятанный за раздражением.

— Если ты знаешь что-то о книгах Марко, скажи, — произнесла Ливия.

— Я знаю только, что он в последние месяцы связался с людьми, которых следовало обходить стороной.

— С Белланди?

— В том числе.

— Кто ещё?

Марта посмотрела в сторону Лучии, затем ниже, на ткань.

— Не здесь.

— Когда?

— После работы.

— Почему не сейчас?

— Потому что у нас четыре пары ушей в соседней комнате и улица прямо за окном. Потому что вчера к тебе приходил Белланди, ночью двор обыскивали вооружённые люди, а утром ты нашла на ткани шов, которого не могло быть. И потому что, судя по твоему лицу, ты знаешь о нём больше, чем говоришь.

Ливия не ответила.

Марта вздохнула.

— Я не прошу доверять мне безоговорочно. Но не пытайся защитить всех сразу. Марко уже однажды решил, что сумеет справиться один.

— И чем это закончилось?

— Именно поэтому я говорю.

Ливия почувствовала, как внутри поднимается раздражение, смешанное с болью.

— Два года ты молчала.

— Два года никто не приходил к твоей двери с напоминаниями.

— Белланди приходил.

— Но не так.

— Как именно — так?

Марта посмотрела ей прямо в глаза.

— Словно чего-то ждал.

В соседней комнате Нера уронила ножницы. Металл ударился о пол, девушка вскрикнула, Джулия рассмеялась, и обычный шум мастерской снова заполнил пространство между ними.

— После работы, — повторила Марта. — Не раньше.

Она ушла.

Ливия медленно опустилась на скамью. Ткань лежала перед ней, распоротый край напоминал открытую рану. Несколько мгновений хотелось немедленно достать полоску шёлка, развернуть её и понять, что именно незнакомец оставил в её доме. Но рядом работали люди. Лучия время от времени поднимала голову. Марта слишком внимательно замечала каждое движение. Любая поспешность привлечёт больше вопросов, чем сама находка.

Ливия взяла иглу и начала исправлять чужую работу.

Стежки ложились ровно. Прокол за проколом. Нить проходила через ткань бесшумно, почти без сопротивления. Под пальцами шёлк снова становился послушным и чистым, словно ночью никто не трогал его торопливыми руками, не прятал внутрь неизвестную вещь и не оставлял после себя цену молчания.

Работа успокаивала.

Она всегда успокаивала. Даже в самые тяжёлые месяцы после смерти Марко, когда деньги исчезали быстрее, чем появлялись, а каждый визит поставщика грозил новым унижением, руки продолжали помнить порядок. Нить должна войти здесь, выйти там, лечь свободно, но не слишком свободно, удержать узор и не стянуть ткань. Мир мог быть устроен несправедливо, мужчины могли обещать больше, чем выполняли, богатые семейства — распоряжаться чужими судьбами, но один правильно сделанный стежок оставался правильным независимо от имени заказчика.

Ливия закончила край и подняла ткань к свету.

След исчез.

Никто, кроме неё, не догадался бы, что подкладку распарывали дважды за одну ночь.