- -
- 100%
- +
До полудня мастерская работала без остановки. Пришёл Нери Спинелли и принёс образцы золотых нитей, каждый из которых, по его словам, был лучшим во всей Тоскане и продавался почти без прибыли исключительно ради давнего уважения к мастерской Бенчи. Ливия выслушала его терпеливо, выбрала два мотка и добилась цены ниже первой названной почти на четверть. Затем появился мальчик от рисовальщика с обещанием доставить гербы завтра после утренней мессы. Чуть позже заглянула жена кожевника напротив, якобы спросить, не нужен ли Ливии хороший ремень для сундука, но на самом деле хотела узнать, действительно ли ночью во дворе искали опасного вора.
— Муж говорит, там была кровь, — сообщила она, понизив голос с таким удовольствием, будто кровь являлась редким украшением, доставленным специально для обсуждения. — Совсем под вашими окнами.
— После дождя трудно понять, была ли это кровь, — ответила Ливия.
— Люди говорили, кого ищут?
— Нет.
— А в дом просились?
— Просились.
— И вы не пустили?
— Конечно, нет.
Жена кожевника посмотрела на неё одновременно с восхищением и разочарованием. Очевидно, история стала бы значительно интереснее, если бы незнакомцы ворвались внутрь, перевернули мастерскую и обнаружили под кроватью беглого убийцу.
— Правильно, — сказала она. — Женщинам нельзя открывать ночью. Особенно вдовам. Люди болтают.
— Люди болтают и без причины.
— Разумеется. Но зачем помогать им?
Она ещё немного постояла у двери, надеясь услышать подробности, затем ушла. Через десять минут напротив уже появилась соседка из дома булочника. К обеду половина улицы знала, что ночью возле мастерской Бенчи искали преступника. Пока никто не знал, что преступник действительно сидел наверху. Ливия слушала разговоры и всё яснее понимала, насколько близко подошла к краю. Один неловкий звук, одна капля крови на лестнице, одна открытая дверь — и мастерскую обсуждали бы уже не из-за заказа Катерины Торнабуони.
Молчание действительно имело цену.
Но определять её будет не незнакомец.
Когда девушки ушли обедать в заднюю комнату, Ливия поднялась наверх. Она сказала, что хочет взять старую счётную книгу, и никто не удивился. Только Марта проводила её взглядом.
В спальне всё оставалось так, как утром. Солнце пробилось сквозь щель между ставнями и легло на пол узкой светлой полосой. На подоконнике больше не было крови. Сундук стоял возле стены, покрытый несколькими царапинами, которых Ливия раньше не замечала. Возможно, они существовали много лет. Возможно, появились ночью от пряжки незнакомца или рукояти меча.
Она достала полоску шёлка из кармана.
При дневном свете серо-голубой оттенок казался почти серебристым. Ткань была узкой, шириной примерно в два пальца и длиной чуть меньше ладони. По одному краю шёл тонкий ряд проколов, слишком ровных, чтобы быть случайными. Ливия сначала решила, что это след старого шва, но быстро поняла ошибку. Проколы образовывали последовательность: два близко друг к другу, один отдельно, затем снова два, затем длинный промежуток и три почти соединённых отверстия.
Не украшение.
Не след подкладки.
Знаки.
Она развернула ткань полностью.
Внутри действительно ничего не было. Никакой бумаги. Никаких букв. Но по сгибу проходила тонкая полоса более тёмной нити, пришитая так аккуратно, что ночью Ливия приняла её за край ткани. Теперь рисунок становился заметнее. Нить образовывала короткие петли и узелки, расположенные на разном расстоянии друг от друга. Некоторые были совсем маленькими. Другие выступали сильнее. В одном месте к серой нити добавлялась почти незаметная красная.
Ливия провела по ним ногтем.
Она знала десятки способов закрепить ткань, скрыть край, соединить слои так, чтобы шов не бросался в глаза. Знала узлы, которыми пользовались местные мастерицы, венецианские торговцы, люди из дальних городов и даже моряки, иногда приносившие в лавки грубые, но удивительно прочные образцы работы. Этот ряд не походил ни на один обычный шов. Он был слишком сложным для ремонта и слишком небрежным для украшения.
Кто-то намеренно записал сообщение без чернил.
Ливия почувствовала холод, хотя в комнате было тепло.
Незнакомец оставил ткань не случайно. Не забыл. Не перепутал. Он спрятал её в подкладке именно потому, что знал: человек, привыкший работать с шёлком, заметит чужие стежки. Возможно, рассчитывал, что Ливия поймёт узор. Возможно, использовал её дом только как временный тайник и собирался вернуться за полоской позднее. Но зачем тогда оставил золотую монету? Плата за риск? Попытка купить молчание? Знак того, что она не должна задавать вопросов?
Ливия перевернула полоску.
На обороте, возле самого края, темнело крошечное пятно. Не кровь. Не грязь. Скорее след воска или краски, почти стёртый от прикосновения пальцев. Внутри пятна угадывалась форма, слишком маленькая, чтобы рассмотреть без усилия: несколько линий, расходящихся от центра, и короткая дуга.
Что-то знакомое.
Ливия видела этот знак раньше.
Не вчера. Не на тканях Катерины Торнабуони. Гораздо раньше, в старых книгах Марко, которые рассматривала ночью при тусклом свете лампы. Возле имени Белланди на полях был нарисован маленький ключ. Рядом с другими записями встречались круги, ветви и короткие линии. Один из знаков напоминал именно этот: несколько расходящихся лучей, соединённых дугой.
Она подошла к двери, прислушалась и вышла в коридор. Внизу слышались голоса девушек, звон посуды и раздражённое замечание Марты о том, что хлеб не следует крошить прямо над чистой тканью. Никто не поднимался.
Ливия быстро прошла в кладовую, достала из-под белья книгу Марко и раскрыла на странице, которую рассматривала ночью.
Имя Белланди оставалось на месте.
Маленький ключ рядом с ним тоже.
Она перевернула несколько листов. Заказы, суммы, имена, непонятные отметки. Затем нашла знакомый знак. Круг, несколько линий и дуга. Марко нарисовал его возле заказа на отделку мужского плаща, выполненного почти три года назад. Имя клиента Ливия не помнила. Под ним стояла сумма, дата и короткая пометка: «передано через С.».
На следующей странице знак повторялся возле свадебного покрывала.
Ещё через несколько листов — рядом с двумя отрезами зелёного шёлка.
Ливия сидела на полу, держа полоску ткани и книгу мужа, и чувствовала, как простая ночь постепенно превращается во что-то гораздо более тяжёлое. Незнакомец мог не знать о Марко. Мог случайно забраться именно в её окно. Мог оставить шёлк только потому, что боялся обыска. Но знак связывал его свёрток с делами, которые покойный муж скрывал годами.
Слишком много совпадений.
Марта была права.
Совпадения становились опасными, когда их накапливалось слишком много.
Ливия закрыла книгу и спрятала обратно. Полоску шёлка сложила вчетверо и убрала во внутренний карман платья. Она не собиралась показывать её Марте сразу. Не потому, что не доверяла старшей мастерице. Но ночью Марта побледнела при одном упоминании старых книг. Утром задавала слишком точные вопросы. До разговора после работы Ливия хотела понять хотя бы часть происходящего сама.
Когда она спустилась вниз, девушки уже вернулись к столам. Лучия сидела у окна и перебирала нити, прищуриваясь, чтобы различить оттенки. Марта стояла у большого стола, разложив перед собой список необходимых материалов.
— Нашла книгу? — спросила она.
— Да.
— И?
— Счета хуже не стали.
— Это хорошая новость.
— Относительно.
Ливия вернулась на своё место и взяла иглу. Работать оказалось труднее, чем утром. В кармане лежала полоска шёлка, напоминающая о себе при каждом движении. Нити на столе уже не выглядели простыми материалами. Каждый узел мог оказаться знаком. Каждый край подкладки — тайником. Каждый заказ — способом передать то, что не следовало записывать на бумаге.
Она подумала о Марко.
Сколько раз он сидел за этим же столом, улыбался, жаловался на поставщиков и делал вид, что ничем не обеспокоен? Сколько тканей проходило через мастерскую с письмами, знаками или неизвестными свёртками внутри? Знал ли он, во что втягивает Ливию, Марту, Лучию и девушек? Или убеждал себя, что это всего лишь ещё один способ заработать, ещё одна временная неприятность, ещё одна сделка, которую можно закончить без последствий?
Ей хотелось злиться на него.
Это было проще, чем признавать: человек, с которым она прожила несколько лет, мог умереть, не успев объяснить самое важное.
После обеда пришёл посыльный от Белланди.
Ему было не больше пятнадцати. Худой, серьёзный, с мокрыми от тумана волосами и слишком большим плащом, который, вероятно, прежде принадлежал взрослому мужчине. Он остановился у двери, снял шапку и поклонился.
— Мадонна Бенчи?
— Да.
— Сер Джироламо просил передать вам это.
Мальчик протянул небольшой свёрток, завёрнутый в простую бумагу.
Ливия не взяла сразу.
— Что внутри?
— Не знаю.
— Он велел что-нибудь сказать?
— Только пожелал доброго дня и попросил не откладывать.
Марта подняла голову от работы. Лучия тоже перестала перебирать нити.
Ливия приняла свёрток.
Он был лёгким.
— Ответа не будет, — сказала она.
— Сер Джироламо не просил ответа.
Мальчик снова поклонился и ушёл.
Несколько секунд никто не говорил.
— Откроешь? — спросила Лучия.
— Позднее.
— Почему?
— Потому что сейчас у меня заняты руки.
Лучия посмотрела на иглу, лежащую на столе, но спорить не стала.
Ливия положила свёрток рядом с собой и продолжила работу. Бумага оставалась в поле зрения, раздражая самой простотой. Белланди не прислал письмо с печатью. Не потребовал встречи. Не назвал причину. Передал вещь через мальчика и пожелал доброго дня, словно речь шла о забытом счёте или образце ткани.
Только когда девушки снова углубились в работу, Ливия развернула бумагу под столом.
Внутри лежала новая игла.
Такая же тонкая и дорогая, как вчерашняя.
Но на этот раз без крови.
К игле была привязана короткая полоска льна с аккуратно написанными словами:
«Молчание сохраняет дом лучше крепкого засова».
Ливия прочитала один раз.
Затем второй.
Буквы были выведены ровно, без спешки. Не рукой Белланди — его почерк она видела на долговых расписках. Возможно, писал помощник. Возможно, человек, который хотел, чтобы сообщение нельзя было связать с отправителем. Но смысл не допускал ошибки.
Кто-то знал о ночи.
Не обязательно всё. Не обязательно о незнакомце в спальне. Но достаточно, чтобы предупредить.
Ливия сложила записку и убрала вместе с иглой во внутренний карман платья, рядом с серо-голубым шёлком.
— Что там? — тихо спросила Марта.
Она стояла рядом. Ливия не заметила, когда старшая мастерица подошла.
— Ничего важного.
Марта посмотрела ей в глаза.
— Ливия.
— После работы.
Несколько мгновений они молчали.
Затем Марта кивнула и вернулась к своему месту.
До вечера оставалось несколько часов. Иглы снова входили в ткань и выходили наружу. Девушки переговаривались, Лучия время от времени смеялась, улица за окном шумела обычной жизнью. Никто не замечал, что в мастерской изменилось что-то важное.
Только Ливия теперь понимала: незнакомец оставил на столе не просто золотую монету.
Он оставил ей выбор.
Можно было взять деньги, забыть о чужом шёлке и делать вид, что ночь закончилась вместе с дождём. Можно было послушаться Белланди, сохранить старые книги Марко запертыми в сундуке и не пытаться узнать, почему человек с окровавленной иглой считает её дом подходящим местом для предупреждений.
Это был самый разумный путь.
Ливия всегда гордилась тем, что умеет быть разумной.
Она опустила взгляд на светлую ткань перед собой, сделала ещё один ровный стежок и почувствовала в кармане сложенную полоску шёлка.
Затем поняла, что вечером всё равно распорёт её до конца.
Глава 4. Письмо в подкладке
Вечером девушки уходили из мастерской медленнее обычного. Хороший заказ всегда действовал на них одинаково: утомлял сильнее мелкой работы, но одновременно не позволял торопиться домой, словно каждая хотела задержаться ещё на несколько минут рядом с тканями, которые однажды окажутся в богатом доме и будут разложены перед чужими глазами как доказательство вкуса, достатка и удачного брака. Нера долго собирала обрезки золотой нити, хотя самые короткие из них едва ли пригодились бы даже для небольшого листка в узоре. Джулия дважды пересчитала иглы и всё равно вернулась к столу, чтобы проверить, не оставила ли одну возле окна. Лучия сложила несколько подготовленных отрезов, расправляя каждую складку с чрезмерной тщательностью, и только Марта двигалась быстро, почти сердито, будто привычный порядок вещей раздражал её именно потому, что позволял остальным притворяться: ничего необычного не происходит.
Ливия не подгоняла никого. Она сидела у большого стола, проверяла записи в счётной книге и старалась не касаться внутреннего кармана платья. Там лежали две вещи, вес которых был ничтожен, а присутствие ощущалось сильнее тяжёлого кошеля: узкая полоска серо-голубого шёлка с непонятными узелками и игла, присланная днём вместе с запиской о молчании. Каждый раз, когда Ливия наклонялась над страницей или тянулась за пером, ткань слегка шевелилась, будто напоминала о себе. Ей хотелось подняться наверх немедленно, запереться в кладовой и рассмотреть шёлк при хорошем свете. Но столь же сильным было другое желание: прожить хотя бы несколько часов так, словно день действительно состоял только из работы, счетов и разговоров о свадебном покрывале.
— Я задержусь завтра, — сказала Джулия, накидывая плащ. — Чтобы возместить сегодняшнее утро.
— Задержишься в любом случае, — отозвалась Марта. — До тех пор, пока край на зелёной ткани не перестанет походить на дорогу после дождя.
Джулия виновато улыбнулась.
— Он не настолько плох.
— Настолько. Но это можно исправить.
— Я исправлю.
— Именно это я и сказала.
Нера тихо рассмеялась и тут же прикрыла рот ладонью, словно опасалась, что Марта сочтёт веселье новой разновидностью небрежности. Лучия помогла младшим девушкам открыть дверь. С улицы потянуло прохладой, сырой землёй и дымом от очагов. Дождь закончился ещё ночью, но камни не успели высохнуть, а вечерний воздух сохранял тяжёлую влажность. Возле лавки напротив торговец кожей убирал стойку с ремнями, по мостовой медленно прошла женщина с корзиной, прикрытой тканью, из соседнего дома донёсся громкий голос хозяина, требующего закрыть ставни до наступления темноты.
— Завтра раньше обычного, — напомнила Ливия. — Рисовальщик пришлёт образцы после утренней мессы. До этого времени нужно подготовить расчёты.
Девушки согласно закивали и вышли. Их голоса ещё некоторое время звучали возле двери, затем растворились в шуме улицы.
Марта закрыла створку, задвинула засов и повернулась к Ливии.
— Теперь рассказывай.
Лучия, уже собиравшаяся идти на кухню, остановилась.
— Что рассказывать?
— Ничего, что касается тебя, — ответила Марта.
— Если что-то происходит в нашем доме, это касается и меня.
— Именно поэтому лучше, чтобы ты пока приготовила ужин.
Лучия подняла брови и посмотрела на Ливию, ожидая поддержки. Несколько секунд Ливия колебалась. Ей не хотелось лгать сестре снова. Чем дольше продолжалось молчание, тем неприятнее становилась мысль о том, что Лучия живёт в доме, возле которого ходят вооружённые люди, не понимая даже характера опасности. Но показать ей полоску шёлка и записку означало втянуть в историю окончательно. Слова нельзя было забрать обратно так же легко, как спрятать ткань в карман.
— Поставь воду на огонь, — сказала Ливия. — Я приду через несколько минут.
Разочарование в лице Лучии оказалось почти детским.
— Значит, Марта права. Вы действительно что-то скрываете.
— Мы хотим сначала понять, что именно происходит.
— А потом решите, достаточно ли я взрослая, чтобы узнать?
— Потом решим, есть ли вообще что рассказывать.
Сестра поджала губы.
— Удобно.
Она ушла в заднюю часть дома, не хлопнув дверью только потому, что с детства считала хлопанье дверьми признаком дурного воспитания. Марта проводила её взглядом и тихо выдохнула.
— Она не простит тебе, если узнает последней.
— Если всё закончится ничем, прощать будет нечего.
— Ты сама не веришь, что закончится ничем.
Ливия закрыла счётную книгу.
— Нет.
Она достала из кармана льняную полоску с запиской и положила на стол. Рядом опустила иглу. При вечернем свете металл холодно блеснул.
Марта прочитала слова один раз, затем второй. Лицо почти не изменилось, но пальцы, лежавшие на краю стола, напряглись.
— Кто принёс?
— Мальчик. Сказал, что от Белланди.
— Он назвал Белланди прямо?
— Да.
— Значит, Джироламо не считает нужным скрываться.
— Или хочет, чтобы я думала именно так.
Марта подняла взгляд.
— Он и раньше присылал тебе что-нибудь подобное?
— Иглы без крови? Нет.
— Без крови?
Ливия подошла к ящику под счётной доской, открыла его и достала вчерашний свёрток. Она не разворачивала ткань полностью с тех пор, как спрятала её. Теперь положила рядом со второй иглой. На тонком острие всё ещё оставался тёмный след.
Марта побледнела сильнее, чем утром.
— Это было у двери?
— После ухода Белланди.
— Почему ты не сказала сразу?
— Потому что не знала, что сказать. Возможно, это была глупая угроза. Возможно, попытка напугать. Возможно, вещь вообще не связана с ним.
— А ночью?
Ливия посмотрела на старшую мастерицу.
— Что ночью?
— Ткань не распорола себя сама. И люди не обыскивали двор без причины.
Несколько мгновений Ливия молчала. Слова уже почти поднялись к горлу, но остановились. Рассказать о незнакомце означало довериться Марте полностью. До вчерашнего дня это казалось естественным. Марта работала рядом много лет, знала мастерскую лучше любого человека, пережила смерть Марко почти как потерю родственника и защищала Ливию перед поставщиками, когда те ещё надеялись обращаться с молодой вдовой как с временной хозяйкой. Но теперь в памяти слишком ясно возникло её лицо при упоминании старых книг. Марта знала что-то о последних делах Марко. Возможно, немного. Возможно, больше, чем признавалась.
— Я услышала шум во дворе, — сказала Ливия. — Потом заметила на ткани чужой шов.
Это не было прямой ложью. Именно поэтому произносить слова оказалось ещё неприятнее.
Марта смотрела внимательно.
— Только это?
— Пока достаточно и этого.
— Значит, мне ты тоже не доверяешь.
— Я не знаю, кому могу доверять.
Старшая мастерица отвернулась. Несколько секунд она стояла у стола, разглядывая тёмное окно, в котором уже начинало отражаться внутреннее помещение. Затем медленно кивнула.
— Разумно.
— Я не хотела тебя обидеть.
— Хотела бы — сказала бы прямо. Ты умеешь. — Марта коснулась записки кончиком пальца. — И всё же запомни одну вещь. Если опасность связана с тем, чем занимался Марко перед смертью, она не исчезнет только потому, что ты решишь справиться без посторонней помощи.
— Расскажи, чем он занимался.
— Я не знаю точно.
— Тогда расскажи то, что знаешь.
Марта сняла со спинки стула шерстяную накидку, но не надела. Вместо этого сжала ткань в руках, словно искала привычное движение, которое позволит говорить легче.
— Дела шли плохо задолго до его болезни. Ты знала о долгах, но не обо всех. Марко пытался скрыть положение мастерской, потому что верил: ещё одна выгодная сделка всё исправит. Такие люди всегда верят в последнюю сделку. Если удастся переждать месяц, найти нового заказчика, договориться с поставщиком, получить отсрочку — дальше станет легче. Но легче не становилось.
— Это я знаю.
— Белланди начал приносить заказы, которые оплачивались слишком хорошо для обычной работы. Иногда просил закончить отделку за один вечер. Иногда привозил ткань уже подготовленной и запрещал менять внутренний слой, хотя проще было бы заменить его полностью. Иногда требовал отдать свёрток определённому человеку, даже если заказ формально принадлежал другому дому.
— Ты не спрашивала почему?
— Спрашивала. Марко отвечал, что богатые люди любят странные правила. И что лучше взять деньги, чем спорить.
— Ты верила?
— Вначале — да. Заказы богатых действительно бывают нелепыми. Однажды мадонна Сальвиати заставила нас трижды переделать край покрывала, потому что ей приснился иной оттенок зелёного. Почему я должна была удивляться тому, что какой-то купец не хочет менять подкладку или требует передать ткань через определённого слугу?
Ливия провела пальцами по записке.
— А потом?
— Потом Марко стал нервничать. Запирался наверху с книгами, хотя раньше оставлял счета где попало. Несколько раз сам ездил отдавать готовые вещи и не позволял никому сопровождать. Однажды вернулся поздно ночью с разбитой губой. Сказал, что поскользнулся возле моста.
— И ты поверила?
— Нет. Но он не хотел говорить.
— Почему ты ничего не сказала мне?
Марта посмотрела прямо.
— Потому что он просил.
Ответ ударил сильнее, чем Ливия ожидала.
— Он был моим мужем.
— И хозяином мастерской.
— Ты решила, что обязана хранить его тайны от меня?
— Я решила, что он сам расскажет, когда будет готов. А потом заболел.
— Он болел несколько недель.
— Да.
— У тебя было время.
Марта опустила глаза.
— Было.
Ливия отвернулась. В комнате стало тесно. Ткани, сложенные у стены, столы, сундуки, полки с нитями — всё оставалось на привычных местах, но теперь каждый предмет напоминал о годах, в течение которых рядом существовала другая мастерская, скрытая внутри известной ей. По тем же столам проходили ткани с неизвестными тайниками. Те же двери открывались для людей Белланди. Марко возвращался поздно, говорил о поставщиках, жаловался на усталость и ложился рядом, храня в голове вещи, о которых не считал нужным рассказать жене.
— Перед смертью он пытался что-то сказать, — произнесла Ливия. — Просил проверить книги.
— Знаю.
— Откуда?
— Он говорил и со мной.
Ливия резко повернулась.
— Что именно?
— Что в книгах достаточно, чтобы понять, если старые дела однажды вернутся. Я спросила, какие дела. Он ответил, что, возможно, никакие. Что всё закончилось. Что бумаги следует оставить в покое, если никто не станет искать.
— А теперь ищут.
— Да.
— Белланди?
— Вероятно.
— Ты уверена, что только он?
Марта посмотрела на иглу с засохшей кровью.
— Нет.
Из кухни донёсся звон крышки, затем громкий стук деревянной ложки о край котла. Лучия явно хотела напомнить, что ужин не готовит себя сам и что разговор затянулся дольше обещанных нескольких минут.
Ливия достала серо-голубой шёлк.
— Это было в подкладке.
Марта протянула руку, но остановилась прежде, чем прикоснуться.
— Что это?
— Не знаю. Чужой шов появился ночью. Внутри лежала эта полоска. Я думала, что это просто обрезок. Но на ней знаки.
Она развернула ткань. Вечерний свет уже слабел, поэтому Ливия зажгла вторую свечу и поднесла ближе. Узелки, петли и едва заметные проколы стали отчётливее. Марта наклонилась над столом.