Пепельная вечность

При мысли об этом её кулаки сжались, ногти впились в ладони. Она очень отчетливо представила, как Лекс входит в её кабинет, как садится в её кресло, как разбирает её бумаги своими грубыми человеческими пальцами. Представила — и едва не задохнулась от дикой ярости.

Если она не ударит первой.

Мираэль резко поднялась — кресло откатилось назад и ударилось о стену — подошла к карте, развёрнутой во всю стену. Пальцы пробежали по южным границам, задерживаясь на отметках, обозначавших скопления войск. Азур. Бог войны, чья армия была потрёпана в предыдущих стычках, но не уничтожена окончательно. Она знала — Человек в Сером доложил ещё вчера, — Азур собирает остатки своих воинственных легионов в южных равнинах. Его жрецы мечутся по городам, вербуя всех кого удастся заманит посулами и золотом, обещая что то одно а иногда и всё сразу. А иногда и прощение грехов, что для некоторых было не менее важно. Его аватары всё ещё сияют в храмах, призывая к священной войне против еретика что посмел выступить против богов. Человечишку Лекса.

Азур очень силён. А ещё он был зол. Зол на Лекса за дерзость — она понимала эту злость, она сама чувствовала её каждый раз, когда думала о Наследнике. Она находила это забавным: боги, оказывается, тоже умеют чувствовать, совсем как смертные. Он злился на саму судьбу — и тут уже она не могла его винить. А гнев, как известно, делает даже самых разумных существ предсказуемыми. Предсказуемый бог — это полезный бог. Инструмент, который можно направить в нужную сторону, пока он сам уверен, что действует по своей воле.

«Ты дашь мне то, что мне нужно», — прошептала Мираэль, в её шёпоте было что-то почти интимное, как в обещании любовнику.

Она закрыла глаза, сосредоточилась. Магия иллюзий была её второй натурой, но сейчас ей требовалось совсем иное — магия поиска, магия связи. Она вытянула руку вперёд, вена вспыхнула ярче, отзываясь на её волю со всей готовностью, которая уже не пугала, а приносила радость. Она не призывала Азура нагло, как вызывают никчемного слугу — это было бы глупо и опасно на данном этапе, боги не прощают такого. Она отправляла сигнал. Маяк. Крошечную, едва уловимую искру своего присутствия, замаскированную под молитву жрицы, под случайный всплеск эфира, под что угодно. Искру, которую мог заметить только тот, кто сам искал союзников.

Ответ пришёл быстрее, чем она ожидала. Намного быстрее. Значит, бог войны действительно почти в отчаянном положении, если так жадно хватается за любую протянутую руку. Мираэль усмехнулась про себя. Отчаяние — это слабость. А слабость — это то, чем она умела пользоваться лучше всего. А с осколком сердца той кто лучше других умел манипулировать эмоциями, её умение кратно усилилось.

Воздух в кабинете сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой. Запахло озоном и чем-то ещё — чем-то металлическим, горячим, как раскалённый меч, опущенный в воду. В центре комнаты начало формироваться свечение. Сначала — едва заметное, как марево над раскалённым песком. Потом — ярче, ослепительнее, пока, наконец, перед Мираэль не предстал аватар.

Она видела его однажды, много лет назад, на какой-то церемонии в храме. Но тогда он был далеко, на возвышении, окружённый жрецами и дымом благовоний. Теперь он стоял в двух шагах от неё — и это было совершенно другое ощущение.

Он был огромен. В три человеческих роста, с головы до ног закованный в доспехи из чистого света, которые, казалось, были выкованы из солнечных лучей. За его спиной пылали два огненных крыла, не обжигающих, но излучающих такую мощь, что свечи на столе замигали и едва не погасли, а кожа Мираэль начала нагреваться, несмотря на все защитные чары. В правой руке он держал меч — длинный, прямой, с клинком из белого пламени, которое гудело, как растревоженный улей. Его лицо скрывал шлем, но даже сквозь прорези для глаз не было видно ничего, кроме ослепительного сияния — сияния, в котором, как ей показалось, можно было разглядеть отблески далёких сражений, крики умирающих и звон мечей.

Мираэль не встала. Сердце билось где-то в горле, но она не позволила себе даже вздрогнуть. Она лишь чуть склонила голову — ровно настолько, чтобы жест можно было принять за уважение, но не за подобострастие. Она знала, что боги, особенно такие, как Азур, не ценят раболепия от тех, кого считают ниже себя. Они ценят силу — а сила сейчас была в том, чтобы не отвести взгляд.

— Великий Азур, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, без дрожи, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Я польщена, что ты откликнулся на мой зов.

— Ты звала меня, смертная. — Голос аватара звучал как раскат грома, отражаясь от каменных стен так, что с потолка посыпалась каменная крошка. — Говори. У меня очень мало времени. Война не ждёт.

— Как и все мы. — Мираэль позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку — ту самую, которая так бесила её врагов и так успокаивала союзников. — Я знаю, что ты собираешь армию. Я знаю, что Лекс — твоя цель. И я знаю, что прямо сейчас он идёт к Механосу, чтобы захватить его, сделав его своим оплотом.

Аватар сделал шаг вперёд. Пол под его ногами задрожал, Мираэль почувствовала, как вибрация отдаётся в костях.

— Это известно каждому, у кого есть уши. Зачем ты отвлекла меня, женщина? У тебя есть что-то, чего я не знаю? Так говори не тяни время!

«О да, мой бог — подумала она, — у меня есть то, чего ты точно не знаешь. У меня есть осколок сердца твоей мёртвой сестры в руке, и я только что заключила сделку с существом, которое древнее тебя в тысячу раз». Но вслух она сказала совсем другое.

— У меня есть то, чего нет у твоих жрецов. — Мираэль поднялась и подошла к карте, остановившись в шаге от сияющей фигуры. Жар, исходивший от аватара, был почти невыносим — она чувствовала, как кожа на лице начинает сохнуть, как по спине бегут струйки пота, — но она не отступила. — Лекс сейчас слаб. Его силы рассеяны, его союзники ещё не стянули войска. Дворфы только-только начали мобилизацию, орки ещё не собрали свои племена, а эльфы дома Силь'Верен колеблются — я знаю это от своих агентов. Но если он возьмёт Механос — а он возьмёт, если мы не остановим его, — он получит доступ к кузницам, к ресурсам, к новым рекрутам. Он станет сильнее втрое. А когда он возьмёт Механос, следующей целью станет уже мой город — Стальной Шпиль. Мой дом.

Она сделала паузу, давая Азуру осмыслить сказанное. Потом продолжила — тише, но от этого не менее убедительно:

— Я не намерена этого допустить. Я слишком долго и слишком упорно работала, чтобы какой-то выскочка разрушил всё, что мне дорого. У меня есть шпионы в каждом крупном городе. У меня есть доступ к информации, которую не получают даже твои верховные жрецы. У меня есть влияние в самом Шпиле — влияние, которое я выстраивала столетиями, кирпичик за кирпичиком, союз за союзом. Я знаю, как Лекс мыслит, как он действует, где его слабые места. Я могу дать тебе то, чего не могут дать молитвы и жертвоприношения — точную, своевременную информацию и удар в спину в самый неожиданный для него момент. Вместе мы можем раздавить его, пока он не стал слишком силён. Поодиночке — мы оба проиграем. Ты уже пробовал воевать с ним в одиночку. Результат известен.

Последняя фраза была очень рискованной — напоминать богу о его поражении было почти самоубийством. Но Мираэль знала, что делает. Она должна была показать, что не боится его. Что она — не просительница, пусть не совсем равный, но всё же партнер.

Азур молчал. Меч в его руке гудел, этот гул заполнял комнату, давил на уши, заставлял зубы ныть от боли. Мираэль чувствовала, как её иллюзия, скрывающая багровую вену, трещит под этим давлением, как маскировка истончается еще больше, готовая развеяться в любой момент. Если он узнает, что она носит в себе осколок сердца Нергал тогда…. Она удерживала иллюзию усилием воли, вкладывая в неё всю свою концентрацию. Капля пота скатилась по виску. Она надеялась, что Азур примет это за реакцию на его присутствие.

— Что ты хочешь взамен? — спросил он наконец. Голос его стал тише, но от этого не менее опасным. Так рычит хищник перед прыжком к своей жертве.

Мираэль позволила себе вдохнуть. Самый опасный момент миновал. Теперь начинались переговоры.

— Пост Верховного магистра. После победы. С неограниченными полномочиями. Я хочу править Стальным Шпилем — от твоего имени, разумеется. Я хочу, чтобы все Дома Крови склонили головы передо мной. Я хочу, чтобы моё слово стало законом для каждого эльфа от Изумрудных Лесов до Серебряных Озёр.

Аватар издал звук, похожий на смех — сухой, лишённый веселья, как скрежет металла о камень.

— Ты хочешь власти. Все вы, смертные, одинаковы. Что ж, по крайней мере, ты честна в своей жадности. Это лучше, чем притворное смирение твоих коллег по Магистериуму.

— Я хочу справедливости. — Мираэль позволила своему голосу стать твёрже, вложила в него те интонации, которые так хорошо действовали на подчинённых — смесь уверенности, достоинства и скрытой угрозы. — Я служила этому городу дольше, чем многие твои жрецы живут на свете. Я поднялась с самых низов, скрывая то, что могло бы меня уничтожить. Я отдала этой работе всю свою жизнь — у меня нет ни семьи, ни друзей, ни привязанностей. Есть только долг. И я вижу, как Лекс разрушает всё, что я строила. Он освобождает рабов — и экономика трещит по швам. Он уничтожает Кристаллические поля — и мы теряем источник энергии. Он подрывает авторитет Магистериума — и Дома Крови начинают грызться между собой, как собаки за кость. Если он победит, мир погрузится в анархию. Тысячи лет порядка, традиций, законов — всё обратится в пыль. Я этого не хочу. Я хочу стабильности. Я хочу, чтобы эльфийская цивилизация выжила и процветала. И я готова служить тебе, чтобы этого достичь.

Это была полуправда, искусно смешанная с откровенной лестью. Мираэль действительно хотела стабильности — но только такой, где она сама стояла бы на вершине. Она действительно презирала хаос, который нёс с собой Лекс — но не из любви к традициям, а потому что в хаосе трудно контролировать ситуацию, трудно предсказывать следующие ходы, трудно манипулировать. И она точно не собиралась служить Азуру ни минутой дольше, чем это будет выгодно ей самой. Но ему то об этом знать совсем не обязательно.

Азур, казалось, колебался. Его сияние то вспыхивало ярче, то тускнело — признак того, что бог размышляет, взвешивает, оценивает.

— Я подумаю, — произнёс он наконец. — Если ты говоришь правду, если твои сведения помогут мне раздавить гадкого еретика, ты получишь свою награду. Я вознесу тебя так высоко, как ты и мечтать не смела. Но знай: если всё же ты лжёшь, если ты попытаешься предать меня или использовать в своих целях... — он не договорил, но в этом не было нужды. Жар, исходивший от аватара, на мгновение стал почти невыносимым, Мираэль почувствовала, как её кожа начинает гореть даже сквозь магическую защиту. Боль была настоящей, не иллюзорной — он хотел, чтобы она запомнила этот момент.

— Я не лгу, — сказала она, выдерживая этот жар с улыбкой, хотя внутри всё кричало от боли. — Я предлагаю тебе союз. Выгодный для нас обоих.

Аватар начал меркнуть, рассеиваться, и через несколько секунд в кабинете снова воцарилась тьма, нарушаемая лишь светом трёх свечей.

Мираэль выдохнула — длинно, с присвистом, как человек, который слишком долго пробыл под водой и наконец вынырнул на поверхность. Она не показывала этого при Азуре, но напряжение последних минут дало о себе знать: спина взмокла так, что платье прилипло к телу, сердце билось где-то в районе горла, а руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали. Иллюзия на правой руке едва не развеялась — багровая вена пульсировала так яростно, словно хотела вырваться наружу, показать себя миру. Она поправила маскировку небрежным жестом, восстанавливая совершенную эльфийскую бледность.

Но она, кажется, справилась. Она, смертная полукровка, только что смогла обмануть бога. Нет даже не просто обманула — а использовала его, как пешку на своей доске. И он даже этого не заметил.

«Ты глуп, бог войны», — подумала она, глядя на то место, где только что стоял аватар. На каменном полу остался выжженный след — два отпечатка огромных ступней, от которых ещё поднимался лёгкий дымок. «Ты думаешь, что я стану твоей марионеткой. Что я буду счастлива служить тебе за подачку в виде поста Верховного магистра. Ты думаешь, что я — всего лишь амбициозная женщина, готовая на всё ради власти. И да ты прав. Я амбициозна. Я готова на всё. Он думает, что держит поводок. Но поводок давно в моей руке. Ты ослабишь Лекса. Ты отвлечёшь его. Ты заставишь его истратить силы и ресурсы. А потом, когда вы оба будете лежать на пепелище, когда вам обоим будет уже всё равно, кто победил, — я поднимусь из тени и заберу всё. И никто даже не вспомнит, что когда-то я была всего лишь твоей союзницей».

Она подошла к огромному зеркалу в полный рост, стоявшему у противоположной стены. Серебряная рама была старой, покрытой патиной, но стекло хранило идеальную гладкость и чистоту — результат дорогого зачарования, на которое она не пожалела средств. Мираэль сняла иллюзию.

Это был ритуал. Каждый раз, оставаясь наедине с собой, она делала это — позволяла себе увидеть своё истинное лицо. Не из тщеславия — тщеславиться ей было нечем. Из необходимости. Ей нужно было помнить, кто она такая на самом деле. Потому что, если она забудет, если начнёт верить в собственную ложь, она станет уязвимой. А уязвимость в её положении была равносильна смерти.

Стекло отразило лицо полукровки — с заострёнными чертами и болотной мутью в глазах. Уши были короче, чем у чистокровного эльфа — почти человеческие, — а кожа имела тот неуловимый оттенок, который выдавал смешанную кровь. Некрасивое, Неправильное лицо. Лицо, которое эльфийская аристократия сочла бы сверх оскорблением. Лицо, которое её отец-эльф приказал бы утопить в ведре, если бы знал о его существовании. Лицо, которое она скрывала всю свою жизнь, с того самого дня, как мать-рабыня прошептала ей на ухо: «Никогда не показывай им, кто ты есть. Никогда. Иначе они убьют тебя».

Мать была права. Они убили бы. Но она выжила — стала сильнее их всех.

В глубине зеркала, за её плечом, что-то шевельнулось. Другой силуэт — выше, тоньше, с размытыми чертами, словно сотканный из дыма и багрового света. Силуэт женщины. Силуэт богини. Той, чьё разбитое сердце теперь пульсировало в её руке.

— Ты видела? — прошептала Мираэль, обращаясь к силуэту, в её голосе прозвучало что-то почти детское — гордость, смешанная с возбуждением. — Всё идёт по моему плану. Азур клюнул, как рыба на блесну. Он приведёт свою армию, он ударит по Лексу, они сцепятся, как два пса над костью, и пока они будут рвать друг друга, мы будем ждать. Ждать и копить силы.

Силуэт не ответил. Он лишь качнулся, словно ветка на ветру, багровая вена на руке Мираэль за пульсировала чуть быстрее. То ли в знак согласия, то ли в предвкушении. А может быть, и в том, и в другом.

Мираэль улыбнулась своему отражению — силуэт в зеркале улыбнулся вместе с ней, от этой синхронной улыбки веяло чем-то жутким, потусторонним.

— Ты научила меня прятаться, Нергал, — прошептала она. — Ты, сама того не зная, была моей наставницей. Все эти годы я наблюдала за тобой, за тем, как ты манипулируешь, как ты скрываешь свои истинные цели, как ты наносишь удар тогда, когда никто не ждёт. Ты была богиней тайн, интриг и иллюзий. Ты была моим образцом для подражания, хотя ты никогда об этом не знала. А теперь ты — часть меня. И я научу тебя тому, чего ты не умела. Я научу тебя тому, что обещала, править. Потому что ты, при всём своём могуществе, так и не научилась этому — ты полагалась на страх, а страх рассеивается, притупляется. Я же полагаюсь на ум. А ум не подводит.

Она провела пальцем по стеклу, и её отражение исказилось, пошло рябью.

— Или хотя бы мстить, — добавила она почти легкомысленно. — Твой убийца — Лекс. Мой враг — тоже он. У нас общая цель. А когда цель общая, разница между богиней и смертной стирается. Мы с тобой, Нергал, две стороны одной монеты. И эта монета упадёт той стороной, какой захотим мы.

Она снова наложила иллюзию — привычным, отработанным до автоматизма жестом. Черты лица смягчились, уши удлинились, кожа приобрела аристократическую бледность. Из зеркала на неё смотрела Леди Мираэль Тенеплета — глава тайной канцелярии Магистериума, женщина, которую боялись даже члены правящего совета. Женщина, которую никто не видел без маски.

— Вот так-то лучше, — сказала она своему отражению, поправляя причёску. — Красота — это тоже страшное оружие. И я намерена использовать его до конца.

Впереди была долгая ночь. Нужно было отправить кое кого на базу Лекса — маленькую, незаметную женщину, которая могла стать тем самым гвоздём, что в нужный момент пробьёт копыто. Нужно было связаться с оставшимися агентами в Механосе, чтобы подготовить почву для саботажа — пусть Лекс не думает, что город достанется ему легко. Нужно было укрепить оборону Шпиля — не против Лекса, нет, против того, что пробудилось где-то там на севере. Потому что Мираэль не была дурой. Она понимала: даже если Лекс и Азур уничтожат друг друга, это существо — чем бы оно ни было — тем более не остановится. И к тому моменту, когда это дойдёт до Шпиля, у неё должно быть достаточно сил, чтобы либо остановить его, либо... использовать.

Она ещё не решила, что именно.

Мираэль почувствовала его за мгновение до того, как он проявился. Не звук шагов, не скрип двери — просто воздух в углу кабинета стал чуть плотнее, чуть холоднее, и тени там сгустились так, что, казалось, начали жить своей собственной жизнью. Она не обернулась — она знала, что это он.

Она села в кресло, коснулась осколка — теперь уже навсегда вплавленного в её плоть, ставшего частью её тела, как сердце или лёгкие, — закрыла глаза. Где-то там, на севере, пробудилось нечто, чему не было имени в эльфийских летописях. Что-то, что жаждало поглотить всё. Что-то, чей голод она ощущала как свой собственный. И Мираэль, Леди Теней, полукровка, скрывающая своё происхождение, бывшая глава тайной канцелярии, а теперь — тайный союзник Азура, улыбалась в темноте. Потому что она знала: когда боги и герои истребят друг друга, на пепелище останется только она одна. И она построит новый мир. Свой мир. Мир, в котором не будет места ни людям, ни эльфам, ни богам. Только ей — и тем, кого она сочтёт достойными.

Тени в углах кабинета, казалось, стали гуще. И среди них, едва различимая, но бесспорно присутствующая, стояла фигура в сером балахоне — не человек, не дух, нечто среднее. Она не шевелилась, не говорила. Она просто ждала. Как всегда. Человек в Сером — её верный слуга, её вторая тень, её правая рука. Он был здесь с самого начала, с того момента, как она впервые надела маску. Он знал все её секреты — и поэтому никогда не покинет её живым, если она того пожелает. Но он был очень полезен. А полезные инструменты не выбрасывают.

— Приведи её, — приказала Мираэль, не открывая глаз. — У меня для неё задание. Особое.

— Слушаюсь, госпожа.

Тень исчезла бесшумно, как всегда — просто перестала быть, растворилась в темноте, из которой состояла. Мираэль осталась одна, наедине со своими мыслями и багровым пульсом в запястье, который отсчитывал время до конца всего.

До конца старого мира.

И до начала нового — того, который она создаст сама.

Глава 4. Захват Механоса

Месяц Нарвион — Халдир, 2002 г. Э.С.

Несколько дней после совета

Механос

За некоторое время до того, как Лекс с армией вошёл в Механос, Мать Иллария получила письмо.

Его принёс мальчишка-посыльный — запыхавшийся, перепуганный, с грязным пергаментом в дрожащей руке. Иллария как раз заканчивала утреннюю молитву в маленькой часовне, которую она обустроила в одном из залов базы Лекса, недалеко от почти такой же часовенки Серафимы. Здесь так же пахло свечным воском и сушёными травами, только на алтаре, вырезанном из простого камня, стояла чаша с родниковой водой — символ Лирны. Она была здесь с тех пор, как Лекс принял её и её людей к себе, и за это время успела стать не просто гостьей, а одним из столпов, на которых держался дух сопротивления.

Письмо было от старого друга — настоятеля храма Лирны в Механосе, отца Ардрея. Он писал, что умирает. Что хочет увидеть её перед смертью. У него якобы есть важные сведения, которые он не может доверить бумаге.

Иллария не колебалась ни минуты. Она была верховной жрицей, её долг перед умирающим собратом был превыше всего. Она собралась за час, попрощалась с Серафимой, оставила наставления своим помощницам и выехала в Механос с небольшим эскортом — тремя сталкерами, которых выделил Клык для безопасности.

Она даже подумать не могла, что отец Ардрей умер за день до того, как письмо было отправлено. И письмо это написал совсем не её друг, а человек Рагнара.

Ворота Механоса закрылись за её спиной с глухим, зловещим стуком. Тяжёлые дубовые створки, окованные железом, сомкнулись, отрезая город от внешнего мира. Иллария обернулась, в её глазах мелькнула тревога. Она уже поняла: что-то не так.

Их ждали. Не у храма — у ворот. Выглядели далеко не почетным караулом или сопровождением. Десяток наёмников Рагнара с арбалетами наизготовку. И даже сам Рагнар — в дорогом плаще, с неизменной самодовольной улыбкой победителя на жирном лице. Он стоял, заложив руки за спину, смотрел на неё так, как смотрят на товар, который только что удачно приобрели.

— Мать Иллария, — произнёс он, его голос сочился притворным радушием, — какая неожиданная радость. А я уж думал, вы совсем забыли о нашем скромном городе, даже знамя гильдии унесли.

— Где отец Ардрей? — спросила она, игнорируя его тон. Её голос внешне был спокоен, но пальцы, сжимавшие посох, побелели от напряжения.

— Отец Ардрей? Ах да, тот старик... Боюсь, он... как бы это сказать... отошёл в мир иной. — Рагнар изобразил на лице скорбную мину, которая больше напоминала оскал чем сожаление. — Весьма прискорбно. Но вы ведь понимаете, все мы смертны. Кроме богов, разумеется. И тех, кто вовремя делает правильный выбор.

— Это ловушка, — прошептал один из сталкеров, выхватывая меч.

— О, несомненно, какой догадливый солдатик — кивнул Рагнар. — Но вам, господа, не обязательно умирать. Сложите оружие, и я гарантирую вам справедливый суд.

— Справедливый суд? — переспросила Иллария. — С тех пор как ты продался эльфам, Рагнар, в этом городе не осталось справедливости.

— Продался? Какое грубое слово. Я предпочитаю «заключил взаимовыгодное соглашение». Азур собирает армию, дорогая моя жрица. Огромную армию. И когда он придёт сюда — а он придёт, — я хочу, чтобы мой город встретил его с распростёртыми объятиями, а не с глухой обороной. Лекс — смертник. И все, кто идут за ним, — смертники. Я же предпочитаю быть на стороне победителей.

— Ты всегда был трусом, Рагнар. В прошлый раз ты просто сбежал и закрыл ворота. Но теперь ты стал ещё и предателем.

— В прошлый раз я был осторожен. А теперь я стал прагматиком, — поправил он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Взять их.

Наёмники двинулись вперёд. Сталкеры попытались сопротивляться, но силы были далеко не равны. Первого убили сразу — арбалетный болт пробил ему горло, он рухнул на мостовую, захлёбываясь кровью. Двое других бросились вперёд, прикрывая Илларию. Один успел зарубить наёмника, прежде чем его самого пронзили тремя клинками одновременно. Второй дрался до последнего — даже когда ему отрубили руку, он продолжал биться, пока следующий болт не пробил ему грудь.

Илларию схватили за руки. Рагнар подошёл к ней вплотную, заглянул в глаза.

— Ты могла бы быть на моей стороне, — сказал он почти ласково. — Ты умная женщина. Ты понимаешь, что Лекс обречён. Почему ты выбрала его?

— Потому что он дал людям надежду. А ты — только страх.

— Надежда не спасёт тебя от ямы, — усмехнулся Рагнар. — Бросьте её в долговую. Пусть подумает о своём выборе. В темноте и холоде.

Илларию потащили прочь. Она не кричала, не вырывалась. Она шла, высоко подняв голову, и её губы шептали молитву. И те, кто видел это — стражники, случайные прохожие, — отводили глаза. Потому что смотреть на то, как бросают в яму женщину, которая лечила их детей, было невыносимо.

Через час храм Лирны опечатали. Ещё через час по городу поползли слухи: Рагнар объявил Лирну врагом Механоса. Её жриц хватали на улицах, её символы срывали со стен. Город, который когда-то гордился своей свободой, становился тюрьмой.