Пепельная вечность

Лекс узнал об этом на рассвете, когда холод ещё не отступил от камней, а небо над горами только начинало сереть. Он стоял в командном центре, склонившись над картой, когда дверь распахнулась, в комнату ввалился Зиг.

Гоблин выглядел так, словно пробежал без остановки от самого Механоса. Его одежда промокла от пота, дыхание с хрипом вырывалось из груди, а в глазах горела злая, отчаянная решимость.

— Закрыл! — выпалил он, хватая ртом воздух. — Ворота закрыл, гад! Всех, кого успел, кто за вас, — в яму! Илларию тоже, одну из первых!

Лекс медленно выпрямился. Клык, стоявший у стены, перестал точить нож. Шило, дремавший в углу, открыл глаза. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно потрогать.

— Рагнар? — спросил Лекс. Голос его прозвучал ровно, даже спокойно, но те, кто знал его, понимали: это спокойствие хуже любого крика.

— Он! — Зиг сплюнул на пол. — Помнишь, что он выкинул в прошлый раз? Тогда он отдал наемников баронам и просто сбежал, закрыв ворота, трус поганый. А теперь — всё. Окончательно продался эльфам. Золото взял, сволочь. Много золота. Я сам видел — ящик в его кабинете, полный кристаллов. Сказал, город нейтральный, а сам уже договорился с ушастыми. Их патрули уже у южных ворот!

Зиг замолчал, переводя дыхание. Потом добавил, уже тише:

— Илларию прямо с дороги взяли. Она ехала к умирающему другу, а попала в лапы к Рагнару. Он её в долговую яму бросил. Люди напуганы. Многие не знают, на чью сторону встать.

— А что говорят сами люди? — спросил Клык.

— Люди? — Зиг скривился. — Люди разделились. Половина хочет драться. Половина боится. Кто-то уже собирает вещи, чтобы бежать в горы. А кто-то шепчет, что, может, Рагнар прав. Может, и правда лучше сдаться эльфам, чем умирать за Лекса.

Клык выругался сквозь зубы. Лекс молчал. Его пальцы, лежавшие на карте, медленно сжались в кулак. Он думал о Рагнаре — человеке, которого он когда-то считал союзником. Человеке, который уже однажды предал их, просто сбежав и закрыв ворота. И вот теперь — снова. Окончательно. Бесповоротно. Он не просто предал — он продал город эльфам за золото и обещания.

— Поднимай отряд, — сказал он Клыку. — Всех кроме охранения и патрулей крепости. Мы выступаем немедленно.

Через два часа отряд был готов. Они собрались у входа в старый гоблинский туннель — тот самый, что вёл в самое сердце Механоса, в обход всех стен и всех постов. Лекс оглядел своих людей.

Клык — глава сталкеров, человек без возраста и без иллюзий. Его лицо, покрытое шрамами, было спокойным, но вот в глазах горел холодный, расчётливый огонь. Он проверял снаряжение — метательные ножи, кристаллы-связки, запасной глушитель. Каждое движение было точным, выверенным, как у хирурга перед операцией.

Рядом с ним — Шило. Правая рука Клыка, шутник и балагур, чьи шутки сегодня исчезли без следа. Он молча точил свой меч, и звук стали о камень был единственным, что нарушало тишину. Его обычная ухмылка исчезла, сменившись жёсткой, напряжённой линией рта. Он думал о Матери Илларии, которая когда-то спасла ему жизнь, выходив его после ранения. Долг платежом красен.

Грук — вождь орков, огромный, как скала. Его воины, числом около тридцати, стояли за его спиной — молчаливые, угрюмые, сжимающие топоры и дубины. Они не очень любили подземелья, но они очень любили хороший бой. А сегодня этого будет много. Грук лично проверил каждого воина, осмотрел их оружие, дал последние наставления. Он знал, что некоторые из них не вернутся, но это была цена, которую орки платили с особой гордостью. Каждый из его воинов стоил троих, а то и четверых людей.

Зиг со своими гоблинами — пятёркой юрких, остроглазых существ, каждый из которых знал туннели лучше, чем собственную ладонь. Они тихо переговаривались на своём щёлкающем языке, размахивая руками и показывая куда-то в темноту. Зиг лично отвечал за маршрут. Он знал, что если они заблудятся, то погибнут, даже не добравшись до города.

Писк — маленький дроид-разведчик, которого Грым отправил с отрядом, — жужжал у плеча Лекса. Его линза вращалась, сканируя проход, и время от времени он издавал короткие, тревожные сигналы. Он был их глазами и ушами в темноте.

И, наконец, Айрин.

Она вышла проводить его. Живот под платьем был уже заметен, но держалась она прямо, как всегда.

— Ты готова? — спросил Лекс.

— Я должна спросить это у тебя. — Она положила руку ему на плечо. — Механос — это только начало. После него — Шпиль, потом — боги. Ты уверен, что хочешь идти этим путём?

— У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда. Ты просто выбрал этот.

Он помолчал, потом кивнул.

— Я вернусь. Обещаю.

— Ты всегда возвращаешься. — Она улыбнулась, но в глазах стояли слёзы. — Иди. И пусть Кователь хранит тебя.

Он поцеловал её — коротко, крепко, — шагнул в темноту туннеля следом за отрядом.

Подземный ход был старым. Очень старым. Зиг говорил, что его прорыли ещё до основания Механоса — то ли гоблины, то ли кто-то похуже. Стены здесь были грубыми, неровными, со следами кирок или когтей, а воздух — спёртым и влажным, пропитанным запахом плесени и ещё чего-то, о чём лучше было не думать. Каменные своды давили сверху, и даже гоблины, привыкшие к тесноте подземелий, чувствовали себя далеко неуютно.

Отряд двигался почти в полной тишине, нарушаемой только стуком капель и редким шорохом осыпающейся породы, а также шорохом ног. Зиг шёл впереди, его глаза светились в темноте слабым желтоватым светом — природная особенность гоблинов, позволявшая им видеть в кромешной тьме. Он знал каждый поворот, каждый завал, каждую ловушку. Время от времени он останавливался, принюхивался, проводил рукой по стене сверяясь и только потом давал знак идти дальше.

За ним шёл Грук. Орк пригнулся, чтобы не задеть свод головой, и изредка ворчал что-то насчёт «крысиных нор». Его воины шли следом, цепочкой, держа оружие наготове. Они не боялись темноты — они боялись только одного: что враг окажется слишком слабым. И им не хватит на всех.

Клык, Шило и их сталкеры замыкали колонну. Сталкеры двигались бесшумно, привычно сканируя пространство. Они провели в таких туннелях больше времени, чем хотели бы помнить, и знали: опасность может быть за каждым углом, прийти откуда угодно. Сверху, снизу, из боковых проходов, о которых даже Зиг мог не знать.

Лекс шёл в середине всего отряда. Писк жужжал на его плече иногда соскакивая и убегая к Зигу что бы предупредить об опасности. И его сигналы становились всё чаще по мере приближения к городу.

— Об..нару..жена ло..ву..шка, — сообщил Писк, останавливаясь перед грудой камней. Его линза замерцала красным. — На..жим..ная пли..та. Акт..иви..рует об..вал. Вес ак..тив..ации — от три..дца..ти кил..огр..ам..мов.

— Обойдём, — сказал Зиг, указывая на боковой проход. — Здесь. Узко, но пролезть должны.

Они свернули. Туннель стал ещё уже, и Груку пришлось протискиваться боком, ругаясь сквозь зубы на своём гортанном языке.

— Когда выберемся, — прорычал он, — я лично сверну шею этому Рагнару.

— В очередь, — отозвался Шило. — У меня там должок. Три серебряных.

— Ты готов убить человека за три серебряных? — хмыкнул Клык.

— Я готов убить человека за то, что он предал нас. Серебро — приятный бонус.

По колонне пробежал тихий смешок. Короткий, нервный — но это был смех. И в этом смехе была уверенность в своей правоте.

Через час они услышали звук. Далеко впереди, едва различимый, но неуклонно нарастающий — гул. Гул города, который жил своей жизнью, не подозревая, что его судьба уже решена.

— Пришли, — прошептал Зиг. — Дальше — как можно тише.

Они вышли в Нижнем городе уже глубокой ночью.

Туннель заканчивался в подвале старого склада, заброшенного ещё до войны. Зиг отодвинул ржавую решётку, служившую лишь ширмой. Отряд выбрался наружу — в лабиринт узких улочек, заваленных мусором и хламом. Здесь пахло гнилью, дымом и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только в трущобах больших городов. Запахом бедности, страха и отчаяния.

Нижний город никогда не был красивым. Но сегодня он выглядел особенно мрачно. Улицы были пусты, окна закрыты ставнями, и только редкие фигуры теней скользили в темноте, избегая даже лунного света. Где-то вдалеке слышались крики — то ли пьяная драка, то ли что-то похуже. Где-то плакал ребёнок, да лаяла собака и тут же замолкла, словно её резко заткнули.

Клык поднял руку, приказывая остановиться. Он прислушался — его обострённые чувства, выработанные годами выживания в руинах, сканировали пространство не хуже, чем сенсоры Писка.

— Чисто, — сказал он наконец. — Они не ждут нас здесь. Слишком уверены в своих стенах и количестве.

— Их ошибка, — ответил Лекс.

Они разделились. Так было решено заранее: Клык и Шило пойдут по знакомым трущобам поднимать верных людей, Грук с орками ударит по Гильдии с фронта, а Зиг с гоблинами обеспечит связь и отход. Лекс оставался в центре, координируя действия через Писка.

— Помните, — сказал он, прежде чем они разошлись, — мы не каратели. Мы освободители. Те, кто сдастся без боя, не должны пострадать. Но те, кто окажет сопротивление...

Он не закончил. В этом не было нужды.

Клык и Шило шли от дома к дому, от подвала к подвалу, стуча в двери условным стуком — два быстрых, пауза, три медленных. И редко когда двери оставались закрытыми. Двери намного чаще открывались. И сталкеры, ремесленники, бедняки — все, кто помнил, что такое свобода, и кто не хотел возвращения эльфийского ярма. Все они выходили с оружием — старым, ржавым, но готовым к бою. Они выходили молча, их глаза горели той же холодной решимостью, что и у Клыка.

Но к сожалению не все были рады им. В одном из переулков Клыка остановил старый торговец — седой, сгорбленный, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дерева. В его глазах плескался страх, смешанный с обречённостью.

— Вы зря пришли, — прошептал он, озираясь по сторонам, словно боялся, что его подслушают. — Рагнар говорит, Азур скоро будет здесь. Если мы поддержим Лекса, бог войны сожжёт город дотла. Моя дочь... у неё дети. Двое мальчиков. Я не хочу, чтобы они погибли из-за вашей войны.

Клык посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Он видел этого старика раньше — на рынке, кажется. Тот продавал ткани и всегда давал скидку сталкерам. Не из страха — из уважения.

— Твоя дочь и её дети уже погибли, — сказал Клык. Голос его прозвучал жёстко, но в нём не было злобы. — В тот день, когда ты решил, что лучше жить на коленях, чем умереть стоя. Но если ты хочешь, чтобы у них был шанс, — дай нам пройти. И не мешай.

— Ты не понимаешь, — прошептал торговец. — Рагнар обещал защиту. Он сказал, что, если мы не будем вмешиваться, он договорится с Азуром. Наш город останется нейтральным. Мы выживем.

— Выживете? — Шило шагнул вперёд, его глаза сузились. — Ты думаешь, эльфы оставят вас в покое? Ты думаешь, им нужны нейтральные города? Они превратят вас в рабов. Твою дочь — в наложницу, твоих внуков — на Кристаллические поля. А ты будешь стоять и смотреть, как они умирают, и говорить себе: «Я сделал это, чтобы выжить».

Торговец отшатнулся, прижался к стене. Его губы дрожали.

— Я не воин, — прошептал он. — Я просто хочу, чтобы всё закончилось.

— Всё закончится, когда мы победим, — сказал Клык. — Или, когда умрём. Третьего увы не дано.

Торговец опустил глаза, медленно отошёл в сторону, освобождая проход. сталкеры прошли мимо, через мгновение старик растворился в темноте, словно его и не было.

Таких разговоров было много. В каждой подворотне, в каждом подвале находились те, кто боялся. Кто устал. Кто хотел просто жить, а не умирать за чужие идеалы. И Клык их не винил. Он сам когда-то был таким — до того, как потерял всё что имел. Но он знал: если они сейчас отступят, то потеряют не только город. Они потеряют себя.

Через час в Нижнем городе собралась армия. Нет конечно не регулярная, не обученная, но готовая драться насмерть. Около двух сотен человек — мужчины и женщины, старики и подростки. У кого-то был меч, у кого-то — топор, у кого-то — просто дубина с вбитыми в неё гвоздями. Но у каждого в глазах горел огонь. Огонь, который не могли погасить ни страх, ни сомнения.

Грук не стал ждать сигнала.

Он и его орки вышли из переулка, когда луна скрылась за тучами и город погрузился в почти полную темноту. Здание Гильдии торговцев возвышалось перед ними — массивное, каменное, с узкими окнами-бойницами и тяжёлыми дубовыми воротами. Когда-то это был символ богатства и процветания Механоса. Теперь — символ предательства.

У ворот стояла стража — полтора десятка наёмников в лёгких доспехах. Они топтались у жаровни, грея руки, и тихо переговаривались. Они не ожидали атаки. Они вообще ничего не ожидали в эту ночь.

Грук вышел из темноты первым. Его топор — огромный, двуручный, с лезвием, способным разрубить человека пополам, — сверкнул в свете факелов. Он не кричал. Он не издавал боевого клича. Он просто шёл, и каждый его шаг был тяжёлым, как удар молота. Земля дрожала под его ногами.

Наёмники заметили его, когда он был уже в десяти шагах. Кто-то закричал, кто-то выхватил меч, кто-то попытался поднять арбалет. Слишком поздно.

Первый удар — и голова ближайшего стражника покатилась по мостовой, разбрызгивая кровь. Второй удар — и ещё один наёмник рухнул с проломленной грудной клеткой, его щит разлетелся в щепки. Третий попытался ударить Грука в спину, но орк, не оборачиваясь, ударил локтем назад, и нападавший отлетел к стене, хрустнув костями.

Орки же не стали скрываться с рёвом вырвались из темноты — три десятка воинов, каждый из которых стоил пятерых. Они крушили всё на своём пути, их топоры и дубины превращали людей в кровавый фарш. Это была не битва. Это была бойня.

Стража Гильдии пыталась, конечно, оказать сопротивление — кто-то выхватил меч, кто-то попытался закрыть ворота изнутри. Но орки были быстрее, сильнее, и намного злее. Они прорубались сквозь ряды наёмников, как горячий нож сквозь масло, оставляя за собой только трупы и лужи крови, черневшие в лунном свете.

Грук лично выбил ворота одним ударом ноги. Тяжёлые дубовые створки, которые должны были выдержать удар тарана, разлетелись в щепки, словно были сделаны из соломы. Орк даже не замедлился. Он просто прошёл сквозь них, как проходят сквозь паутину.

Во внутреннем дворе их встретили арбалетчики — десяток стрелков, занявших позиции на балконах второго этажа. Первый залп сразил двух орков — болты вошли глубоко, пробив доспехи из толстой кожи. Один из них, молодой воин, рухнул на колени, захлёбываясь кровью, но даже умирая, он метнул свой топор в стрелявшего, топор раскроил наёмнику череп.

Второй залп — ещё один орк пал, пронзённый тремя болтами сразу. Грук взревел, его ярость была такой, что стены, казалось, задрожали. Он бросился на стрелков, даже не пытаясь уклоняться. Одна стрела чиркнула его по плечу, оставив кровавую борозду. Вторая вонзилась в бедро — глубоко, почти до кости. Он даже не заметил. Он добежал до лестницы, взлетел наверх, и через несколько мгновений с балкона посыпались тела. Орк крушил арбалетчиков голыми руками — ломал им шеи, швырял на каменный пол, разбивал головы о стены. Его рёв эхом разносился по всей Гильдии.

— Кровь! — ревел он, и его голос был подобен грому. — Дайте мне больше крови!

Наёмники дрогнули. Они видели, как их товарищи падают один за другим, и понимали: им не победить эту зеленую напасть. Они начали отступать, бросая оружие, умоляя о пощаде. Некоторые падали на колени, закрывая головы руками. Другие просто бежали, уже не разбирая дороги.

Лекс, наблюдавший за штурмом через Писка, отдал приказ прекратить резню. Грук, скрепя сердце, остановил своих воинов. Орки подчинились — неохотно, с ворчанием, но подчинились. Они уважали Лекса. И этого уважения было достаточно.

— Двор зачищен, — доложил Писк. — Внутренние помещения — сопротивление минимальное. Обнаружена активность в кабинете главы Гильдии. Вероятно, цель пытается скрыться.

— Шило уже там, — ответил Лекс.

Рагнар попытался бежать. А как тут не побежать, когда вся твоя подготовка летит к чертям.

Он знал, что игра окончена, в тот самый момент, когда услышал крики и звон оружия во дворе. Он не был воином — он был торгашом да хитрым, изворотливым, но всё же торгашом, его единственным оружием были деньги и ложь. Но сейчас ни то, ни другое никак не могло ему помочь.

Он бросился в свой кабинет, сорвал со стены ключ от тайного хода, спрятанный за портретом основателя Гильдии, открыл потайную дверь. За ней был узкий, тёмный коридор, ведущий к старому водостоку. Этот ход как он был уверен, знали только трое: он сам, его предшественник и архитектор, которого он предусмотрительно отравил сразу после завершения строительства.

Он бежал, спотыкаясь в темноте, прижимая к груди мешок с кристаллами — самыми крупными, самыми ценными, какие только были в его сокровищнице. Он уже представлял, как доберётся до порта, наймёт корабль, уплывёт на юг, в эльфийские земли, где его примут с распростёртыми объятиями. У него было золото. У него были связи. У него было всё.

Кроме одного.

У выхода из водостока, прислонившись к сырой стене и лениво поигрывая ножом, его уже ждал Шило. Лунный свет падал на его лицо, и в этом свете его ухмылка казалась особенно зловещей.

— Далеко собрался, торгаш? — спросил он, его голос был почти дружелюбным. Почти.

Рагнар замер. Мешок выпал из его рук, кристаллы рассыпались по грязному полу, засверкав в лунном свете, пробивавшемся сквозь решётку. Их блеск был, оскорбительно красив — как насмешка над всем происходящим.

— Я... я могу заплатить, — пробормотал Рагнар, пятясь. — Много заплатить. Больше, чем ты когда-либо видел. Больше, чем ты можешь представить. Золото, кристаллы, земли — всё, что захочешь! Я сделаю тебя богатым! Самым богатым человеком в Механосе!

Шило шагнул к нему. Его нож всё так же лениво вращался в пальцах — привычный, почти ласковый жест.

— Знаешь, что меня в тебе бесит больше всего? — спросил он, его голос стал тихим, почти интимным. — Не то, что ты предал нас. Не то, что ты продался эльфам. Даже не то, что ты бросил Илларию в яму. Меня бесит, что ты думал, будто это сойдёт тебе с рук. Что ты, жалкий торгаш, можешь обмануть людей, которые прошли через ад, и они ничего не заметят и ничем не ответят. Ты что серьёзно?

— Я не... я не хотел...

— Заткнись падаль.

Рагнар заткнулся как велели. Его зубы стучали, как в лихорадке.

Шило сделал ещё шаг. Теперь он стоял вплотную к предателю, его глаза — холодные, как лёд, — смотрели прямо в душу. Рагнар чувствовал его дыхание, чувствовал запах стали и пота, и этот запах был для него пострашнее любых угроз.

— Ты предал не того человека, — сказал Шило. — И сейчас ты сам в этом убедишься.

Удар был молниеносным. Кулак Шило врезался в челюсть Рагнара с такой силой, что тот отлетел к стене, ударился головой о камень и сполз на пол, потеряв сознание. Кровь потекла из разбитой губы, смешиваясь с грязью на полу.

Шило посмотрел на него, потом наклонился, подобрал с пола один из кристаллов, повертел в пальцах. Кристалл был чистым, истинным не с полей, а еще крупным, размером с грецкий орех — такой стоил не три серебряных, а все три золотых, если не больше.

— Это, — сказал он, обращаясь к бесчувственному телу, — покроет твой долг. Три серебряных. С процентами.

Он взвалил Рагнара на плечо — тот был еще тяжелее, чем выглядел, — пошёл обратно, насвистывая старую сталкерскую мелодию.

Утро встретило Механос тишиной.

Не той тишиной, что назревает перед бурей, и не той, что наступает после резни. Это была тишина ожидания. Площадь перед Гильдией была заполнена людьми — сталкерами, ремесленниками, бедняками из Нижнего города, торговцами из Верхнего. Все они пришли, потому что слышали: сегодня будет суд.

Лекс стоял на возвышении, где обычно зачитывали указы Гильдии. Рядом с ним — Клык и Шило, Грук с перевязанным плечом, Зиг с неизменной хитрой ухмылкой. И Мать Иллария, которую Лекс лично вывел из долговой ямы всего час назад.

Когда он спустился в яму, его встретила тьма. Не та тьма, что бывает в туннелях — к ней он уже привык. Это была тьма отчаяния, тьма безнадёжности, тьма, которая душила даже сильнее, чем отсутствие света. В этой тьме сидели люди — десятки людей, брошенных сюда за то, что они посмели поддерживать Лекса. Худые, грязные, измученные. Некоторые не могли стоять. Некоторые уже не дышали.

Илларию он нашёл в дальнем углу. Она сидела, прислонившись к стене, и её губы шептали молитву — ту самую, которую она читала каждое утро в своей часовне. Даже здесь, в грязи и темноте, она не перестала верить.

Когда Лекс протянул ей руку, она подняла на него глаза. Её лицо было осунувшимся, под глазами залегли тени, но в этих глазах горел тот же огонь, что и всегда.

— Ты пришёл, — прошептала она, в её голосе было столько облегчения, что у Лекса сжалось сердце.

— Я не бросаю своих, — ответил он.

— Я знаю. — Она улыбнулась, эта улыбка была прекраснее любого рассвета. — Я знала, что ты придёшь.

Он помог ей подняться. Она была слаба — слишком слаба, чтобы идти самой, — он почти нёс её на руках, поднимаясь по лестнице, ведущей из ямы наверх, к свету. Когда они вышли на поверхность, толпа ахнула. Многие здесь знали её — женщину, которая лечила их детей, которая молилась за их души, которая никогда не отказывала в помощи. И то, что Рагнар сделал с ней, вызывало не просто гнев — вызывало ярость.

Теперь она сидела рядом с Лексом на возвышении, и толпа смотрела на неё с обожанием, смешанным со стыдом. Стыдом за то, что они позволили всему этому случиться.

Рагнара вывели вперёд. Его руки были связаны за спиной, на лице красовался огромный синяк, а некогда роскошная одежда превратилась в рваньё. Он выглядел жалко. Именно так, как должен выглядеть предатель перед лицом тех, кого он предал.

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Смерть ему!» Кто-то бросил в Рагнара гнилым яблоком — оно попало ему в плечо и разлетелось ошмётками. Кто-то плюнул в его сторону. Торговец, стоявший в первых рядах, — тот самый старик, которого Клык встретил ночью, — молча смотрел на Рагнара, в его глазах не было ненависти, а чистое презрение. Он больше не боялся. Он видел, что Рагнар — всего лишь обычный человек. Слабый, жалкий, трусливый человек.

— Рагнар, — начал Лекс, его голос разнёсся над площадью, отражаясь от каменных стен, — тебя обвиняют в предательстве. Ты закрыл ворота города перед теми, кто защищал его. Ты арестовал невинных. Ты продался эльфам. Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Рагнар поднял голову. В его глазах горел страх — животный, липкий, — но он всё ещё пытался сохранить остатки своего достоинства. Он обвёл взглядом толпу, словно искал хоть одно сочувствующее лицо. Не нашёл.

— Я спасал город! — выкрикнул он, и его голос сорвался на фальцет. — Азур собирает армию! Если бы я не закрыл ворота, он раздавил бы нас всех! Я думал только о людях! Я думал о вас!

— Ты думал о себе и своей шкуре, — перебил его Лекс. Голос его был спокоен, но в нём звенела сталь. — Ты думал о своём золоте. О своих кристаллах. О своей власти. Ты предал их. — Он указал на толпу. — Ты предал её, ту кого уважал и любил весь город. — Он указал на Мать Илларию, и его рука на мгновение задержалась в воздухе. — Ты предал всех, кто тебе доверял.

Он сделал паузу. Тишина стала такой плотной, что было слышно, как бьётся сердце Рагнара — быстро, неровно, испуганно.

— В прошлый раз ты просто сбежал, — продолжил Лекс. — Закрыл ворота и надеялся, что мы не вернёмся. Но мы вернулись. И теперь ты ответишь за всё.

Он кивнул Клыку. Тот шагнул вперёд, выхватил тесак — свой любимый, с узким лезвием и костяной рукоятью, — и одним точным движением перерезал верёвки на запястьях Рагнара.

Тот непонимающе уставился на свои руки. Толпа замерла.

— Ты умрёшь быстро, — сказал Лекс. — Не потому, что ты этого заслуживаешь. А потому, что мы всё же не звери.

Клык развернул Рагнара лицом к толпе. Тот стоял, ничего не понимая, трясясь от страха. Его губы шевелились, но не издавали ни звука.

— На колени, — приказал Клык.