Пепельная вечность

Глава 5. Кузницы не спят

Месяц Халдир — Дурин, 2002 г. Э.С. Механос, кузнечные цеха

Кор-Дум прибыл в Механос ещё за день до казни Рагнара.

Он въехал в город на старой телеге, запряжённой парой низкорослых горных пони. Те недовольно фыркали и опасливо косили глазами на суетящихся вокруг людей. Рядом с ним сидел Грым, а в повозке, укрытые промасленной тканью, лежали самые драгоценные для дворфа вещи — инструменты: молоты, клещи, зубила, свёрла, несколько заготовок для будущих глушителей и, самое ценное, несколько небольших слитков звёздного железа размером с кулак.

Кор-Дум не стал ждать, пока кто-то его встретит. Он спрыгнул с телеги, поморщился от боли в плече — старая рана, полученная ещё при осаде убежища, давала о себе знать при каждом резком движении, — огляделся и направился прямиком к зданию бывшей Гильдии торговцев. Вернее, к тому, что находилось под ним — к старым дворфийским кузницам, вырубленным в скальной породе ещё до того, как Механос стал городом людей. И эта гильдия использовала их сугубо в личных целях.

— Эй, старый! — окликнул его Клык, стоявший у входа в Гильдию. — Ты бы хоть отдохнул с дороги. Выпил бы эля, закусил. У нас теперь есть нормальный эль, не то что гоблины в убежище поставляют.

Пока они переговаривались, Писк, перебирая лапками, наконец встретился с хозяином, радостно попискивая и мигая зелёным единственным глазом.

— Эль подождёт, — отрезал Кор-Дум. — Где кузницы?

Клык молча указал вниз. Кор-Дум кивнул и, не говоря больше ни слова, скрылся в тёмном проёме лестницы, ведущей в подземелье.

Грым, взвалив на плечо ящик с инструментами, последовал за ним. Писк включил подсветку, и его луч заметался по стенам, выхватывая из темноты грубую каменную кладку и следы копоти на потолке.

Кузницы Гильдии оказались именно тем, на что рассчитывал Кор-Дум — старыми, но довольно крепкими. Четыре больших горна, сложенные из огнеупорного камня ещё при его дедах; массивные наковальни, покрытые патиной времени, но всё ещё способные выдержать удар самого тяжёлого молота; система водяного охлаждения, питавшаяся от подземного источника — вода текла по желобам, высеченным в камне, и стекала в бассейн для закалки металла. Вдоль стен стояли стеллажи, пока ещё пустые, но готовые принять сотни новых заготовок.

Кор-Дум остановился в центре зала и глубоко вдохнул. Воздух здесь был какой-то странный — холодный, влажный, пахнущий старым камнем и ржавчиной. Но под этими запахами, почти незаметный, таился другой — запах угля и металла, который никогда не выветривается до конца из хорошей кузницы. Как запах старой крови с поля боя, который не смыть никакими дождями.

— Сойдёт, — сказал Кор-Дум, оглядев помещение. — Даже лучше, чем я думал. Рагнар, при всей своей гнилой душонке, знал толк в хороших кузницах. Видно, что не сам стоял у наковальни.

— Тут, говорят, ещё при Империи работали, — заметил Грым. — Дворфы из клана Глубинных Странников заложили. Потом люди переняли.

— Тем лучше, сынок. Камень помнит молот. — Кор-Дум подошёл к ближайшему горну, провёл рукой по холодным камням, счищая с них вековую пыль. — Разжигай. Пора снова разбудить этих зверей.

Горны разгорались куда как неохотно.

Первый горн занялся только к вечеру.

Он долго не хотел гореть — уголь был сыроват, тяга слаба. Кор-Дум уже начал ворчать что-то про «человеческие кривые руки, которые всё портят», но тут в дело вмешался Грым. Он вспомнил, чему учил его отец, и переложил уголь по-другому — не горкой, а кольцом, оставляя в центре место для воздуха. Через несколько минут пламя вспыхнуло, загудело, заплясало на камнях очага.

Кор-Дум смотрел на огонь и молчал. Огонь был живым. Он дышал, шевелился, перетекал с угля на уголь. В его рыжих всполохах старый дворф видел лица — тех, кто ушёл, и тех, кто ещё остался.

— Учишься, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на гордость. — Я-то торопился, а ты сделал как надо. Глядишь, к сотне лет и мастером станешь.

— Я уже мастер, — проворчал Грым.

— Мастер — это не тот, кто умеет ковать. Мастер — это тот, кто может передать знания и научить других. А до этого тебе ещё расти и расти.

Грым не ответил. Он взял молот, взвесил в руке, примерился и обрушил его на раскалённую заготовку. Удар. Ещё удар. Искры брызнули во все стороны — золотые, оранжевые, белые, — застучали по каменному полу, зашипели, попадая в воду. В воздухе разлился запах калёного железа — резкий, но приятный, как запах грозы после долгой засухи.

К утру следующего дня в кузнице работали уже четверо. К Кор-Думу и Грыму присоединились Торгрим и Олаф — два молодых дворфа из бывших учеников Бруна. Они появились на пороге кузницы ещё затемно, с заспанными лицами и дорожными мешками за плечами. Узнав, что старый Кор-Дум ищет мастеров, они не раздумывали ни минуты, собрали инструмент и пешком проделали путь до Механоса.

Торгрим — широкоплечий, кряжистый парень с рыжей бородой, в которую он имел привычку вплетать мелкие металлические кольца. Каждое кольцо означало завершённый шедевр. Олаф, напротив, был худощав и жилист, с длинными, цепкими пальцами — идеальными для тонкой работы. Они были двоюродными братьями и с детства привыкли работать вместе, понимая друг друга без слов.

— Старый Брун говорил, что вы тут решили перековать мир, — сказал Торгрим, раздувая второй горн. — Ну, мы и подумали — вдруг пригодимся.

— Пригодитесь, — кивнул Кор-Дум. — Если не сломаетесь в первую же смену.

К полудню пришла ещё одна. Молодая женщина-дворф, дочь того самого Бруна, старого кузнеца, погибшего в одной из битв. Она была невысокой, коренастой, с мозолистыми руками и упрямым взглядом. Как только Кор-Дум увидел её, он недовольно нахмурился.

— Женщина в кузнице? — проворчал он. — Это не дело.

— Мой отец так не считал, — ответила она, с вызовом глядя ему прямо в глаза. — Он учил меня с пяти лет. Я могу ковать не хуже любого из вас. А может, и получше.

Кор-Дум молча пожевал губами, потом всё же кивнул.

— Как звать-то тебя, дочка Бруна?

— Бруна.

— Бруна? — Кор-Дум приподнял бровь. — В честь отца, что ли?

— Он хотел сына, но родилась я. И решил, что имя менять не будет. Сказал: «Брун — хорошее имя. Подойдёт и дочери».

Кор-Дум хмыкнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло уважение.

— Старый Брун всегда был тем ещё упрямцем. Докажи делом, что не зря носишь его имя.

И она доказала. Через час, глядя на то, как она обрабатывает заготовку для глушителя, Кор-Дум был вынужден признать: Брун научил дочь всему, что знал и умел сам. Её движения были точными, экономными, без суеты. Молот в её руке не дрожал, а удары ложились ровно, один к одному, именно туда, куда нужно. С тем особым ритмом, который бывает только у прирождённых кузнецов.

— Твой отец был хорошим кузнецом, — сказал Кор-Дум. — И, похоже, таким же хорошим учителем.

Бруна ничего не ответила. Только молот в её руке опустился чуть сильнее обычного, и звон от удара разнёсся по кузнице, как колокольный звон.

К вечеру второго дня в кузнице работали уже двенадцать человек. Дворфы и люди, мужчины и женщины, опытные мастера и зелёные подмастерья. Среди них был и Дрог — тот самый мальчишка, что когда-то помогал Бруну, а теперь, после его гибели, сам стал подмастерьем. Ему едва исполнилось четырнадцать, но он уже умел раздувать горн, поддерживать нужную температуру и даже выковывать простые гвозди. Кор-Дум, глядя на него, ворчал что-то про «сопляков, которые путаются под ногами», но сам же одним из первых показывал ему, как правильно держать молот.

— Не сжимай так сильно, — говорил он, поправляя пальцы мальчика на рукояти. — Молот — не твой враг. Он — продолжение твоей руки. Ты не бьёшь — ты направляешь. Понял?

— Понял, — отвечал Дрог, и его глаза горели тем же огнём, что и горн.

Кузницы Механоса полностью ожили. Да так, как не оживали, пожалуй, с самого основания города. Днём и ночью, без какого-либо перерыва на сон и отдых, здесь стучали молоты, гремели наковальни, шипел раскалённый металл, опускаемый в воду. Дым из труб валил столбом, его было видно далеко за городскими стенами — чёрный, густой, пахнущий углём и калёной сталью. Воздух в кузнице стал плотным, горячим, пропитанным тысячами запахов: едкий дым от угля, кисловатый запах окалины, сладковатый — разогретого масла для закалки, и надо всем — тяжёлый, железный дух раскалённого металла, от которого першило в горле и слезились глаза.

Лекс пришёл на третий день, ещё до казни Рагнара. Он вошёл в кузницу, когда Кор-Дум как раз закалял первую партию лезвий для глушителей, и молча протянул ему свёрнутый в трубку чертёж.

— Что это? — спросил Кор-Дум, разворачивая бумагу.

— Доработанные и улучшенные «Крохи», — ответил Лекс. — Миномёты для навесной стрельбы. Короткая труба на массивной плите, стреляет облегчёнными взрывпакетами. Нужны три человека на расчёт, но могут накрывать цели за укрытиями. Да, я такие уже делал, но кустарно, почти без расчётов и толковых чертежей. Ты сам должен помнить, ещё те же «Гром-палки». Делали мы их в таких условиях, что вообще удивительно, как сами не поубивались при обороне.

Кор-Дум вчитался в чертёж, удивлённо приподнял бровь и присвистнул.

— Это ты сам придумал?

— Не всё. Архитектор помог со сложными расчётами. А то алгоритмы в уме сильно не поскладываешь.

— Архитектор, значит... — Кор-Дум покачал головой. — Вот уж не думал, что доживу до того дня, когда буду работать по чертежам Искусственного Интеллекта Древних. Эх, ещё больше работать придётся. Ну да ладно, кому ещё с металлом работать, как не нам. Сделаем.

Он передал чертёж Грыму. Тот пробежал его глазами, прикинул что-то в уме и кивнул.

— Сложно, но возможно. Нужна хорошая сталь для ствола. И кристаллы для детонаторов.

— Сталь я дам, — сказал Кор-Дум. — Кристаллы — это к Зигу. У него после разгрома Гильдии наверняка остались запасы.

— Уж у этого прохвоста всегда есть запасы, — хмыкнул Лекс. — Он же гоблин.

Через несколько дней к «Крохам» добавились доработанные «Гром-палки» — переносные пушки, стреляющие взрывными снарядами. Их конструкция была сложнее, требовала точной подгонки деталей и тщательной балансировки. Грым провёл над ними несколько бессонных ночей, перебирая чертежи и споря с Архитектором через Писка. В итоге получилось нечто среднее между арбалетом и катапультой — метровая труба из толстой стали на деревянной треноге, способная метнуть снаряд на сотни метров. Точность хоть и улучшилась, но всё равно оставляла желать лучшего, зато мощность стала просто огромной.

Затем пошли усиленные глушители. Их конструкция была уже отработана — Лекс создал прототип ещё несколько месяцев назад, — но теперь требовалось массовое производство. Каждый глушитель состоял из трёх кристаллов, заключённых в медную оплётку, и создавал «мёртвую зону» радиусом до пятидесяти метров. Магия в этой зоне просто переставала работать. Для эльфийских магов это было пострашнее любого оружия.

Импульсные винтовки стали самой большой проблемой. Их конструкция была очень сложна, требовала редких материалов и запредельной филигранной точности. Первые три образца, собранные Грымом лично, работали с перебоями — то перегревались, то недодавали мощности, то вовсе отказывались стрелять. После четвёртой неудачной попытки Грым в сердцах швырнул винтовку на верстак и ушёл, хлопнув дверью. Писк, жужжа, пополз за ним.

Кор-Дум нашёл его через час на заднем дворе. Грым сидел на перевёрнутом ящике и безучастно смотрел в небо.

— Не получается? — спросил Кор-Дум, садясь рядом.

— Не получается, — буркнул Грым. — Всё делаю по чертежам, а она не стреляет. Может, Архитектор ошибся? Может, эти винтовки вообще невозможно сделать без магии?

— Архитектор не ошибается. А магия тут ни при чём. — Кор-Дум помолчал. — Твой учитель делал их без магии.

— Лекс? — Грым поднял голову.

— Лекс. Он вообще не маг. У него нет ни капли эфира в крови. Но он сделал винтовку, которая пробивает эльфийские доспехи насквозь. Просто потому, что понимает, как она работает. Не по чертежам — вот здесь. — Кор-Дум постучал себя по лбу. — Ты тоже должен понять. Не скопировать — понять.

Грым долго молчал. Потом встал и пошёл обратно в кузницу. Через два дня он принёс Лексу готовую винтовку. Та выстрелила с первого раза.

— Я понял, — коротко сказал Грым. В его голосе не было гордости. Только удовлетворение.

Патроны из звёздного железа делали вручную, каждый был на вес золота, а может, и дороже. Металла, добытого Лексом в Гнезде, оставалось немного — несколько слитков размером с кулак, которые Кор-Дум хранил в отдельном ящике под замком. Из них можно было сделать ещё около трёх десятков пуль, и каждый выстрел должен был быть оправдан.

— Это не для обычного боя, — сказал Лекс, вертя в пальцах готовый патрон. — Это для аватаров. И для тех, кого не берёт обычная сталь.

— И для Пожирателя, — тихо добавила Эринния, стоявшая у двери.

Лекс не ответил. Он просто положил патрон обратно в ящик и аккуратно закрыл крышку.

Ночные смены были самыми тяжёлыми. К полуночи жара становилась почти невыносимой — пот заливал глаза, одежда прилипала к телу, а воздух делался таким спёртым, что каждый вдох давался с трудом. Мышцы гудели от усталости, в ушах стоял непрерывный звон, и даже у опытных мастеров начинали дрожать руки. Но именно в эти часы, когда город за стенами кузницы засыпал, здесь происходило что-то особенное.

Кор-Дум, раздувая горн в третью ночную смену подряд, вдруг запел.

Это была старая дворфийская трудовая — песня о кузнецах, которые куют судьбу мира на наковальне богов. Её пели ещё его прадеды в Стальгорне, когда выковывали первые рунические клинки. Голос у Кор-Дума был далеко не мелодичным — скорее, хриплым и низким, как скрежет камня о камень, — но в нём была своя особенная сила. Сила и уверенность, которые передавались от отца к сыну на протяжении столетий.

— Бей, молот, бей, куй, рука, — Чтоб сталь звенела, как река. — Чтоб клинок был острым, как зима, — Чтоб не сломала вражеская тьма!

Грым подхватил почти сразу. Его голос, более молодой и чистый, вплёлся в отцовский, как нить серебра вплетается в грубую сталь. Торгрим и Олаф, не сговариваясь, начали отбивать ритм молотами — удар, пауза, удар. Тяжёлый, размеренный, как биение сердца горы. Дрог, который до этого клевал носом у горна, встрепенулся и начал подпевать, путая слова, но стараясь изо всех сил.

Бруна не пела. Она молча работала, но её молот стучал в такт песне, и в этом стуке было больше музыки, чем в ином хоре.

А потом кто-то из людей — один из бывших рабов, работавших у горна, — затянул уже другую песню. Не менее старую ингрийскую, которую когда-то пел Зураб. Он запел её тихо, неуверенно, словно боясь, что его прервут. Но его не прервали. Один за другим люди подхватывали мелодию, и вот уже вся кузница пела на два голоса — дворфы свою, тяжёлую и ритмичную, а люди свою, протяжную и горькую.

— Кузнец своего счастья куёт его сам, — Даже если молот тяжёл, — Даже если огонь не горит, — Даже если весь мир против — он идёт напролом. — Он куёт свою волю в огне, — Он куёт свою правду в металле, — Пока его молот стучит, — Его дух не сломать, не убить, не предать.