Бездна символизма совести, которая молчит

Время не шло на меня, но заглатывало внутри ту непомерную тайну, что сам я нашёл в Шарлотте. Может потому что был объят её красотой, а может потому, что нам покровительствовал Сатурн. Он сам по себе распознавал систему хаоса в сложной жизни и дарил тёплую любовь и веселье, чтобы социальный отдых приносил максимальное наслаждение. В нём прошли мои года и не стало даже пресловутой бытовой атмосферы. Которую могут ненавидеть многие или любить от неё отказываясь, но страдать в жизненном одиночестве. Так через планетные и зеркальные поля я нашёл отражение своей совместимости с другими людьми. Может по натуре они были совсем не французами или жили в других городах. Но моя запатентованная гордость быть джентльменом несла во мне заряд уже другой любовной болезни. Теперь я боялся потерять Шарлотту и нёс её на руках своей французской игры, в которой любил играться вничью.

Так я любил наблюдать сюжетные линии и ходы логик своей дамы, чтобы та снимала поочерёдность грациозного тока и перевоспитывала уже моих детей, а не меня. Может там можно меня утешить, что мы прожили много лет в общей идейности быть грозой всех субъективных неудач. Но в таком прообразе астрологического чувства я нашёл свою единственную планету и она называлась — Шарлотта. Меня можно называть лжецом и пройдохой, но точно подводить черту такого наглого и субъективного мужчины, что скажет всю правду и не опустит руки, когда плохо. Я отдыхал со своими друзьями довольно часто, но Шарлотта видела мои увлечения помимо работы и никогда не всматривалась в долгий фарс жизни, чтобы ненавидеть себя. Может Сатурн помог мне любить многих людей или создавать там чарующую редкость стихийного тока манеры, из которой не хочется выбираться.

Я бы и сам не стал это делать, но предпочитал работать большую часть времени, где игрался бы с ненавистью уже на профессиональном уровне. Там я сломал не одну преграду и выменял тот же стойкий миф, что можно нести на своих руках не только прошлые переживания, но и удачу. От неё у меня завывает в груди и идёт тёплый дождь, чтобы приспособиться к личности уже категоричной и видеть не только несколько планет, а все планеты на той высоте, что хочешь рассмотреть сам в людях. Ты ищешь их прообраз как идейную психологию и наслаждаешься, когда твоя тайна становится уже городской легендой и манит к тебе многих людей. Внутри лунки мудрости или вытаращив глаза на женщин в упадке своей свободы — я долго держал тот же природный инстинкт, который меня вывел на светлый мир тоски. Теперь я тоскую не по своему прошлому, а только внутри понурой благополучием жизни и тянусь к своим внукам и детям, чтобы преподать им новую шутку о выверте на плоскости этой Вселенной.

Когда твой физический мир не знает, чего сам он хочет сегодня и когда космологический ужас затрепещет и вынудит тебя приблизить к лицу невыгодного партнёра. А ты уставился на него и не смотришь больше ни в какую другую сторону, только качаешь маятник раздора и ждёшь, постоянно ждёшь.. Я ждал такой самостоятельной личности и она пришла ко мне в образе женщины. Шарлотта была внутри предпринимателем и научила меня многим штукам, а точнее, как выглядывать за чужие глаза и при этом не смотреть в своё отражение хаоса. Ведь жизнь может продать тебя за бесценок или стать совсем не годной для такого как ты джентльмена. Внутри психологии личности я не думал пропасть вовсе, но жизнь в Тулузе приноровилась менять окраску моего лица очень часто. Дело в том, что переживать свою молодость было делом непростым, но характером я был совсем не скучный. Эдакий непоседа и влажный отпускник, за которым могла бы побежать даже неуверенная в себе дамочка. Я старался не впадать в личную казнь преимущества быть для себя непонятным, но затихал перед Шарлоттой, когда разговор заходил в тупик.

В таком же состоянии были он всё хотел отравить мою жизнь или менял меня на бесценок, и как бы, поворачиваясь вполоборота снимал шляпу перед расставанием. Я нашёл в таком компромиссе твёрдых решений много обычного чувства юмора и шутил, надевая там маску случайной любви. Может это было слишком доверчиво и благородно для меня, но прообразы планет вытащили мой мир на другое основание видеть надежды. Я стал программировать свою реальность всё выше и выше, но не понял, что сам уже толком постарел. В таких проверенных вечностью глазах я нашёл в себе много открытий, чтобы завернуть их в такое же тёплое одеяло и выменять на стиль уже иной. Так, меняя день за днём тащились мои глаза около Шарлотты и смотрели на меня, как будто я сам был вороном от предвкушения покаркать и сделать что-то необычное. Например подарить слепой подарок на годовщину свадьбы или сводить Шарлотту в какой-нибудь ресторан.

В щепетильной атмосфере гладко выбритого ужаса и в таком же новом свете мудрости быть себе не обязанным по гроб жизни — я и жил. Томил своих детей от Шарлотты и менял на личный выдох мудрости уже другие космические планеты. Может Марс или Юпитер, чтобы поглубже рассмотреть каждую трещинку в глазах своей избранной жены. Чтобы начать говорить с ней по-другому и не терять внутри аппетита, когда что-то не получается. В такой разнице молчаливого катания по сугробам мудрости на южной стороне Франции мне преисполнилось уже много лет. Я не считал их количество и не буду дальше таким делом заниматься. Просто я нашёл в своих глазах нужное поле пережитка, чтобы хаос стал для меня властным и людским. Я сам приручил его внутри своей социальной работы. Там же я придумал логическое «ничто», чтобы сделать личный выдох субъективной страсти и выдумал всё новое и новое наедине с Шарлоттой.

Сквозь предсказания и стержень, в котором много людей и можно предугадать любой вымышленный мрак. Можно увидеть даже тяготение в тщеславной позе личной выгоды к другому человеку. Когда не любишь его вовсе, но планетный ток подрагивает между твоих эмоций и жил, чтобы подсказать тебе всю сложность уже переживания внутри. Это эхо внутри психики. Оно живёт во мне как ложная планета и соприкасается с той теоремой о будущем, которую я сам хочу взрастить и не боюсь упустить из рук. Ведь в личности и на работе всё складывалось в нужные концы, а начала я сам себе придумывал и видел тайное оформление уже переведённых строк извне. Надо мной и через меня Мэттью летал как бабочка, но уводил в свой странный полёт очень много людей. Он как будто вкрадывался и искал там опору для жизни, а потом планеты как прообразы личной страсти помогали понять эту картину в душе. Тоска за тоской и всё растворялось из негодования быть приличным семьянином, но жить внутри рабочей среды и менять свои глаза на чужие. Когда в дымке такой атмосферной лжи ты сам не видишь стихийного олицетворения космоса, но сам он уже держит тебя за руку. Помогая и ратуя за каждый всплеск эмоциональной глубины переживания и страсти, что может быть твоим воплощением.

В таком же расцвете гордости мужчины в средних годах, или перемежаясь из стороны в сторону уже в более поздней роли быть оценкой судьбы. Я стал замечать, что именно эти формы планет тяготеют в приличности ко мне, и когда я вижу их материальный оттенок как поведение личности, то смотрю на человека как родного. Ощущая там видимый блеск в каждом сердце идейности и тайны, которую мог бы составить, как художник в личности. Я рисовал много и мои картины уже сами стали помогать мне над свежестью раннего утра принять тот гипнотический хаос природы, чтобы понять его. Может оттенок серости или погодный коллапс наедине со своей природой, чтобы она стала отвечать как-то по-особенному. А Шарлотта задела бы меня вопросами о страхах, что гложут её субъективный стиль дамы и дают выманить старые тайны за новой завесой спокойного тона в любви. Это усложнение планет дало мне много в жизни, но те черты, что видел я не сразу, то обнаруживал уже в своих семейных отношениях. Они были как-то запрятаны и съедены, чтобы потом возникнуть из ниоткуда и дать росток свежей мудрости на таком же картоне из первобытной страсти внутри.

И когда мне уже стукнуло семьдесят лет, то мои страсти вокруг поутихли, как мотыльки, которым чего-то не хватало в жизни или мудрости, что слетела и ратует не того кто бы хотел её получить. Я был в Монтобане и мой диалог с местной фауной зашёл в тупик, когда после очередного разгара на вечеринке я вышел на улицу и весь промок до нитки. Был август и дождь шёл постоянно, чтобы понять, что обоюдность — не самое прекрасное место на планете Земля, а ты — не самый красивый мужчина. С которым хочется отобедать или пожить немного, чтобы понять, что ты всего лишь дизайнер. Я нашёл место под козырьком местного дома и стал отсиживаться, глядя, как большие капли влажной воды текут повсюду. Наливают свою мнимую жажду себе и мне за шиворот, а потом поднимают свой пепел небес, чтобы ещё раз прикорнуть и не дать сбить себя с толку. Так я смотрел и думал, что нынче не могу ничего делать, только летать, как пресловутая бабочка и делить не съеденный бургер с кем-то лучшим кто был бы мне дорог. Под козырьком ютились ещё две леди и мне стало интересно с ними поговорить.

Так, я спросил у одной: «Который сейчас час?» — и стал немного интересоваться, перекатываясь с ноги на ногу, о том, что эти милые дамы делают в такую погоду на улице? И тут, я услышал типично французский юмор, в котором узнал самого себя и моё запоздалое детство, чьим тоном эти милые мадам смотрели на меня уже повзрослевшего и странного, чтобы опешить самому в себе. Я был видом довольно моден, не скажу, чтобы ложился под дизайнерский шик местной молодёжи, но с виду выглядел моложе своих лет намного. Дамы немного занервничали, а потом, видя мою неуверенность в себе — просто рассмеялись. Им было интересно — кто я такой и откуда? Сколько мне лет и знаю ли я испанский или итальянский язык, а потом, одна дама сказала, что всегда искала такого мужчину, как я. Я был так обескуражен интересом в свою пользу, что пригласил Джанет и Веронику в местное достойное заведение, чтобы узнать их поближе и побольше.

Дамы оказались меня моложе лет на сорок, но выглядели весьма прилично. Работали они в местном мелком бизнесе. Одна — в какой-то ювелирной компании, а другая — в строительной фирме. Меня отягощало то свойство внутри внимания людей, что сам я самолично притягиваю их, даже когда не хочу этого делать. А сам мой вид предательски говорит об ином, что я также заинтересован и топчу здесь землю около дома, чтобы увидеть или специально познакомиться с дамами в зрелом или молодом возрасте. Я конечно не выглядел, как простецкий парень, в котором много бургеров и самоназванной гордости в глазах. Но жизненная жилка подсказала сегодня, что я найду себе интересных собеседниц и моя поездка не будет такой унылой и запятнанной только работой и склочным выяснением обстоятельств на ней. Я не был бароном или гротескным вампиром внутри своей гробовой замочной скважины и не ложился в свой запаянный гроб по ночам. Но внутри так сладостно источал влекомые нити готики, что дамы поверили во все мои сказки и стали ко мне прислушиваться.

На следующий день по совпадению сиюминутного чутья или наваждения природы — дождь вовсе окончился, как будто бы и никогда его не было. А только тон в привлекательном смысле объяснения неба заволакивал мою душу, чтобы опять встретиться с этими интересными женщинами и понять кто они такие на самом деле. Источник моего чутья пригвоздился на том небесном входе, где я напоминал летящего чёрного ворона или сороку. Я так смотрел на своих собеседниц, что мой пристальный взгляд мог бы проесть у них на душе вековую плешь. Когда не сможешь найти отдушину внутри себя самого, а тянешь постоянно время, чтобы твой дух перемежался на расстоянии с той нужной тебе планетой, которая помогает в данный момент. Тогда я провёл ещё один эксперимент и представил Венеру в обильном влиянии её солнечных лучей или того, как она сможет проявиться на небе и предстать во всём своём интуитивном цвете мудрости. Я так долго представлял эту планету, что сам в неё влюбился и вывел бы уникальный код юности, от которой мифы падают тебе на голову и трещат.

Дамы таращились на меня, как на инопланетянина и стали приговаривать, что могут даже составить мне компанию и дальше. Но моя ситуация подходила к концу и я разобрался с медлительным заказчиком, в котором вывел для себя сонный стиль привыкания к минуте психологической гордости. Она одна отражала мой сегодняшний цвет зрелой мужской свободы, где я планомерно парировал и ценил каждую минуту, прожитую наедине с самим собой. Тогда бы на меня налетели уже бы не тысячи воронов, а стаи таких резвых девчонок, чтобы нанести свой сокрушительный удар и дать мне юности внутри моей увядающей харизмы. Ведь мечтать можно было бы о многом. Я не спал ночами и все мои попытки увеличить прибыль давали только половину цены от той жизни, которую я вкладывал сам в личный возраст души. Там же я ощущал свойское прикосновение старости, а Тулуза дарила внутри городского молчания только тон пепельной сырости и южно климатический образ понятия быть человеком.

Так как я вырос во Франции и сменял три тысячи масок за всю свою вымышленную жизнь, то даже Шарлотта не могла увидеть мои козни внутри маломерного вранья, что сам я подаю ей на ужин иногда и молчу. В нём были ростки благородной болезни и европейская точность, как смысловое представление удивительной важности нравиться самому себе. Достигать удовольствия там, где я живу и меняю свой стиль аристократа на новый BMW или мчусь по шоссе, чтобы увидеть глазами незнакомые мне памятники оставленной природы. В тех глазах застыли не только мои причины быть здесь счастливым, но также иметь всё под своей рукой и не отчаиваться в самую трудную минуту. Я откупорил маленькую бутылку виски и налил женщинам, а они стали на меня смотреть, как будто на природное «нечто». Хорошо, что не на природное «ничто» или «никто», а то бы я обиделся и подумал, что сам я выходец не из этих мест, а моя кровь или обожание стиля французской сатиры не дают мне славы и уверенности в самом себе. Там же я задумал и дальше общаться с этими красотками и видеть в них прелестниц, как будто бы я их преподаватель или наставник. А может потом и взять бы к себе в компанию, чтобы от души повеселиться на той моей вечеринке и устроить им небольшой всплеск дизайнерской мысли о года.

Я все их прожил в Тулузе, почти безвыездно и могу смело предположить, что в другом месте мне не будет также хорошо или спаянно легко, как в своём городе. Шарлотта постоянно названивала, как будто чувствовала, что будет несчастлива, если со мной что-то произойдёт или сам я скачусь. Если смотреть на карту её желаний, то можно бы было сделать небольшое резюме, что пройти Шарлотта смогла бы только два шага, чтобы не упасть на середине пути. А то и вовсе учесть своими мыслями одну тайну, что подстерегает её за поворотом, вместо тысячи таких же, которые ждут её уже целый век и не хотят пробыть и секунды без внимания людей. Но при всей стройности и строгости такого обаяния Шарлотта очень любила менять свою внешность и делала это так забористо, что напоминала свойский комплекс борьбы с самой собой. Это бывает в периоды личного или возрастного кризиса, но у неё это было всю жизнь.

И так шло до поворота внутри моей целостности и зрелости, когда бы я стал замечать, что жду ответа Шарлотты каждый день. Молчу в трубку смартфона и опять жду, что прилетят тысячи грачей и отлупят её за нескромность и важность опаздывать каждый раз на встречу со мной. Иметь при этом сонный или не выспавшийся вид и говорить со мной на разных языках. Но такое обаяние и свежесть в исчезновении рамок при общении сделали из меня спонтанного ловеласа и сам я, того не подозревая стал цеплять и притягивать к себе ещё больше людей, чем хочу. А хотел я, отнюдь, не много, но ждал постоянно какого-то законченного рока и в созвездии например Льва или Овна, а получал ничтожность от слов своих друзей. И покой, в котором созерцательно видел обаятельное созвездие Водолея или Стрельца. В такой ситуации нет ума терпеть маленькие гадости, идущие от жизни, но внушению я не поддавался и даже сейчас под напором милых дам — я ждал их сочинительство из пустого «ничто».

Сам при этом залезая в юркую раковину и требуя всё новой порции любви, чтобы было о чём поговорить или кого расспросить невзначай о слабостях стареющего мужчины. В чьих глазах сливаются под паутинной рябью словесной пустоты маленькие и хрупкие ресницы и молчат, когда им отвечают в трубку смартфона плохое сообщение или вовсе не говорят. Я звал на помощь не часто, а мои родственники не просили такой помощи и вовсе. Это не было запоздалым решением в стиле французской или итальянской драмы, но считалось нормой предела покаяния перед сложившейся жизнью. Также и моя долгая жизнь шла туда, куда её ведут планетные блики, и как только я замечал, что небо становится пурпурным и тяжёлым — то искал себе оправдание и соединял свойский подход с женской глупостью в душе. Так в меня проходило то человечное поле людей, если оно вообще существовало когда-нибудь и ждало уже на новой остановке в годах. Их было много и жизни я не видел ни маленькой ни большой, но дизайнерской и обходительной, как в точности мой французский язык.

На нём я говорил свободно и молчал также мило в сторону, не дыша, когда видел пристальное внимание леди. Под дуновением тысячи таких же комплиментов можно сделать свой образ зрелого тона человеческой красоты и вылепить уже не чудовище из грязной каморки бизнеса. А властного и обаятельного бизнес предпринимателя, в котором дамы могут найти томного покровителя их тайных и страстных желаний. В такой компании и созреть было бы одно удовольствие, чтобы не трусить или важничать, что ты выше других людей на голову. Что сам ты отрастил такую вторую голову и можешь прилепить теперь многоярусный стиль манерной боли отвечать всё невпопад и жить так, как хочется только тебе самому. В дамах я видел много секретов, но главный был внутри черты той планеты, которую я так сильно хочу разгадать. Она висела у меня над головой и манила своими тысячами атомов, чтобы потом, после приближения к ранней формальности я сам отнёс ей жадные блики внутри своей мужской красоты.

Так я влюбился в природу и ждал, что новый полёт бабочек станет для меня таким же самоотверженным шагом, чтобы говорить и думать всё правильно и чётко, не на авось. Я никогда не жил на авось, но под чёрной тучей вороном стыло и моё бледное Солнце внутри переживаемой гордости мыслей о жизни. Которую я, быть может, прожил или смогу прожить, не касаясь своей хладнокровной харизмы, но отражая стиль умозрения мужского чутья. Ведь все женщины вокруг и Шарлотта обещали мне сотни комплиментов и утверждали, что моя старость никогда не будет одиночеством. Как вызов обществу или странное поле пережитков, на которое не хочется обращать внимание, но которое держит тебя за сонные встречи с друзьями и дрожит по чуть-чуть. В моей атмосфере космического чувства зрелости даже Остин и Рон стали, как приготовление части целого внутри созданной черты обаятельных планет. Я вижу их каждый день на тёмном небе и не вижу вокруг своей старости, а только харизму, которую могу прочитать, чтобы достигнуть покой. Он без странных объяснений стал меня подзывать на вечер уже внеземной реальности и нести на плечах такое сумбурное представление о смерти, что я перестал бояться.

Будто бы смерти и нет вовсе. Нарочно или в правду, но в смысловой форме, когда летаешь и манишь свойский разговор между собой и ничтожностью жизни на нашей Земле, то не знаешь во что в конце превратишься. Этот мир я заподозрил и забыл так давно, что притворился, что не помню в кого сам для себя превратился и не вижу той складности мгновения понять кем стану уже в будущем наедине. В такой утопичности французского шика и памятника для зрелого мужчины я стал уже сомневаться во всём, но черты, идущие от меня не чередовались, а ставили всё новых и новых людей. Отгадывать сложностью планет свою дорогу в жизни всегда тяжело, но я становился всё ближе и ближе. А одна из таких планет покровительниц уже стала приходить во сне и мелькать передо мной, чтобы я не думал о плохом. Когда я замечал такую оплошность в себе, то очень маялся и шёл на работу не выспавшимся. А позавчера я стал уже паниковать, что и вовсе не вижу черт планетного монстра, а вижу только людей на своём жизненном ходу.

Моя социальная карьера не была для меня каторгой или ничтожностью, без которой я не смог бы прожить. В такой тоске даже хрупкий ребёнок ошибся бы или не понял зачем он сам находится на этой Земле? В такой социальной карьере нет начала и нет конца, чтобы видеть людей такими как они есть и не слышать ничтожный всплеск характера тревожной зрелости, но млеть наедине с самим собой. Я тревожился абсолютно попусту и не вышел может только своей непокладистой бородой. Которую сам повадился носить и мучить этим Шарлотту, как будто бы внимание стало для меня тонкой чертой о чём-то естественном поговорить. Если не хочешь притворяться или не можешь, но гложешь рукав своей старости, то ищешь там свойские черты, чтобы угадать в душе такое же зрелое зеркало надежды. И если в него ты сам упал, значит человек является по-настоящему твоим и не будет тебе мешать идти дальше по жизни. Но может статься и совсем иная ситуация.

Как-то внутри меня проскочил такой симптом и я нисколько не обиделся на тонкое предчувствие сатиры из образа разговора. Я задал немного вопросов и стал на голову выше своего собеседника, а потом почувствовал корыстный стиль между невзгод и распинаний о несостоявшейся молодости, и понял, что нам не по пути. Это был всего лишь мастер по пошиву одежды, он так бодро на меня смотрел, что ждал милого снисхождения. Так и его наглость ждала, что выше уже не прыгнет, но будет когтями царапаться и выть по каждым из перил внутри манеры быть лучше чем есть. Я бы назвал этого человека «Назойливым бароном эпохи», когда его внутреннее чутьё происходит не из его головы, а только из социального мнения, подверженного течениям эпохи. У таких аналитиков напрочь отсутствуют свои убеждения и нет как бы корысти, но есть внутренние зрачки, чтобы подумать дважды и не ждать своего часа. В такой из часов я сам зашёл внутри к этому человеку в душу и понял, что выгнусь от скорби, если буду с ним общаться.

По этому поводу можно много переживать или искать в себе повод начать заново всё строить, как мог бы построить Мэттью перед своими открытыми глазами. Чёрно-белый мир не разрушился, глядя воочию, но выжил бы во мне, когда там захочет оказаться Шарлотта. Она была так старательна и мила, что подала к обеду вкусную индейку и внутри её рецептов я тоже видел снисходительный мир идеала женского чутья. А мог я разрушить только своё самолюбие или катящийся камень, который смотрит на меня прямиком или летит мне навстречу. В таком искусстве всегда прибегаешь к понятию ренессанса, чтобы иметь более глубоководный взгляд и не тащить «Гениев эпохи» на своих вымощенных от усталости руках. Они так и остались позади, чтобы казаться мне только чертой той самой любви, где есть зрячее и бездонное озеро надежды на свою может маленькую, но всё же жизнь. Где ты идёшь и идёшь, а тебе всё покоряется или дышит в спину, но не хочет меняться от твоей формы материального беспокойства.

Эдакая магия эпохи или черта, в которой глаза начинают привлекать своей европейской харизмой, чтобы говорить и говорить о большей честности с самим собой, но не заниматься подчистую эзотерикой. Ведь спать тогда станет просто мучительно или неестественно, как будто бы сам ты попал в такой же сон или не водишь себя за хвост обстоятельств, а сам он водит твою мерную физиономию о тон идеального счастья вовне. Я видел такое отражение времени в своих детях и вижу их в себе, так как я Мэттью и немного постарел уже, чтобы ославить не только свой род, но и подобие тонкого французского чувства юмора. Ведь нельзя же ждать планетного тока внутри экзальтации вдоль мира всю свою жизнь. Они также как и мнимые идеалы, то рождаются, а то затухают, но всматриваются в твою прошлую жизнь и видят там совсем немного ужасного. Это немногое и есть то детство или прошлый выдох субъективной жажды быть человеком.

В таком же напутственном хаосе звёздного тока судьбы я вышел сегодня на улицу и понял всё своё социальное значение, как будто бы держал сам себя за руку идейного превосходства. В своей работе, а может вокруг, где много вечеринок и таких же обаятельных женщин и все они ждут меня на тёплый ужин, чтобы понять проблемы Мэттью. Но в каждой такой ментальной встрече с судьбой нет правил плохого тона, а есть заводной тон общей Вселенной, где чертой внутри ужасного хаоса являешься ты сам и не видишь только свои ослеплённые яростью глаза. Когда засыпаешь и когда ты сам просыпаешься, но вытянешься так в кровати и нет уже вокруг ни Тулузы, ни древнего Рима. Ты как бы замер в негодном ожидании мира надежд и смотришься в своё художественное кредо, чтобы ещё кого-нибудь наказать. Если сможешь или выглянешь из такого же окна, поставленного на верность перед собой или будешь мелькать через смысловые градации людей и вовсе переплюнешь понимание своей свободы в будущем. То знай, что ты стал художником своей современной реальности, и где-то твой зомби мастер уже ходит впереди тебя такой злой и нахальный, что нет числа мыслей, чтобы удивиться.