Бездна символизма совести, которая молчит

Отгадывая сложностью планет — свою любовь

На неверном случае, когда не можешь говорить, а только молчишь может показаться, что всё вокруг чёрно-белое. Словно бы это нечто прячет за тобой сердобольную трещину из ужаса и мнётся, плотно подползая на коленях, обласканных до невероятной сложности души. Я, как Мэттью был женат четыре раза и все мои попытки урезонить дам заканчивались скандалами, а потом они будто сожалели о случившемся и ставили мне новую капельницу из боли. Она жадно шла по венам и ласкала меня с такой сложностью и невыразимой болью, что трудно прислушаться к самому себе. Как только я понял такую модель изгоя над своей головой, то стал привыкать — иметь внутри неопытную сущность и управлять ей, как космическим кораблём. На втором неверном случае у меня произошёл облом по жизни, где я не достиг почти ничего нормального для своей личности. Я тайно филонил и слонялся от затерянной пошлости дурака, чтобы пристраститься к новому приключению в жизни.

А жил я в Тулузе и подводил итоги прошлого года, точно расписывая свой многодневный график, за которым можно понять душу дизайнера. Я мог бы рисовать много картин или заниматься лепкой или архитектурой, но дизайн захватил меня куда больше и тоньше, чтобы обратить на то неземное предчувствие души, где и сегодня стою. Я стоял на площади Тулузы и воровал глазами облака. Они плыли по небу внутри белой простыни и одеяла, чтобы запомниться мне и немного сместить курсор твёрдого шага навстречу моей здравой логике. Впереди меня ждала стройная работа и милая секретарша Шарлотта, в которой я не чаял души и которая всегда меня успокаивала. Она почти что убаюкивала мой пульс, когда я разводился второй раз, когда всем моим родственникам это было почти безразлично. Шарлотта придала мне стойкого темпа реальности расти в своих глазах и не давала там спуску, не нажимая на кнопку олицетворения реальности какой-то другой души.

Я бы пытался её выдумать, но никак не мог, только почёсывал свой затылок в ожидании очередного эскиза для проекта. А проектов было много, их весомость и чувство реальности всегда меня переполняли. Я не был ландшафтным дизайнером, но занимался дизайном интерьеров, дизайном сайтов, а также художественным дизайном бизнес-коммуникаций людей. В Тулузе такого довольства было хоть отбавляй и мне не приходилось долго мучиться и искать себе клиентов. Они сыпались на голову, как из банки с тараканами, но пищали так — будто им чего-то не хватает в их стремительно протекающей жизни. Там же я завывал, как может выть Мэттью. Если какое-то ничтожество запирает тебя на поводу из мнительной природы в судьбе и не выпускает наружу, чтобы полюбоваться голубым небом. Где красками ночных бабочек так хорошо жить во Франции и иметь всю печальность её бесконечной перины мудрости и свежего господского воздуха у себя на руках.

В моих руках было много бизнеса, точнее он не заканчивался только на дизайне, а подводил свою точку умозрения и в других областях житейской стихии быть человеком. Я мог торговать и при этом ощущал свою точность спокойного тона выше своей головы мира в бизнесе. А моё настроение никогда не зависело от женщин, но очень трогательно имело выход внутри параллельной реальности. В такой реальности я придумал себе художника отношений. Он жил прямо за мной и искал там пар моих гражданских выдумок, предлагая их сразу на опыте успешного бизнесмена. В такой красоте трудно отказать уверенному в себе мужчине. Я был в самом расцвете сил и предлагал много тайн для женского взгляда, чтобы там заострить личную авторскую харизму и сделать новый эскиз. «Пусть он понравится сегодня Марии, а завтра будет выгоден уже Сьюзанне. И обе они найдут для себя неоднородную точку выхода сложности образумиться в такой красоте логики жизни», — так я подумывал о новом проекте и сидел у себя в кабинете.

Мои глаза наливались свинцовым туманом, потому что уже был вечер и мне хотелось пойти домой. Не то, чтобы отдохнуть, но чтобы приоткрыть завесу тайны на множество сложных причин, которые одолевают меня в отношениях с женщинами. Может мне только сорок пять лет и я не очень выдался внешне, а по росту не сразу скажешь, что игривое сходство с героем станет теряться в безнадёжности случая быть ещё и человеком. Я хотел быть любовником, но иметь свою французскую харизму, тот же манер интеллигента и тонкий аромат прованса, с которым меня может встречать южная Франция. Меня постоянно будоражили стоны морального ада в голове, чтобы я мог обдумать судьбу своих прошлых жён. Их поступки меня выводили из себя и внутри понимания всей сложности и необычности жизни — я всё же мечтал о проникновенной любви. Чтобы чёрно-белый фарфор разошёлся в моей голове и стал другим изображением космической картины гротескного эго мужчины. Где бы я видел не только свои глаза напротив, а искал там отражение своей второй половины в душе.

У неё много олицетворений и смыслов, но объяснять я люблю внутри художественных примет человеческой психики. Так я создаю свои психоделические образы галантного кавалера и жду, что каждый мой день не закончится таким же обязательным фактом. Их будет много и также много разговоров, чтобы задавать личные вопросы и мечтать привыкать не только к любовной обманке жизни, но и тяготеть к смотрителю своей тайны рождения. По рождению я был немного греком, но вменял опытный символизм состоятельного дизайнера. В нём мой джентльменский набор уже околачивался вокруг некоторых местных дам и мы дарили друг другу цветы, чтобы показаться всё же заметнее. Выглядеть немного глупее и отзываться только на имя «Мадам» и «Месье». В таких символических отношениях даже моя семья не была мне должна, то имела много недостатков, чтобы считаться там привычкой, оставшейся от жизни. В ней жил я сам и имел свой спонтанный рупор реальности, когда несёшь отжившее чувство с уже приготовленным механизмом, но знаешь, как оно тебя в глазах другого человека облагородит. Сделает, как бы эстетичнее и щепетильнее, чтобы ты выжил внутри космической паутины тайны, в которую сам не верил.

Я плёл мою паутину из прошлого и шагал по ней такими семимильными шагами, что вся Франция бы позавидовала. Я мог бы командовать целым полком, но отражался в кухонном потолке, как бронзовый актёр из личности, бегущей в никуда. Моя лысина говорила также о многом, чтобы дамы вокруг имели точный манер и фасон. Они прихорашивались передо мной так эстетично, что ввиду моей обаятельной личности — это действие могло бы происходить например на Венере. Чтобы там придать такой ситуации довольно личный характер и харизму, внутри которой мог бы быть скован уже параллельный мир. К такой прозрачности художника я и подошёл. Надев тонкий шарф и чёрное пальто в английском стиле. Я прогуливался по вечерней Тулузе, чтобы увидеть вскоре ноябрь, но принять там природную зиму и отучиться наконец курить. А втайне я мечтал съездить в Бордо, так как в Париже уже был, но не считал себя отставшим от жизни. Просто круговерть слабого канала мудрости достигла моей ровной аксиомы почти что тогда, когда это было бы возможно: произойти или преднамеренно упасть с небес личной выгоды.

А Шарлотта тем временем писала скорбные пасквили на наших врагов, которые целыми днями клевещут в интернете и на «чёрных сайтах» заглатывают всю пошлость такой же тоски. Может потому, что хотят казаться ближе к идеалу бизнеса или ждут, что люди прочитают клевету и поверят каждой выдуманной строчке. В поисках таких пасквилей Шарлотта преуспела и стала менять окраску своей души на контрастную. Также она стала менять цвет волос, то покрасится в блондинку, то станет пурпурной брюнеткой через месяц и всё как бы, как у людей. Но настроения по-прежнему нет, только идёт парижский липкий дождь и напоминает о чувстве брошенной важности быть здесь настоящим человеком. Когда трезвеешь не сразу, но нужно выдумывать много корпоративных привычек и уменьшать свою капризность почти до нуля. В ней был я и отражал много удовольствия в глазах Шарлотты. Её тяга к прошлому давала ей некий консервативный мир личности, а также снисходительность к нашей европейской жизни. Может тяготеть в такой суете мира к любви было старомодно, но мы старались прижаться друг к другу, как две фарфоровые статуи, чтобы изничтожить весь яростный смысл привилегии наших бизнес врагов. Где ты не ждёшь подвоха от тупости происходящего в глазах, но маешься на каждой остановке, что встречается на пути объективных переговоров.

Мой человеческий смысл состоял из прообраза разных космических планет. Я вдохновлялся космологией и видел там уморительное провожание своих детских выводов относительного мира неустойчивого и жадного, когда люди на тебя могут просто наброситься. Если они голодные или злые, но такие прямолинейные и обидчивые донельзя, что шелест моих выводов в голове становится тяжкой приметой взять трубку городского телефона и просто её выбросить вон. Мне названивали постоянно домой много людей. Может они не знали куда точно хотят позвонить, но представляли у себя в голове успешного бизнесмена, который имеет много денег и достаток в своей милой критичности в душе. А Мэттью был не одинок в таком космосе сопровождения усталости быть нелюбимым человеком или уставать в своей сложности французской харизмы. Где все буквы алфавита сплетены в такую загогулину, что меньше уже не больше, а больше не меньше. Взять и направить в точность моего личного полёта фантазии, и где-то на выдуманной Венере пристраститься к лучшему потоку выгодного стиля образования жизни для себя самого.

Планетный штиль или планетный космодром заставил меня сегодня выйти на улицу и подсчитать те вложенные средства в саморекламу. Я всё ждал, когда же она даст неимоверные плоды для меня и может для Шарлотты, которая постоянно хотела повышения, но была слита внутри пародии офисной жизни. Она как белка крутилась в том колесе, но порождая затрещины этого фантомного слоя причин быть для меня идеалом в душе. Может просто она была в меня влюблена и искала практичного случая пройти целый век, не закрыв за собой тайную дверь в той же душе. Я понимал её с полуслова и мы дразнили постоянно друг друга, чтобы потом опять принять обличье начальника и подчинённой. Где бы слова могли просто быть заменены обычным офисным символизмом и дизайнерскими приёмами выгораживания своего перед людьми. Так моя жизнь тянулась довольно долго и шла без видимых поражений. Напоминая уютное поле внутри зафиксированной разницы характера школьника и зрелого личностью мужчины, который всех понимает и принимает, но делать для себя ничего не хочет.

Внутри моих французских приёмов я стал сооружать башню космической важности и занял то место свыше, что мне преподносит такая символическая жизнь. Она открывала давно знакомые перспективы — стать в компании директором или создать личный бизнес и не прохлаждаться вовсе по жизни. Но я тянул до последнего, как и с моей прошлой женой, которую заволокло всяким притяжением космоса внутри заведомо выдуманной причины, когда она ушла. Может Челси и Сандра были намного меня моложе, поэтому стали внутри моих французских привычек, как бы, приспосабливаясь расти и наблюдать за моей нестандартной внешностью. А потом в разъярённой схватке с демоном всё той же мнительной обиды — взяли и бросили меня напропалую, чтобы внутри себе казаться непревзойдёнными женщинами. В которых всё хорошо: и вкус и одежда, и промысел в жизни, но нет только одного — идеального мужа на них.

Шарлотта была меня моложе на пять лет и ничего об этом не подозревала, точнее не думала об этой сиюминутной глупости. Когда мы игрались словами в офисе или мило наблюдали раскаты грома из огромного окна, что выходило на городскую улицу, где тянулись тени и линии. Они звали меня куда-то обратно в серое прошлое, в котором теней почти нет, но есть много оправданий для женщин, которые меня бросили и молчали теперь в субъективный аэродром своей мнительной стратегии. В такой колеснице событий — Селена была последней женой и очень дотошно названивала мне, чтобы узнать как у меня дела. Она всегда щепетильно подходила к проблеме внутреннего торга с личностью. Когда ты не можешь сразу взвесить все за и против, но оставляешь тонкий аромат удовлетворения на лице, как будто прошлое не имеет значения, а тащит тот же вековой груз. И я тащил его вместе со своим прошлым и с детьми от бывших жён.

Остин и Рон были от разных жён, но походили друг на друга с поразительной стойкостью моей прежней внешности. Так Селена и Сандра умели привнести свой резвый взгляд на долгую бесконечность внутри моей души, чтобы опять говорить о детях по телефону. Лишь одна первая жена Айрис была очень застенчивой и не звонила вовсе. Мы прожили в доме на окраине Тулузы с ней год и очень щепетильно расходились. Как два заблудших мамонта, внутри которых ещё не до конца растаяли снега могучего космоса дружбы. Но сделать шаг вперёд всё таки пришлось, чтобы понять, что оно, то самое прошлое было для нас ошибкой. Я не очень вспоминал эту мадам, ведь Айрис была тихоней, брюнеткой с миловидным лицом и с маленьким крючковатым носом. Он придавал ей относительную скромность относительно моего мужского ханжества, чтобы пройти там целое поле суеверных ожиданий от любви. В саму любовь я никак не верил, но тихо притворялся, что мог бы сегодня поверить, если зайдёт и моё сердце за грань того ужаса, то называют «женская любовь».

В какой-то момент я не сразу понял, что могу приподнять даже буйвола для того, чтобы понравиться Шарлотте. Она так всегда мило улыбалась и хихикала, что трудно заметить своими глазами, как хлопают ромашки на её круглом лице. В очередной раз перекрасившись в рыжеватую брюнетку она стояла ко мне вполоборота, чтобы что-то сказать. Наверно важное, ведь работа для неё была такой же фетиш, как и для меня. Она считала приемлемым просто жить всю свою жизнь и работать до потери пульса над своей остроконечной формой рабского безумия в душе. Когда не сразу сможешь понять всю наглость внутри фортуны мира, где тебе хорошо. Ты просто не видишь своего отражения в зеркале и не смотришься туда напропалую, а ждёшь, что следом будет всё новое и новое. Так и она стояла ко мне вполоборота и мило хихикала себе под нос, чтобы соблюсти гражданский кодекс на работе и понять, что это хорошо.

Я встал напротив такой милой леди и принялся ощупывать свои большие карманы. Они не были большие от моих денег, но шевелились каждый раз, когда я хотел сказать что-то важное в присутствии других людей. Мне можно было это делать когда и как хочешь, ведь продажи зависели от меня и внутри так и таял смутный венец признания от начальника, что меня повысят. Я возвышался и возвышался над своими комплексами мужской обидчивости, а потом заметил на шее Шарлотты небольшую цепочку. Когда я поинтересовался, что на ней висит, то узнал неожиданность. Шарлотта сказала, что носит знак своего идеала, точнее знак зодиака Козерог, чтобы он приносил ей удачу и счастье. Я мило посмеялся и нашёл, что ответить на такое событие из сегодняшней шутки судьбы. Я сказал, что сам я Водолей, и что мы наверняка могли бы притянуться друг к другу из-за такого совпадения знаков. Чтобы потом понять, что будем строить крупный бизнес вместе и всё у нас получится. Она посмотрела на меня с удивлением и прошептала, что может так оно и есть. В глазах у меня помутнело, но выдох говорил, что дальше будет легче и спокойнее — наблюдать за картиной масок из женского природного мозга на душе.

Не нужно быть анатомически подкованным, чтобы служить своей истинной цели или верить в неё, так ни разу и не осунувшись внутри пьяниц или скупой, тщеславной молодёжи. Я вышел из состояния молодёжи не так давно, а Остин и Рон меняли для меня глыбу теней в том ужасном прошлом на новые краски, которые бы развеселили мой старый и угнетающий мозг. Я говорю «старый и угнетающий», потому что сам имею дело со своим хрупким воображением, которое несло меня впереди моих славных жён. Когда они ни в чём себе не отказывали, то думали, что сидят как принцессы и могут городить всё, что угодно на свой мимолётный счёт жизни. Я не трезвел по этому поводу и не начинал новых отношений, а старался превозмочь себя в старых, чтобы выйти из того субъективного тупика, который нажил за жизнь. На плечи его не переложить, даже когда уезжаешь в командировку, но Тулуза со своим мягким климатом сменяла мой тон на добродушный. И я оставался сам для себя странным, но отчётливым джентльменом, который также ищет чего-то тайного в жизни.

Распаривая свой галстук на блюдце из зазеркального ужаса я думал, что много событий прожил зря. Они так казались мне более мягкими и необязательными, что потом их можно было бы с газетной точностью выкинуть вон из головы. Я не слышал много клеветы про себя лично, но вот мой бизнес страдал от такого плоского чувства юмора, что даже у конкурентов их ушки могли бы завернуться в крамольную начинку для торта. Так и я собрал всю начинку для следующего утра и дня, но не слушал больше от Шарлотты ни слова. Она перешла на тактовый стиль благоразумной дамы, в которой можно не заметить следов усталости на лице. Пока вечерний воздух согревает твоё изнеможённое тело и не даёт тебе спокойно выйти на улицу и пойти уже домой. В одной такой дороге домой я вышел и прошёл два квартала пешком.

Я редко делал такие шаги в своей жизни. Точнее не придумывал сплошь тайные знаки на своём пути, чтобы просто дойти до дома. Где-то посередине пути меня остановил один немолодой человек и попросил закурить сигару. Он был одет очень прилично, не свойственно для таких мест, что даже меня насторожило. Втайне я хотел с ним пообщаться и дальше, но он холодно отпустил мою руку и пошёл прочь, огибая клубы дыма за собой. Его тень врезалась в мою память, как что-то необычное и непредвиденное, а сам он оставил плотный стержень искры в моих уставших глазах, которые уже не хотели понимать ничего. Уже перед самым подходом к дому я заметил, что за мной кто-то идёт. То ли это была тень от людей, то ли моё напряжённое сознание звучало где-то и потрескивало в личной выгоде быть известным человеком. Я конечно был известен в определённых кругах бизнесменов. Ведь дизайнеры не такие и плохие люди, и важно отдавать в этом себе непременный отчёт.

С такой мыслью я прошагал ещё несколько десятков шагов и наткнулся на стену непонимания, из которой торчали брусчатка и серые всполохи какой-то массы окрашенного бетона. Где на глаза не могут попасться никакие буквы, а только витки краеугольной точности — быть сегодня современным и важным господином своих мысленных надежд. Я увидел некое объявление и мне стало не по себе. Ведь что, что, а тайна внутри меня никак не хотела вынырнуть из прошлого, но тонко несла свои пепельные мечты. Отправляя там же мой мозг в неизведанные стили инородного богатства в психике человека. В объявлении было написано, что некий дизайнер, руководитель сектора торговли и сбыта внутри моей компании объявлен в розыск. Что там же, условно и мне придётся иметь дело с законом, но по какой причине — совсем неизвестно! Мои пятки опустились на роковую землю и я стал перешагивать прочь от той лёгкой болезни дрожи, которую только что подцепил.

Я вошёл в квартиру и замер. Потом замкнулся в ванной и совсем ушёл в свой тёплый и мечтательный мир. Где на одной половине сосуда важности было здравомыслие, а на другой его половине — держалась Шарлотта, которой я решил позвонить. Было ещё несколько друзей из двора и с компании, но они не внушали мне такого же доверия, как Шарлотта. Ведь Джек и Алекс тоже были моими ровесниками и могли мне отомстить из зависти, поэтому я не стал делиться такой новостью с ними. Нагнеталась странная погода внутри меня самого. Я вышел на балкон и снял немного напряжение, а вокруг чайки ютились и ждали меня, чтобы начать верещать как-то по-детски. Ведь природа успокаивала меня и на этот раз, но щебетала как-то по-иному. Заглядывая мне то в правый, то в левый глаз, из которого нет смысла ворчать на свою следующую жизнь. Для себя самого я не был астрологом, но мог вполне реально понять все акценты психологии крайностей людей.

Ведь в самих краях, я, как смелый психоаналитик разбирался не хуже, чем настоящий профессионал. На меня легло небольшое успокоение, а потом полоса какого-то странного вида проткнула моё сознание и там я увидел себя самого со стороны. Как и любой другой гений я возвышался над своим олицетворением смелости, чтобы потом понять его ещё дальше и глубже. Чтобы пройти всю череду пакостей и неприятностей, но понять их через символы и знаки. В моём будущем их было очень много и я начал собирать их из цифр поначалу, а потом, перекликаясь из странных обстоятельств, которые наводили меня на мрачные мысли и не давали полностью раскрыться перед женщинами. Может я сам потух в таких отношениях или рассеялся от грусти в подобии собственной лени и того же мрака, но моя атмосфера важного смысла наблюдала как бы сама за собой. В таком же настроении я стал ходить по комнате и ощутил прохладу, как будто что-то превосходящее меня опомнилось и настало прямо сейчас. Пока я сам ещё не настал внутри своих переживаний о прошлом и смысловом пути, что проживаю в Тулузе. Когда внутри всё горячо и слаженно, то Мэттью не горбится и не стоит просто так. Он смотрит прямо перед собой, чтобы задумать новый полёт и найти счастье с женщиной.

В обложке моего счастья было всё, но не было реального человека. Того, к кому можно прижаться и приспособиться так быстро наедине, где сам себе не осознаёшь личное презрение от точности мира надежды, что хочешь того же самого. А вкратце, что сам хочешь понять другого человека, но видеть при этом его черты, как не запаянный сосуд из материального блага внутри личности. Я стоял так и думал, что сегодня пятница и мне не нужно впадать в бахвальство, чтобы иметь при себе всё, что мне необходимо. Трюфели или сладкий ром, а может пару элитных сигар с запахом мандарина меня бы успокоили. И с такими мыслями я сделал заказ в местном магазине. Потому что пришёл в своё самое сокровенное впечатление: гордости и самодовольства от настоящего хаоса, который может обуять всех моих врагов. Пока я думал о таком положении вещей, мне позвонили в дверь.

Опираясь на меткий выстрел из бетонной стены я заглянул в глазок и нашёл там плотно стоящего курьера. А ещё я увидел его удивлённые глаза и задумался спросить его, всё ли нормально.. На этот счёт меня перехватили и он сам подытожил свою систему моральных ценностей, чтобы поднять нужный алгоритм тоски. Он сказал, что очень долго добирался до моей квартиры, но встал, как истукан и нашёл мой дом почти случайно, как бы, вглядываясь со стороны местных пустырей и кустов. Такое описание меня порадовало и я увидел у него странную вытянутую шею. Она была бледного вида и сам он был точно упырь — весь в серых тонах. Как будто окрашен какой-то краской из местной галантереи, что не может сойти с его не расторгнутого чувства любви к работе. Мы стали мило болтать и тут у меня закружилась голова.

В глазах всё потемнело и вышло наружу, будто мне неугоден этот мир. Он как цепкий пёс схватил меня за щёку, а потом я стал приземляться на руки какому-то мужчине. Очнулся я уже на своём диване. Что-то терпкое было положено мне под нос. Около меня стоял мужчина в голубом и сватал прямо в квартире с новоиспечённой болезнью. Мне показалось это немного смешным и сам я опешил. Ведь ревизию здоровья я давно не проходил, а пятидесяти лет мне ещё не было. Тут то настало протрезвление и сам я начал подозревать, что таю, как лимонное мороженое, которое стекает на мой офисный пиджак и расстраивает всех вокруг таким ужасным видом. Меня быстро успокоили эти два человека. Там на самом переходе от тоски к обмороку я стал намного сильнее себя прежнего. Ведь видел всю точность самовыражения, которая может биться об лёд, пока я работаю на износ. А Шарлотта будет учить меня не впадать в агонию и не печалиться, что все мы не вечны, а только трогаем этот мир одной рукой, пока боимся заснуть в своей квартире.

В эту ночь я не боялся уснуть, но жажда мучила Мэттью очень страшно. Меняя свои окраски то на нежность, то на удивление волка, чтобы приберечь такую же слаженную конфетку наутро, и потом — понять, как дико мне было жить теперь одному. Ведь я был аналитически подкован и смог точно проанализировать всё своё личное состояние. Внутри которого мог бы пребывать жуткий стиль эпитафии над самим собой и витиеватое поле надежд — быть недоделанным дураком в наитии женщин, с которыми люблю общаться. Я жил не для себя, а просто так по-французски, где говорил себе только слова снадобья и любви, а прошлое быстро забывал, но возвращался к нему по необходимости. В такой болезни самостоятельной ломки важнее всего принимать себя таким как ты есть на самом деле. Ведь истина — не барышня, но тащит за тобой много справедливости и важно уметь вынуть её в нужное время перед собой. Точнее объяснить себе самому внутри сознательной поддержки разума, приковывая внимание женщин ещё больше.