Бездна символизма совести, которая молчит

Я жил также как и раньше, но мои мечты постоянно менялись. Они, то превращались в мутную киноплёнку, из которой хочется убежать на другой фильм с иным сюжетом, то в страшное предсказание ведьмы, которая тебя не любит и глазит. Дотронувшись до тебя только одним глазом, чтобы чутью было также страшно стоять перед ней и молчать. В таком обстоятельстве глазил себя самого только я один. Я решился выпить рома и стало как-то иначе внутри, когда не знаешь, где заканчивается и где начинается вечер, в котором живёшь. Мои вены налились стойкой плёнкой маразма и стали тащить меня покурить. Я нисколько не сопротивлялся и пошёл на балкон, от которого веяло таким предательством, что страх высоты. Нет, я не смотрел вниз, но смотрел на свой смартфон. И в эту минуту я увидел там сообщение от Шарлотты. Она написала, что странно себя чувствует уже весь день и может подхватила какую-то заразу или болезнь и не знает, что ей делать.

Я понял, что мы больны одной и той же болезнью. Там же я не стал ей ничего говорить про себя, но увидел в этом знак приближающего жизненного юмора. С меня скатилась череда странных новостей, но, увидев объявление на улице я стал немного скромнее и перестал искать разговора с незнакомыми мне людьми. Уже на следующей неделе выяснилось, что меня подставил коллега из другого города, где располагалась наша сеть. В компании пока ничего не знали, но проверили налоговую и стали выяснять детали такого безумного чуда, которое казалось мне просто мифом. В нём я увидел свет интеллигентной болезни внутри сатиры. Если не хочешь думать, как выбраться из чужой ситуации, сплетённой воедино в одном коллективе — просто промолчи или не делай ровным счётом ничего. Юлить и убеждать других людей было не в моём стиле и я оставил всё, как прежде. Я стал присматриваться к коллегам и увидел много непонятных вещей.

Например, то как они себя ведут после работы или то, как образуют свой отдых в компании, даже во время отпуска. Моей болезнью не стала слежка за другими коллегами, но свет из картонной коробки прорезался прямо над моим левым ухом. Мне слышалось, что они обсуждают меня за углом офиса или на перерыве, а потом Шарлотта сказала, что несколько людей уволилось по странным причинам. Когда ты сам не боишься пойти навстречу своей судьбе, но видишь только образы и предчувствия за спиной, а потом проявляются и линии логики, откуда это всё началось. Мне было обидно, что художнику не найти места впереди коллег, а дизайн только за основной обёрткой меняет такие же тени внутри мужчины, но не даёт понять ровно ничего. Что я был должен сам себе и мечтал выйти за рамки своей личной паутины счастья. Где гложить свою свободу было так хорошо и опрятно, что я вполне мог бы стать хорошим поваром или горничной на службе у богатой семьи.

С такими мыслями я нашёл свою подушку и лёг спать, но сон не шёл ко мне, а сопротивлялся. Я видел тонкие черты своей психики. А ещё увидел там Шарлотту, что воет волком, чтобы хоть немного понять меня настоящего и пропустить дальше. Куда-то туда, где я не буду никогда один и не стану мешать ей — чинить свою женскую судьбу и быть нужной другому мужчине. При этой мысли у меня скривилось лицо и я стал исходить липким потом. Наутро я проснулся весь изнеможённый, будто вампир пронзил своими клыками весь мой мир и тело наизнанку. Чтобы выпить такое количество крови, что даже я не смогу это понять за всю свою одушевлённую жизнь. В теле, как наяву в силах такого бахвальства — я встал и начал собираться на работу. Когда я увидел свой мобильник, то не сразу понял в какое чувство он повергнет мою душу сегодня. Диагноз был преждевременным и очень опальным, а я трепетал, находясь между агонией ада и своей щепетильностью аристократа.

В сообщении было написано, что Шарлотта заболела какой-то тропической сильной лихорадкой. Её несло из стороны в сторону и мне поэтому пришлось положить её в больницу. «Ну вот, теперь работать с другой сменой придётся», — подумал я и подсобрался, наблюдая за своим выражением лица. В зеркале его не было видно, или казалось, что никто его не увидит вовсе. Как будто бы я стал простым вампиром и необычный трюфель из головы превратился в мою закадычную подругу юности, которая меня не любит. Я также не люблю её, но ревность укладывает мне тропинкой ту дверь, из которой зияет чёрная дыра вечности. Войти в неё — значит навсегда погибнуть, а выйти — значит перейти на сторону уже других отношений и вытерпеть себя самого. Я встал как страус на середине комнаты и принялся отсчитывать свой бледный космос внутри головы. Потом позвонил своей сменщице Элле и принял твёрдую позу, поговорив с ней, как поток с квантовой частицей души.

В моём положении можно было бы и дальше идти по такой нервной окалине и не мучиться, но знаки стали преследовать там всё глубже и глубже, не давая моему подсознанию выбраться наружу из свойской болезни играться с самим собой. В такой игре не было выигравших и проигравших, но весомость доводов заставляла строить новые мосты передо мной в обществе. В них я также шёл по Тулузе и ждал, что мне наступит скоро пятьдесят лет. Выживание или болезнь сердобольности сменили мой прыщавый тон юности на вычерк, за которым не хотелось почти ничего. Может я втайне ненавидел себя также близко и связно, что мог бы говорить словами, не утруждаясь принять их в необычное поле наград — стать для себя обыкновенным семьянином.. В таком положении вещей моя галантность сыграла бы внутри меня только тщеславие и открывала бы второй круг рождений и смертей. Я шёл по нему, не представляя, что рожусь снова, но родился и был безбрежным от своей погоды слов.

На своей же работе я стал очень осторожным и сказал Элле, чтобы она мне не писала по пустякам, пока она замещает Шарлотту. Потом, по прошествии нескольких дней я поехал проведать уже и Шарлотту. В больнице было гладко и светло, будто бы слетели все маячки от моих чувств и превратились в единое «нечто». Где теперь они светят там мне и хотят узнать кто я такой внутри своей скелетной выдумки души. Я почувствовал её так отчётливо, что стал мифом сам перед собой, а потом зашёл в палату к Шарлотте, ни на кого не обращая внимание. Выдумка или реальность гостили сегодня на моём бледном лице и я не стал снимать своей белой маски. Я тихо прошептал, что всё будет хорошо и мы все поправимся, так и не разу не наглядевшись в бездну, которая манит своими огнями, куда-то вверх. Чтобы ты сам почувствовал Царствие Небесное и понял, что не один тут прохлаждаешься и блюдёшь законный мир субъективного переживания ужаса жизни. Может я никогда не стану Шекспиром или Кантом, но пройду свои круги ада, чтобы увидеть планетный всплеск такого же мужества в мыслях и чувствах. Когда я прикасался к психологии планет, то сам наливался такой жаждой, что трудно превзойти метафизику времени.

Тяжело было только моим коллегам. Я стал постоянно ныть и капризничать, что без Шарлотты очень много погрешностей на работе и неплохо бы понять, как их исправить. В моём воображении это был человек очень юркий и хитрый, но мне не хватало смелости признаться себе в этом. Логика как бы уводила меня в другую сторону, чтобы споры и придирки разводили ещё больший кошмар на работе и не давали никаких возможностей выбраться. Я наслаждался таким амфитеатром служителей любви. Когда на работе много успехов у людей, но ни один не должен мешать по-настоящему твоей работе, чтобы тебя, быть может, в будущем повысили. Эдакий кодекс от зазнаек и поиска постоянно личной выгоды, чтобы обращать внимание на тонкости в работе, а не на себя самого. Так моим прежним желанием было совместить мою личную жизнь и работу в полноценный градус моих переживаний и жить дальше.

Знаки земли притягивали меня как планетное нечто, я пылал жадностью таракана, чтобы узнать их поближе или хотя бы притронуться к ним, пока это можно сделать. Так исходя из планетной психологии я вывел себе некую формулу надежды и стал её вести день за днём, а потом увидел и личный стиль психологии прозрения будущего. Он ровной стеной выманивал мои самые сокровенные тайны, чтобы побольше узнать меня самого. Это были все те женщины, которые у меня были в прошлом и даже Шарлотта не давала мне покоя. Она также льстила и жалась ко мне, но духу ей не хватало унять свой искусительный мир идеалов внутри женщины. Когда наступила апрельская жара я пошёл немного прогуляться и вдоль дворов и смещённой пепельной брусчатки — я увидел тонкий намёк на свои мечты. Передо мной шла Шарлотта и несла какие-то сумки. Они были такие огромные, что даже в старый чердак можно было всё это не вместить. Так на месте мы разговорились и я узнал, что буду теперь работать с Эллой постоянно. Потому что Шарлотта перешла на другую работу и забылась там, как нигде в другом месте прежде.

Все мои догадки, почему так могло произойти — не стали меня подогревать, но я озадачился не по-детски. Утратой это не назовёшь, что внутри таблеткой также не проглотишь и сам я на минуту загрустил. «Очень прискорбно и плохо. Как же я теперь буду один там мучиться?» — спросил я и нервно нахмурил брови, чтобы было как-то тяжелее и вкрадчивее говорить о том, чего и сам пока не знаешь, но видишь впереди себя в сложных очертаниях. Мне и тяжкий груз таких разговоров не ложился на плечо, но символы стали заполнять всю мою жизнь подчистую. Когда я нашёл ответ внутри себя самого, то выдохнул и перешагнул от этой мысли в слепую бесконечность души. Ей конечно было всё равно на то кто я есть и на моих детей, но сам в себе я не отчаивался. Я горел, как факел внутри сознания, которое было сцеплено будущим и гнало этот поезд на какую-то следующую остановку. Я успел туда прыгнуть и решил предложить Шарлотте общаться и дальше.

Она нисколько не смутилась и даже поинтересовалась, как поживают мои сыновья? Мы ответили друг другу улыбками и стали приспосабливаться к такой новой реальности. Когда до конца не знаешь кто кого убьёт в следующую минуту, но ждёшь постоянно нокаута, а мысли обрываются, как чёрные провода на линии смерти души. Дни стали идти как-то быстрее. Я выходил с работы и звонил Шарлотте и там, представлял планетное нечто, чтобы играть внутри правила ставить точку не посередине строки, а только за ней самой. В такой философии ужаса на кон было поставлено всё, но мои труды не пропали даром и я стал получать большую надбавку к зарплате.

По вечерам я общался с разными женщинами и притворялся тихим и обманчивым плутом, а с Шарлоттой я был безграничным циником и даже мёртвая мысль не могла сбить меня с толку. Но подползала ко мне очень осторожно, чтобы не обидеть на своей линии проникновения в очередную ситуацию при общении. С людьми, как в культуре раздора — бывает очень трудно и слабо идти, но конфликтность не моя черта характера и я просто смирился. Ведь быть обычным мужчиной куда проще. Где дизайнер не видит плотный шёлковый наряд внутри своей леди, а быстро намекает ей на ещё лучший фасон, чтобы приобнять её всё ближе и ближе и затем и самому подрасти. В жизни такой середины мне было достаточно и самостоятельность не стала уже такой навязчивой, как раньше. Космические мысли приносили много плодов и я стал почти проницательным провидцем внутри бизнес логики. Когда такой подход был нужен или необходим, но становился реально выполнимым только в моих руках. Так я достиг своего золотого часа и стал директором компании. Дизайн мне был нужен совсем не для этого, но шёлк, исходивший из внутреннего обаяния говорил, что дальше я увижу необычные знаки судьбы и найду им тепло в собственных руках.

В ту пору Рон уже сам женился и был неимоверно счастлив от такой перспективы — пройти все круги ада, не держась за руку со своими родителями. Остин же собирался уехать и вовсе в Германию. Он и Селена, его мать, постоянно снились мне последнее время, чтобы найти там потайное окно и придумать новую космическую точку поворота души, от которой я зальюсь весь красной краской. Быть может потому, что я их бросил много лет назад, а может в душе у меня растаял плотный цветок мироздания и всё в голове перемешалось, как внутри личного поля выгоды. Когда ты сам её уже никак не ждёшь, но водишь вокруг за нос чёрного ворона и говоришь ему, чтобы он не каркал на твою будущую жизнь. Как бы, представляя, что сам в будущем станешь таким же вороном и сметёшь им форму слепой наглости, поднабравшись у друзей хороших шуток. Я не писал изумительных пьес по ночам, но смотрел постоянно сериалы по телевидению. Они так будоражили меня, что сплотили весь мой тонкий юмор вокруг неизвестности, где-то позади. Там я не рассуждал очень строго о себе и о своей мужественности, но радовался, что стал директором компании.

В таком водоёме гордости во Франции я провёл много лет и также много утекло вопросов и ответов. Чтобы потом мои сыновья смогли бы вобрать в себя немного воздуха и спросить меня о чём-нибудь эдаком. Я их никогда в реальности при жизни не жалел, но понимал тонкий стиль юмора. В нём было много предрассудков, а также много психологической астрологии. Я находил интересным тот мир, когда ты складываешь много факторов себе в обыденное время на работе или дома и видишь, что есть одна закономерность. В ней был не только я сам по себе: годный и интеллигентный мажор, которому всё по плечу. Не задавая много вопросов — уметь быстро уговорить клиента или друга на смысл своей затеи, а потом сделать ещё одно мнимое пари. И таких пари было, отнюдь, в целую вечность, столько, что и сам я один устал их считать и менять смысловое и умственное подобие в чертах. Я называл это: «Идти по своей логике жизни и находить там много правильных вещей в голове».

Так и моя голова повернулась сегодня не в моё детство, а куда-то в иную сторону, преграждая мне область за виском. Я искал выход внутри психологии, но не смог толком ничего понять. Меня переполняли эмоции, ведь нужно было развиваться дальше. Когда я всматривался в вечернее небо и настраивался на пульсирующие там планеты, то думал о ничейности говорящего сердца. Что оно уже никому не нужно и нет того выхода или входа, чтобы забиться через иную артерию и не вспомнить свою формулу прежней любви. А мои соседи и друзья смеялись надо мной, что даже в престарелом возрасте можно быть чудаковатым романтиком. Через которого, как через Мэттью легко переступить порог, словно бы он был дверной. Или сесть на шею странному другу, чтобы тот не выёживался и не думал, что всё получил быстро и также легко по жизни. Наблюдая свою органическую форму из офисного планктона под рукой, и предлагая по жизни всякую всячину несъедобным ракушкам из женского мозга. Чтобы потом, опёршись на свою риторику — только вкратце разговаривать о погоде или лежать на пляжном отдыхе и не хотеть вовсе ничего на свой ненужный и жизненный счёт.

Перемежая такие мысли мои дни стали идти очень долго, а сам я стал замечать, что мне чего-то активно не хватает. Я хватался руками за своё сознание и глядел между нравственной почвой людских переводов — туда и сюда, а видел только пустоту на кромешной форме лица. Её нельзя было сшить ниткой или воздеть, как каркас нового здания, чтобы потом всё быстрее и быстрее поднять свой сварливый нос. Сберегая такую форму маразма я всё ещё думал, что выберусь, но тяжесть на моих плечах вылезла сама по себе. Когда ты сам втайне не можешь греметь посудой дома, где никто вовсе не живёт кроме тебя, но тщишься, что будет когда-нибудь пребывать. Я разузнал, где работает Шарлотта и решил её подкараулить после рабочего дня. Просто встал напротив выходной двери и стал мелькать глазами на выходящих прохожих. Они тащились очень неохотно и пугались моей странной физиономии прямо у выхода из серого большого здания.

Шарлотта перешла работать в какую-то фармацевтическую компанию и смелость её не знала предела, чтобы толком не соврать. Ведь она быстро открыла двери, и очень удивлённая со смеющимся и морщинившимся лицом также быстро выпрыгнула из двери. А я тайком подкрался и вынул букет роз, чтобы помочь ей приспособиться к окончанию такого трудного дня и также мило улыбнулся. Её глазами я схватил такое же разнообразие субъективной догадки, что всё хорошо, но выше и выше хотел бы бежать отсюда на какой-нибудь крейсер внутри безлюдного океана душ. В мире такой банальщины хоть отбавляй, но делать было нечего и я прямо сказал Шарлотте в лицо, чтобы она немного улыбнулась. Видимо моя просьба подействовала на неё ободряюще и тайна сошла с её мучащегося рта, где я услышал просто: «Ок». Такое повторение моей идиллии можно было бы ожидать и дальше, но я терпеливо взял её за руку.

Там, на самом дне неприязни и ханжества я сказал, что мы должны чаще общаться и не верить в различные чудеса, что происходят не по нашей воле. Шарлотта очень удивлённо взглянула в моё лицо и немного хихикнула. Она не привыкла, что мужчина дарит ей надежды на будущую жизнь прямо на улице, да ещё и возле выхода с каждодневной работы. Потом мы пошли поужинать в один местный ресторанчик, где в неё можно было бы собрать очень много тайного вымысла и прочесть наяву. Когда не трогаешь женщину рукой, а мысленно заводишь с ней разговор, тяготея к наивности самой ситуации, чтобы не впадать и самому в отходчивое детство. Только там я всё время разговаривал с планетным монстром и он охотно мне отвечал, сразу подвывая, что будет тяжело, но сам я выберусь. Только теперь не понятно из чего я должен был выбираться, когда женщины сами создавали себе трудности. На что Мэттью поддразнивал лишь шёпот от идейности сделаться на этой планете не самым плохим человеком.

Я жил конечно не роскошно по меркам олигархов или старых зажиточных накопителей социальной мудрости. Они все были, как тонкое зеркальное окно напротив моей уже поспелой зрелости. Ведь после пятидесяти можно уже не думать о прошлом, а будущее заставляет читать не ту газетную вырезку, а выбирать просто слова из понравившегося стиля в статье. Может это странно прихорошившаяся глупость, в которой нет надмения и старой гордости быть для себя любимым, а просто читать что-то для отвлечённого внимания. Наедине с собой это конечно придаёт уверенности в завтрашнем дне, а вовсе на личном полёте своей будущей жизни не говорит ровным счётом ничего. Чтобы ты сам растаял в руках и оказался запертым в хрустальном доме какой-нибудь женщины, что доказывает тебе о любви и снисходительности быть настоящими людьми. Но что такое — быть «настоящими людьми»?

Мы не выгнуты на картоне времени и лежим на поверхности такого же космоса, чтобы тлеть вместе с космическим нечто и образовывать там сгустки чёрных дыр. Мы плотно превращаем свой выдуманный мир в ещё более глубокую фантазию и держимся на расстоянии других людей, чтобы они любили нас больше и чаще. А потом, приспособились бы к немощной удаче и выиграли бы например в лотерею, оправдав своё умение притворяться тихоней и никому об этом не говорить. В таком придуманном парадоксе сознания и держится то самое «нечто», чтобы придавать честности самому себе и ждать, когда в следующий раз откроются двери Вселенной или подадут другую руку. Может она стала для меня женской в прообразе Шарлотты, но я ловил удовольствие, когда мы гуляли наедине и думали, что мир не упадёт нам на голову и вовсе. Как будто и ворон не сможет накаркать на ту же голову, что ждёт свой предрассудок и не сдаётся, пока не получит с лихвой от честности внутри создания собственных желаний.

Я всегда желал женщинам только добра, но внутренний демон иногда поднимал свою хвастливую голову, чтобы приоткрыть там говорящее «нечто». В этом сосуде много язвительности, но больше всего предрассудков и вся эта канитель субъективного добряка смотрит теперь на твою дверь и вниманием привлекает жалость и подобие кости в любви. Так и я смотрел в глаза Шарлотты и не мог понять, что мне нравится в этой смелой женщине? Может её рот или странная затухающая улыбка, когда уголки рта сникают так быстро, что она даже не успевает пройти до конца фразы. А трепетно и сжавшись теряет всю константу идеала и смотрит, потупив взгляд на тебя. Этот взгляд я запомнил надолго и он иногда приходил в мои спонтанные сны, чтобы в белом отражении женского мира увидеть также и свой прежний возраст, чтобы поговорить о личном. А может приподнять эти уголки её бледного рта и высмотреть там аналитическое «нечто», как за тесьмой уже другого сознания — быть для себя современным джентльменом и терпеть много трудности и боли.

Как-то Рон преподнёс мне трудности, как настоящий французский шарманщик. Он попал в тюрьму и ждал, что кто-то его спасёт, но не отваживался попросить о помощи и просто ждал и сидел, как покойник на своём выверенном месте. За него могли бы дать выкуп, но он молчал и блистал своей эрудицией в камере, а потом нашёл там ещё одну современную идею, чтобы уподобить мысленные мечты и выделить свой взгляд ещё более крамольно, чем раньше. Он просто набил лицо одному человеку там же, когда его отпускали на свежий воздух ненадолго, где были его сокамерники и шатались там, переговариваясь о побеге. Потом это происшествие дошло и до меня, где я быстро схватил свою одежду и поехал прямиком к нему. Туда, где не радуют больше ни глаза ни души, а стоит тюремная ограда и хнычет, что тебе повезло на этот раз. Но повезло как раз не мне, а Рону и я дал за него приличный выкуп денег и отобрал надежду у местных маргиналов отомстить моему сыну за приметливые руки и острые клыки.

Всё бы ничего, но Рон был очень недоволен. Он смотрел на меня с каким-то подозрением и мял постоянно сигареты в руках. А рядом проходили люди и также, нам сталось сегодня — быть немного сумасшедшими, что бы не говорили вокруг странные взгляды всё тех людей. Растроганный постоянным блужданием планет в голове я представил Венеру в самом расцвете её гордости и стойкости, где она могла бы приникнуть даже к немощным. В такой обстановке я чувствовал немного себя убитым горем, что никак не могу помочь своему родственнику, и вот, решение было найдено. Я помог Рону решить его мелкие проблемы на работе и мой глаз обаятельного менеджера и сегодня сыграл стойкие формы такого же убедительного отца. Вокруг всё завертелось и приняло форму уже другой планеты. Какая это была планета — я не знаю, но тот тупик прошёл и больше не возвращался ко мне никогда. Я ждал всё и ждал, но тайна моего перевоплощения не приходила в голову. В один из майских дней, в разгаре весны, когда уже все почки набухли, а тайные планы вышли из своего презрительного обнищания на свойский берег переговоров, чтобы задумать что-нибудь новенькое. Я стал мечтать о других планетах и представил уже Нептун, как он своей голубой каёмкой закрывает мой стиль вокруг перемены и отражается, чтобы придать больших сил.

В то время у меня было много новых знакомых. Может моя зрелость сыграла там не последний ток упомянутой гордости и желания стать уверенным в себе мужчиной. Но я выдержал и стал таким, что можно было даже гордиться и следовать такому расположению моего духа или внутреннего чутья. Я стал замечать, что ко мне притягиваются водные знаки зодиака и все они мечтают дать мне то, что я хочу или возможно захочу в следующий момент времени. Я трогал себя за сердце и не верил в свою получившуюся удачу. На днях меня пригласили на важную выставку, а потом на телевизионное шоу, чтобы я сам смог подумать о своей городской застенчивости небольшого человека. А потом с юмором и с расстановкой преподать уроки уже успешного бизнесмена, который рад поделиться своим многомерным опытом на людях и ратует за такое снисходительное «нечто». Не время было молчать и в отношениях, я видел, что Шарлотта тянется ко мне также быстро, как и уходит в сторону. Что-то заставляло её постоянно мучиться и я не мог её спасти от таких наваждений, а только лично и покорно говорил.

Мы болтали по телефону очень много. Сначала внутри было раздирание, а потом, как будто упала стремительная обёртка из городского ханжества и я сам превратился в глубокоуважаемого принца. В таком смысле я просидел много лет и не могу себе точно сказать — чего хочу до сих пор от жизни. Получить или оставить в прошлом, но чтобы потом опять это найти и придумать уже новое объяснение для личности моей и другой. Такой другой личностью стала Шарлотта. В её глазах я был почти что идеальным и менял свои маски направо и налево, а потом мы цинично это обговаривали и ждали, что приключится «нечто» уже с нашей головой. И вот, в один из таких моментов это стало происходить. Сначала внутри всё разгорелось красным как яд пламенем, а потом стало сверкать внутри обоюдно созданной атмосферы самокритики, чтобы менять свои года на уже прошедшие и самоутверждаться. Я не стал терять ни минуты пока отвечал на очередные хитрые вопросы Шарлотты, а потом, вдруг, предложил ей переехать ко мне. На такой паузе многие бы женщины сломались, но я нёс свою фортуну так хорошо и лаконично, что меня теперь не сбить с толка. Лежать можно легче — недели сидеть, когда Шарлотта ответила мне согласием и стала, как будто родным человеком.

В приятной атмосфере легко забыть все свои призрачные надежды и ужасы давно ушедшего прошлого. Так я и сделал, но прочёл перед этим давно внутри задуманное письмо, которое отослал сам себе. Наделяя там себя самого какими-то сверхъестественными привычками. Я смеялся очень долго, когда вспомнил о таком письме и стал размышлять о трудностях прожитой жизни с женщинами. Если нельзя такое терпеть, то я бы не стал, но мой французский лаконичный язык утверждал сегодня бурю других эмоций. Чтобы потом закрасить такую же щепетильность внутри красноречия быть ещё и тюфяком, который не может в жизни ничего толком сделать. Просто смотрит вокруг свой планетный коллапс в голове и мает такую же теорему о долго прощающей хитрости, которую сам же себе и создаёт. Я жил теперь с Шарлоттой и отнимал много власти сам же у себя в такой маленькой голове. Что можно задуматься, как туда умещаются в таком количестве мысли и лежат там пластами недоверия к людям, и молчат о своей судьбе годами напролёт?