Бездна символизма совести, которая молчит

Я был ещё ребёнком, хоть и повзрослевшим и не измерял своей склонности думать о высшем чувстве благородства, которое укрепляет мужчину с годами. Я просто внимательно смотрел на улицу и ждал, что тишина рассеется также быстро, как и ворон улетит напрочь из моего оконного проёма. Ещё в раннем детстве я наслаждался видом ворон на окне, а теперь боялся своей свободы — говорить с ними напрямую. Используя только свой мифологический язык или язык жестов, чтобы понимать то, чего они на самом деле хотят. Но ворон, как сильно оперившийся и нахмурившийся воин смотрел на меня своими крупными и властными глазами, чтобы отдать должное всему привидению мира или призракам, которых я ещё в своей жизни не видел. Может мало вызывал их сам или менял такое же элегантное облачение ещё не повзрослевшего ханжи на свойский тон подростка, который хочет отдать должное и пересесть на другое авто. Моё сегодня было не в состоянии ехать, как будто тот забытый фургон, что съёжился у подъезда и ждал бы меня, как пустое и разбитое прошлое. Я опять думал, что включится свет, но света всё не было и не было. Секунды стали трещать по швам внутри моей головы, когда бы можно было ожидать, что придёт Гретэль. Но в комнату вошла Бриджит и стала очень причитать, что нет света, а репетитор и вовсе опаздывает.

В такие минуты я думал, что иногда внезапное разрушение планов — это тоже хорошо. Где можно умеючи бегать и распинаться, как жизнь коротка и заносчива, что не даёт даже терпеливо высиживать свои яйца на окне. Так и я думал, что сейчас ворона совьёт там гнездо и будет вечно наблюдать за мной, как будто бы её гротескный и новый взгляд отражает то состояние времени, которое я постоянно вижу. Внутри него очень много готики, а каждый кто заходит в обоюдное и сознательное предпочтение ко мне, то становится таким же готическим гостем. Пусть даже немного обидчивым на свою судьбу, но также решённым, как будто бы всё уже запланировано до нас создателем. Как я и думал ворон немного отвернул свой клюв и стал ворошиться, чтобы выглядеть немного более современным и отточенным. Как птица, которой позволено почти всё на свете, но без которой не обойдётся ни один кареглазый мальчик на этой Вселенной. Мои познания о космосе и планетах говорили мне, что знаки могут менять окраску за окраской, как будто сплетаясь и облачаясь в новую шкурку. Так и я пытался изменить свою ментальную шкурку, чтобы из моего сознания вылетали не только крики, но и мудрые голоса.

Ровно в пять часов вечера стало ещё мрачнее. Дом почти заволокло огромной тёмной тучей, через которую нельзя было даже поймать мгновение того космоса, которое я мило обожал. Я улёгся на кровать и смотрел прямо на ворона, а он смотрел на меня, чтобы понять кто я.. В ту самую минуту я не знал, кто это: ворон или ворона, но мучился от его пристального взгляда и неотёсанного мгновения, что нужно создавать ситуацию, которой бы вовсе нет. Этот кружащийся призрак готического и потустороннего хаоса мелькал по комнате, чтобы притянуть ко мне очередной символ страсти извне. В нём было много перьев и также долгий пароход отождествления мины недоверия ко всему оставшемуся миру. Я сам нашёл его в таком вот стекле из золота и фаянсовой дружбы, чтобы менять свои привычки на горделивый покой изнутри. Словно бы готика одарила меня своей незыблемой точностью и прямо не говорила, что мне делать и как мне жить дальше. Но всё время показывала разные знаки и пониманием моего трогательного благородства сводила точные стены недоверия в то небо, которое казалось было поглотит всё на этом свете.

Когда нет света и нет тепла, а ты лежишь, просто как ребёнок в своей кровати, то ощущаешь притяжение самой Земли и планетное отождествление своей мужской самости. Ещё бы немного самостоятельности и громких хлопков и я, может согнал бы эту назойливую птицу со своего окна. Ведь в Дюссельдорфе может показаться, что всё на свете идёт своим чередом, но не проходит мимо тебя и вовсе. Я только отражаюсь в изменчивости этой милой сиюминутной тяжести взросления, но жду, что моё поколение детей будет умнее, чем предыдущее. На такой паузе в комнату зашла Бриджит и сказала, что больше не видит смысла ждать Гретэль. Видно она сегодня не приедет, но будет долго извиняться из-за отмены занятий и потом нарастит свою манеру учить внутри английским словам ещё больше. Чтобы я стал хорошим специалистом и видел в этом свой потенциал в дальнейшем, когда смогу выбрать своё профессиональное будущее. Даже, если оно будет соединено со спортом и не даст мне спокойно жить в семейной обстановке, а вынудит постоянно переезжать с места на место.

Ведь никогда не знаешь, откуда может прилететь к тебе такой вороний гость, чтобы напророчить ровно в пять часов твою великую судьбу или слететь на другое поле переживаемого тобой ужаса. Чтобы ты стал, как будто бы метафизической ювелирной игрушкой и выманил свой ловкий человеческий мир наружу, чтобы объясниться с другими людьми. Так готические знаки завораживали меня всё с большей и большей силой и не давали мне прийти к согласию внутри себя самого. Чтобы улица всегда оставалась открытой и чистой для такого подростка как я, а Дюссельдорф был слепым отражением моей гордости и понимания расти здесь примерным человеком. На втором ожидании своего мира я ставил конечно богатство и в нём хотел провести всю свою оставшуюся жизнь. Чтобы девушки и дамы, которые мне приглянутся стали бы блуждать день ото дня, как смелые вороны и думать мне в личное поле любви также долго, как и сам я сегодня захочу. Ведь мистика окружала меня повсюду и блуждала, отнюдь, не на моей человеческой стороне, но вокруг той старой башни стремительно растущего человеческого ужаса, чтобы найти там выход.

Я ждал, что найду сегодня выход в компьютерных игрушках и стану мелькать между пушек и метких стрелков, наподобие моих мыслей, а потом, когда наиграюсь, то пойду спать и выну там свои мечты из подсознания. Где им можно было бы проложить другую дорогу к личной метафизике времени или не спать вовсе. Ведь кошмары снились мне с периодической стойкостью и взывали всегда к личной выгоде — быть для себя более нужным и любимым. Такая форма эгоистического смеха или тайный знак, от которого можно бы выиграть только во сне. Наяву же летают только птицы и не дают мне покоя от муки и дерзости не спать по ночам. Я вывел такую душевную теорему давно, но сегодня этот знак на окне насторожил меня намного больше, чем прежде. Я не ставил для себя задорного правила искать смысл внутри символизма, но думал в скором времени поменять свой стиль жизни.

Вместо просто спортивного образа жизни я хотел разбавить свой досуг компанейской беседой, а может уже стал бы ходить на школьные вечеринки. Там много дам и моя ответственность не давила на меня и детские мечты, чтобы просто отсиживаться и ждать чего-то. Потусторонний ветер почти закончился и я оказался в своей мистической равнине. В ней не было конечно никого, в ней не было света и также не мелькала моя мать. Она тихо прижалась к стене и сказала, что уже позвонила в ремонтную службу, что скоро могла дать свет. Я напомнил себе эдакого жонглёра, который улавливает тонкие струйки своего жизненного обихода мудрости и не даёт опустить руки никому вокруг. Но при этом смотрит в тайное окно, которое сегодня показывает мне обыкновенного ворона и в его клюве я вижу тысячи слов символического завершения этого вечера. Забыв о понятном свете вокруг рассуждений я скатился в прорубь уже другого тона мысленного призрака. Я ждал его очень долго, и когда он сам подошёл ко мне впотьмах, то ноябрь не оказался таким же колючим и опасным, как и любой из последних месяцев в году.

Я тонко ждал завершение этого года, так как в следующем мне должно было исполниться уже четырнадцать лет, а это очень важная дата для меня. Я достигал почти полного совершеннолетия и мнил, что девочки вокруг захотят отпраздновать такую дату и не будут одиноки в своих женских мыслях. Набрав глоток сухого воздуха я стал вспоминать, что было на прошлом уроке с моим репетитором. Когда бы один глагол заходил за другой, а вокруг неоконченных предложений только и стояли бы зыбкие стены непонимания, что делать дальше. Говорить или нет Гретэль, что я просто не помню или мнить, что задумался и опять говорить своё? Я так сжался, что мой мозг стал выдавать апокалиптические картины, а воздух вокруг покрылся какой-то тяжёлой плёнкой и мог меня накрыть уже внутри готикой, как будто бы я умер. Но этот психологический склеп рассуждал обо мне и для меня в каждой такой расщелине мирного хаоса. Я притворился сам для себя, что не помню, что делать вечером и наслаждался взглядом птицы до самого конца.

А он конечно же не наступал и мои веки уже почти прилипли к нижним, когда в комнату опять вошла Бриджит и позвала ужинать. Там, на самой оконцовке этого смутного и странного дня нам дали свет и вокруг воцарилась настоящая пустота. Когда я вдруг зажёг свет в своей комнате, то увидел как ворон посмотрел на меня в свой последний раз и улетел восвояси. Он видно также был удручён таким вот непониманием, что можно жить в городе и при свете. Дюссельдорф не отличался такой же харизмой, как и этот одинокий ворон, поэтому я наклонился к своему последнему полёту метафизики и понял, что буду ждать его снова. Точнее буду ждать эту птицу и её странный готический символизм, в котором она передаёт мне тихие метафизические приметы. Чтобы говорить о надеждах жизни в городе и вить там свои последние гнёзда, не отражаясь в стекле на каждой умственной остановке. Может сам город создал такую атмосферную прозу быть вороньей стеной, но я думал мысленно безразлично, чтобы ничего не хотеть.

Ведь хотеть в моём возрасте ещё слишком рано, а от больших желаний я смогу скатиться в подобие западающей звезды. Где в каждом таком космическом окне я мог бы найти свою метафизику вечных человеческих примет, но к сожалению летать как ворон я не умею. А просто пошёл сегодня поужинать и насладиться омлетом с беконом и старой формой маминого пирога с яблоками. Чтобы немного почувствовать свой тихий гнёт перерождения во что-то явственно приятное и мысленно необъяснимое, что подойдёт только мне и точно сегодня. Как и мои следы джентльмена, которые преследовали меня на каждом моём шагу и не давали раскопать правду между мыслью моей и мыслью чужой, но думать, что я не вру вовсе. Я припоминал такие мгновения внутри личности, но испытывал всю строгость к выгоде быть простым человеком, а не говорящим вороном, выглядывающим из соседней ветки. В нём можно было бы точно сказать кто я такой на самом деле? Где мои прилежность и качество обхождения с дамами, а где я могу быть дураком, чтобы играться в местный футбол? Когда ты сам не знаешь, что готика уже выстроила там твой уровень личной метафизики и пристально смотрит в такое отражение верности — быть гротескным и очень привлекательным подростком.

Я быстрыми движениями запрыгнул на стул на кухне и стал наслаждаться маминым вечерним пирогом. А потом, ко мне подбежал радостный Ричард и стал мне лизать бережно руку, как будто он видит в ней кусочек своего лакомого пиршества или предвзятый собачий ужин, достигающий его острых ушей. Меня ждали опять томные ночи и такие же беседы с Гретэль, а потом простая сдача экзаменов. И вот, у меня уже есть целый диплом об окончании курсов по английскому языку и я могу им похвастаться перед нашими школьными девчонками. Это было бы здорово — напомнить себе кто я такой и передать может суммой мнений ещё один непонятный сигнал для себя самого. Такого опытного и приятного, как мой настоящий Ричард, что окружает меня своей рыжей хваткой и прячет уже не кость в зубах, а целый стиль моего прикосновения жалости. Я никогда не жалел его, как собаку, но видел в нём неугомонного друга и смысл такого качества творения, что может понять только ребёнок. Нет, не подросток, а обычный ребёнок, который ещё не очень соображает, что к чему.

На том самом месте я споткнулся и застрял между стульями на кухне, чтобы Ричард сделал очередной прыжок и выхватил у меня из рук вечерний бутерброд, чтобы полакомиться его основной мясной начинкой. В такие минуты мне было довольно весело и я смеялся без толку, а потом хватался за свой большой живот. Потому что сидел постоянно на диете или потому что менял свои привычки каждую неделю, а потом сравнивал, как Исааку там будет хорошо: жить и нравиться внутри обстоятельного хаоса жизни, который можно рассекать прямо в себе. Почему я не хочу рассечь этот хаос завтра или в другой день? Может он просто вышел мне не в ту дверь в Дюссельдорфе или стал немного маленьким и я его не вижу? В такие минуты мне было боязно признаться самому себе, что виляя хвостом, как собачка я не смогу выиграть пари в этой жизни, но пребуду там настоящим человеком. А если я захочу стать там немецким командиром, то мне придётся искать другие подходы к людям и ждать, что новое приключение не станет таким же детским и предсказуемым, как с Ричардом на кухне.

Быть школьником было для меня вполне привычным, но не таким как хочется, когда ты сам не знаешь, что тебе делать. Я славил всё большое и инопланетное, а учился просто в немецкой школе в седьмом классе. В моей приоритетной учёбе вышло так, что я сразу не понял, кем хочу стать на самом деле. Быть командиром — это всегда приятно, но что может быть приятнее этого? В чём я могу пристраститься и ждать своей не очередной стихии внутри космоса, чтобы потом иметь ещё больше друзей и преданных товарищей? Я часто задавался такими сложными для ребёнка вопросами, но часы, шедшие как-то не по-детски меня сильно напрягали. Я рос не от того, что я хочу расти вообще, а от того, что так задумала мать природа. Так, как она задумала рождение воронят или следила бы за томным взглядом аиста из-за угла, где-нибудь на африканском континенте, внутри тропической растительности и гущи такого же природного вида жизни. В моей жизни, например, всё шло чередой, как по ролям или по футбольным правилам.

Сегодня заходил Колман, а завтра уже бы зашёл Луис, и все они были для меня актёры одного и того же жанра. Я видел их лица, улыбающиеся, как после дождя, когда от пота они с разбега открывают дверь и капли такой вонючей жидкости летят прямо на меня. Я быстро отбегаю от них, а они просто смотрят и вливают уже существо другого размаха. Такое, чтобы ночью мне было критично: спать или думать о новом мироустройстве, в котором немногие немецкие мальчики могли бы говорить так откровенно о лучшей жизни. А я ведь всё время говорил о ней очень откровенно и желал быть внимательным к другим людям. Только одну Гретэль — я щекотал постоянно за нервы и мучил своими мужскими детскими щупальцами, чтобы она выучила мой мозг также трепетно и быстро, как должна это сделать немецкая фрау. Которая смотрит на тебя так пристально и не видит больше греха или изъяна в твоих детских и монолитных глазах. С такой лёгкой мыслью после ужина я лёг спать с ощущением завершённости полного дня или может полного цикла такой же критичной воли — быть самим собой. Когда Исаак и сам не знает, что сможет понять в следующей точности своих размышлений о людях, а они в своём ментальном восприятии найдут там много придирок и вылепят нового снеговика. Чтобы привычка притворяться маленькими стала бы постоянной и держала свой человеческий стиль прямо перед глазами этих людей.

На следующий день был уже декабрь. Началась пора такого сумрака, что хочется прижаться нервно к подушке и не просыпаться вовсе. А может дорожить тем, что у тебя есть или измерять свой шар Земли, той планеты, которая окутана вечным туманом рассуждений. Я так долго изучал этот стиль биологии, что стал бы профессором, но мой мозг сегодня больше настроен на спортивные соревнования. Они поднимают мой дух и не дают выйти за рамки личного тщеславия, а иногда и вовсе с успехом помогают справиться с плохим настроением. В таком же стиле я справился и сегодня с моим настроением, а точнее с тем, что мог бы Исаак себе сочинить, пока он игрался в смартфон. На нём все игрушки были выдуманной реальностью, но активный спорт не позволял мне лежать долго и ныть в подушку. Когда я встал — я первым взглядом посмотрел на своё большое окно. Оно так меня сегодня радовало, хоть на улице было очень пасмурно и элегантно по-немецки обходительно. Когда суровый северный ветер бежит к тебе, но не воет, а только помахивает своим размеренным шагом, чтобы приготовить другое поле совершенного хаоса внутри своей мимолётной формы бытия. Я взял её, как может взять сегодня маленький футболист и начал сочинять такие длинные монограммы, что мог бы придумать Исаак и не тревожиться, что его не поймут окружающие люди.

В комнату вошла Бриджит. Может она не знала, что я хочу увидеть отца, но считала, что её приход сегодня был важнее и намного откровеннее, чем могло мне показаться на этом дневном свете. Я оделся и в поисках заныканных конфет спрятал руки к себе в карманы, а потом поел немного шоколада на завтрак. К такому меня приучили многие годы откровенной диеты, ведь я считал себя немного толстым, но отрицал это перед своими друзьями из школы. Они не видели во мне никакого изъяна, но сыпали шутками по другому поводу. Потому, постоянно отвлекаясь от школьных занятий и мешая мне в привычном смысле этого мудрого слова. Я был знаком со многими учителями и породнился внутри с премудростью обращения на «ты». Но с каждым учителем всегда говорил вежливо и так меня и прозвали в школе: «Вежливый мальчик». Потому-то и мне давалось всё легче чем другим детям, я знал, что в подростковой среде я буду более импульсивным и может натворю много дел, поэтому подстелил себе солому и ждал, что это сработает. Тут, мне показалось, что небо стало темнее, а я стал напоминать себе какого-то пришельца внутри скафандра, что хочет его снять. Такое нагнетание было в воздухе декабрьской погоды и ждать оставалось недолго.

Наступило воскресенье и мне нужно было ждать Гретэль. Она не пришла вчера, но может исправит своё мнительное отношение сегодня и будет мне также нравиться внутри не выговариваемых английских слов. Я так быстро повторял слова за Гретэль, что она всегда смеялась от моей каши во рту. Ведь говорить по-немецки куда намного приятнее и удобнее, а может даже проще. В моей голове крутились массы какого-то музыкального шума или сам я надеялся, что стану там выговаривать такое количество букв, что буду непобедим. Так я дрожащими руками закрыл немного окно занавесками и думал уже пойти попить чай. В моих переживаниях было много ночных кошмаров, но они отговаривали меня играться от степенной формулы риска и мучить в такой суете внешнего хаоса. Он создавался сам собой и был безвреден, но сам по себе мог принести просто сумасшествие. В комнату вбежал Ричард и облизал меня с головы до ног, что тогда я сразу мог бы подумать, как он сегодня прекрасен. Как его рыжая шёрстка ласкается внутри моего тока жизни и детского восприятия, а также лежит на виду, чтобы сам я мог приучиться играть с собакой. Разобрав свои вещи я стал думать о вчерашнем вороне и о его пристальном взгляде.

На моих глазах уже прошлого много минут, но все они были как-то по-новому необычно связаны между собой. Может я сам в своих глазах заигрался сегодня с реальностью и вынес там чувство своего превосходства, но руководил только тонким чутьём мальчика? В таком зрении даже моя репетиторша была необычной дамой и в неё можно было бы влюбиться. Набрав в рот воды я прополоскал его и почистил зубы, но к своей выдумке ещё не прикасался. Точнее я сам, как Исаак не знал, что буду делать сегодня на выходе из моего обучения языкам и как потом я стану проводить трудный воскресный вечер. Но почему он стал таким трудным? Я сам заставил его стать таким или он принёс ко мне такое воображаемое и длинное переживание, что сегодня я не смогу уже убрать его никогда? Я стоял у зеркала и начитывал себе какие-то стишки из футбольной песни, а потом быстро прихорошился и увидел даже спортсмена в самом расцвете сил. Какой может победить своего избыточного врага или геройски распнуть такую химеру, что мифологические ужастики просто бы не смогли передать тяжесть внутри излишнего вида в своём жанре хоррора.

«Так бы и стоял, как держатель личности перед своим отражением», — подумал я сам и засмеялся. Точно не видел внутри себя почти никакого изъяна и другие люди не могли бы увидеть уже изъяна в моём мозгу или в характере. Этот день ничем был не примечателен. Только ожидание Гретэль снимало с меня вопросы по поводу моего дальнейшего обучения. Ведь делать иногда перерывы так приятно и трогательно! Я ждал и ждал и вот наступило двенадцать часов дня. Часы пробили ровно полдень и стук их каменных колёс воткнулся в моё немецкое сердце, чтобы прибежать туда и обратно и опять пережить испытание гордости в себе самом. Ведь я ещё не такой большой, как мне может показаться, но уже всё вижу и слышу, а также принимаю на свой счёт, где никогда не буду один. Молодость — ведь это не приговор и сам я могу не убыточно сегодня мнить себя хоть космонавтом, но делать при этом полезные и практичные вещи, которые бы облагородили мой вид человека и сделали бы мои надежды ещё более счастливыми и правильными. Прямо так, как я хочу или захочу в будущем.

На такой оптимистичной ноте пришла Гретэль и мы провели несколько сложных уроков. Их трудность была в том, что я обижался на каждую лишнюю букву в слове, которую не мог просто выговорить. А Гретэль смеялась и меняла мой тон необщительного ребёнка на свой благородный дамский стиль уже уверенной в себе учительницы. Которая хорошо знает все приметы и тонкости своего ученика, а также может подсказать Исааку его наибольшие ошибки, когда он в точности повторяет их одна за другой и так ведёт себя несколько раз. В моей жизни не было большего чувства радости, когда такие занятия заканчивались и я мог просто выдохнуть: глубоко и надлежаще выпукло, чтобы изменить там свой стиль мальчика на стиль уже состоявшегося подростка. Я мог бы состояться по-немецки, но в сущности мой социальный промысел был творческим и пока я не освоил тех сложных предметов, чтобы знать точные науки и владеть ими. Я разом смахнул такое одеяло своей внутренней гордыни и вспомнил, что я Исаак. А потом закрыл быстро лицо руками и увидел, что внутри моего портрета есть одна странная и очень мнительная черта. И это был чёрный ворон. Он так пристально ощупывал меня своим взглядом, что руки могли бы сами протянуться к такому бы смутному видению, но я удержался.

Утренний гипноз подходил к концу, а я снимал с себя второе рождение Исаака и уже поменял привычку учиться на привычку думать об отдыхе. Я пошёл смотреть телевизор и мои любимые программы. А в частности: несколько сериалов о мифологических приключениях в стиле готического детектива и ещё разные шоу для детей, которые могут быть полезны в таком возрасте. Я ещё не могу припомнить, что снилось мне внутри после ночи, а уже ищу опять подушку, чтобы полюбиться там и думать, как мне будет хорошо. Может эта была обычная усталость, а может мой немецкий гений захотел немного отдохнуть. Как и я, прихорошившись как следует перед вымученным днём, чтобы вечером может увидеть опять сидящего ворона. Подходили минуты и грезили мне, что день пройдёт довольно спокойно и без нравственных самокопаний. Но я молчал и ждал, что будет происходить уже после нового года. А точнее, как я буду праздновать свой день рождения в конце января и стану уже четырнадцатилетним. В моём смущённом состоянии — это было бы неплохим продолжением такого чувства радости и счастья, что скрасило бы серые будни, оттягивая постоянную усталость от учёбы и пристальные взгляды родителей.

Я вынес много нравственных уроков от других людей, но больше я любил с ними просто общаться. Так, ни о чём или ни о ком, а по философской логике, чтобы, мечтая родить себе массу противоречий в голове. Такой подход давал мне сразу много плюсов в жизни и мой детский мозг начинал бурно работать, чтобы, играясь с собакой мне стало бы легче играться также со смыслом, который я хочу донести до других людей. Эта особенность придавала мне немного изящества и норовила будто открывать второе дыхание в жизни, а может понимать свою внутреннюю сущность более мягко и современно, чем это можно было бы обещать самому себе наедине в душе. О таком бы я мечтал и думал, как о самом себе, но с радостью припомнил бы и другое чувство времени, где я брожу по улицам, а птицы вокруг подмигивают мне и хотят отвечать только на свою правду. Я нашёл такую правду в себе самом и после просмотра телевизора уселся опять за компьютерную игрушку. Я играл так быстро и так активно, что руки постоянно уставали и сменяли одна другую, дабы добиться естественного перемещения по столу. В такой ситуации мне могло показаться, что прошло пару минут, хотя прошло уже несколько часов.

Я вытер пот со лба и увидел, что уже стемнело. Ведь в декабре ночи становятся такими зловещими и чёрными, а вечера подражают им и на немецкий манер говорят, что думать слишком поздно. Не так, чтобы было думать темно, а потому, что уже хорошо и так: сидеть и говорить о чём-то настоящем и детском, а не думать на взрослые темы о будущей профессии или рассеивать гипноз другого существования на этой Земле. Ко мне в комнату зашла Бриджит и сказала, что я могу уже поужинать или просто съесть мороженое, но я отказался. Сославшись на то, что сам немного устал, но теперь буду держаться до последнего, чтобы не толстеть от сладкого и не расползаться. В моей детской философии всё было прозрачно и точно по-немецки, когда мне было хорошо, то я видел призраков жизни внутри. Когда мне было плохо, то я ничего не видел, но ощущал постоянный страх, который сковывает мои ноги. Так как я был почти спортсменом и вёл спортивный образ жизни, то моя психология была предельно ясна. Я сам себе доказывал теорему внутреннего ужаса и сам на неё отвечал, но молчал, когда меня унижали другие. Некоторым могло показаться, что Исаак слабохарактерный, но это совсем не так.