Бездна символизма совести, которая молчит

Готический ворон уставился — в пять

На моей постели сидело странное сплетение. Оно отражало точки невыразимой жалости и занимало всю мою непокорную совесть, чтобы спросить: «Чего я хочу на самом деле от жизни?». В такой обстановке я провёл бессчётные часы своего детства, и сам того не подозревая усилил свою болезнь, что прикасается и гладит меня прямо под моей задницей. Я ходил в школу в Дюссельдорфе, потому что сам знал, что я Исаак и мне будет можно в дальнейшем наладить весь мой обывательский уровень маленького человека. Я рос в необычной обстановке, что учила меня прямо возле репетитора по английскому языку. Это была Гретэль, она же — самая чудесная женщина на свете. Я всячески её унижал и думал, что она соберёт свои вещи и покинет такую нудную работу. Но выше моих нравственных историй было какое-то новое чувство ребёнка, что после десяти лет мне будет намного легче жить и искать там правду, которой нет абсолютно ни у кого в целом мире. Мой детский аппетит был довольно полон своей арбузной коркой и мчался на всех остановках вперёд, чтобы говорить в свободном тоне уже со взрослыми людьми. Пока моя мать Бриджит не считала, что выйдет сегодня не накрашенной и станет пугать вокруг немецких прохожих, чтобы они потом на неё точно не посмотрели.

В такой вот арбузной корке было весело и занимательно, пока Гретэль снимала ворох моего мужского вранья, чтобы достичь там хоть немного правильного произношения букв, которые я очень не люблю. Я ненавидел всё на свете, а именно то, что меня не касалось в данную минуту, но выходило из моего немецкого тона и слышалось, как длинная остановка наружу. Туда, на улицу я хотел постоянно выйти, чтобы увидеть что-то новое, не совсем заспанное, а просто обольстительное и очень немецкое. Мне было страшно мелькать вокруг других людей, ведь Исаак был одиночкой и слишком задиристым ребёнком. В таком памфлете гордости и музыкальной оценки быть немного небрежным — ребячилось всё вокруг. Когда я играл с другими детьми в футбол, когда испытывал гордость за своих ославленных соседей, но не прельщался их подвигами, а тонко хихикал в каждое нутро уже давно заведённого часами будильника.

Я так обожал свои часы, что мой немецкий счёт вывел ещё бы много нулей и обожанием стёртых цифр, в которых можно было бы свихнуться и не жить больше никогда. Мой пёс Ричард рычал на меня, как последний баклан, чтобы его рыжая схватка унимала меня вместе с бульдожьей радостью охватить всё на свете, но не дать ему никакой больше косточки. Когда бы мой вес принимался как за идеальный, но сам для себя я был довольно толстым мальчиком, чтобы не хныкать и не ждать вовсе чуда, а просто сидеть на диете. Такие навязчивые идеи ходили повсюду за домом и в нём, где был я с семьёй на окраине Дюссельдорфа. Очень помню много дорогих игрушек и памятный костюм, подаренный мне родителями на Новый год, чтобы потом я носил его постоянно и был на высоте. Но я предпочитал джинсы и очень бесил этим своих родителей. Они звали меня «Маленьким зазнайкой», чтобы помочь потом определиться с самим собой. Эта схожесть наглости с хитростью придавала мне ещё большей чуткости по отношению к девочкам и они находили мой вызов обществу немного даже родным.

Я старался родниться как можно чаще и как можно смелее, чтобы через рождение новых идей и замыслов ко мне приходил кто-то сверху и поворачивал рамку моих желаний наверх. Там я смотрелся в своё детское отражение и видел только себя одного, без каких-либо отношений и видимой гордости в любви. Так проходили минуты и месяцы, а жизнь тянулась очень долго, как это может быть в захолустной Германии. Я называл её так, чтобы подчеркнуть мой вызов обществу и тайну, которую я несу внутри символизма спрятанных там идей. Всё бы было хорошо и мои родители стали меня проучать чаще, но не достигали нового ужаса внутри спрятанного благородства мальчика. Я роднился с мечтой, чтобы вырасти и стать командиром подводной лодки, а потом потомственным военным. В таких обращениях гордости мои таланты раскрывались и звали меня на сушу, если я заплывал далеко в моря.

В чёрный пречёрный день из какого-то колодца мудрости я вышел сам и вывел за собой несколько цыплят. Потом я вывел такую формулу победы, что мне стали верить все мои удивлённые временем друзья, а их было много и даже на другой стороне Германии стало тесно для моей вымученной фантазии. Бриджит налила мне молока и поставил графин в холодильник. А я что-то уставился на неё впритык и смотрел так близко, не отвлекаясь на посторонние предметы целые пять минут. Это так порадовало мою мать, что она стала улыбаться и нервничать, а потом предложила мне пройтись по магазинам, чтобы купить что-нибудь полезное для семьи. Те факты моего взросления, что сам я не могу для себя описать стали привыкать к моей милой физиономии и гласили, что меня скоро снесут как памятник, даже не дав немного выговориться извне. Я не следил за часами, а сами часы следили за мной, чтобы потом понять — кем я являюсь для себя в своей непосильной жизни? Может я просто много на себя взял или снял слишком личное с окружающей действительности, что теперь никто со мной не хочет общаться? Эта преграда стала невыносимой рамкой для моего сознания и ощущения трезвости жизни, что я не выдержал.

В основном я играл со своей командой в школе в футбол, но любил и другие виды спорта. Они меня успокаивали и предавали мне трогательный декаданс, чтобы потом я сам принял себя более естественным. На сей счёт много оправданий для ребёнка, но мой немецкий не стал выше моего чувства юмора и я разобщился с этим миром совсем. Делая такую работу внутри символа жизни или мечтая, что стану превосходить этику другого человека — я просто боялся, что выпрыгну, например, в окно, если не удастся сделать что-то полезное. Такая трогательная щепетильность манила меня и обожала мой тайный надзор. Может за своим временем личного ощущения жизни, или чтобы играться просто с друзьями в футбол и ни о чём теперь не думать. Вот мне наступило одиннадцать лет и мой репетитор уже устал со мной. Иметь много дел или тратить время впустую, чтобы потом на экзамене я выдавал только фортеля. Они то и стали для меня роковой и надобной нужностью, в которую можно посвятить целую жизнь и не грезить о пустом тщеславии. Если только ты не становишься немецким мальчиком или стройным принцем, где-то на поводу у личных амбиций, чтобы выпрыгнуть из целой системы зрений на перепутье внутри своей судьбы.

В один из таких безоблачных дней в Дюссельдорфе было свежо и очень трепетно на улице: гулять или слоняться просто так, как пребывающий аист, которому хочется побольше узнать о себе и о других людях. Так я и делал, гулял со своим другом Колманом, который был моим ровесником и учился со мной в одном классе. Мы были такими заправскими формами туч, без которых небо не обходилось каждый свой день. Как только нас пытались разлучить наши родители или родственники, то мы, скооперировавшись начинали просто нести всякую чушь, чтобы ещё немного погулять или побыть вместе. Так мы двигались к быстрому взрослению и считали свой город обожаемым или последним местом пребывания человека на этой Земле. Я мог кричать часами на улице, а потом подворовывал в магазине немного конфет. Это было так удачно, что мы с Колманом оставались всегда неуловимыми и наглыми, как стая слепых летучих мышей, что просят немного воды. Чтобы потом оставить себе ещё и щепотку человеческого внимания, когда бы, свесившись вверх ногами так легко висеть и не думать ни о чём на этой планете.

Мой мир оставался не отгаданным, а я думал о своём немецком предназначении. Что бы мог подумать сегодня Исаак в такой ситуации, если бы умер? Мысли на этот счёт приходили и уходили неслучайно и я прятался за мамину юбку так часто, что Колман стал хихикать надо мной. В Дюссельдорфе в тот день ничего плохого не происходило, но вокруг было много птиц и все они кричали на разных языках, как будто ждали приближение какого-то события. Я смотрел на Колмана и ел своё вишнёвое мороженое, а потом тихо хныкал, как много всего на свете интересного, но ничего найти я для себя не могу. Только играю в дурацкие игры и несу своё бремя мученика внутри наследства семьи, чтобы потом разговаривать с бесчисленными юристами об этом. События шли своим чередом и мы с Колманом стали понимать, что мир не такой безграничный как нам кажется. Если могли пройти слёзы или закончиться конфеты, то жизнь никак не могла пройти просто так мимо нас. В ту самую минуту небо озарило рубиновым закатом и сладкий запах из булочной пронёс свой волшебный аромат, чтобы показаться каким-то мистическим и необъятно прекрасным.

Колман предложил сходить в местное кафе или пиццерию и достигнуть там вечернего просвещения или может познакомиться с неплохими девчонками. В моей семье было не заведено искать прямо себе невесту, но дышать в спину соседям также было крамольно или неопрятно. Я изнывал от ментальной скуки и тешил себя миролюбивым спортом, где мог играть даже в азартные игры. Так мои глаза понемногу открывались и заставляли менять мой ракурс инертного смысла жизни на нечто более подходящее, чем есть на сегодняшний день. В любви, как в окраске мудрости я считал себя непомерной богатой личностью и не гнал лошадей наугад куда-то, где не найду им стоила или не смогу за ними ухаживать. Я просто боялся всего на свете и безобразничал, как маленький немецкий мальчишка, чтобы понравиться другому себе. Такому же Исааку, который не будет кричать и бояться изнывающего чувства гордости за свою социальную семью. Где достаток был крайне необходим, а ментальная суета стала лишь пренебрежением на долгие дни и месяцы удручённого внимания за собой.

Когда бы я вырос я хотел съездить в Берлин и устроить там спортивное шоу со всеми причитающимися спортсмену привилегиями, чтобы забыть рутинное время, проведённое в детстве в Дюссельдорфе. Как старое поле шахмат, которое не может пройти бесследно для меня одного, а настанет прямо через считанные минуты и часы, чтобы я жил теперь один и очень долго. Почему я хотел быть всё время один? Может так я понимал, что холод человеческого внимания сможет согреть меня лишь на половине моего жизненного пути, пока я учусь в университете или бегаю за тысячи метров от дома, чтобы быть всегда в самой хорошей физической форме. А не как местные жердяи, которые ноют, что объелись гамбургеров и стали на целый килограмм умнее своих сверстников. А потом, в череде слов и воплощений перешли на другую ступень своего метафизического ощущения храбрости в душе и видят теперь намного больше чем все остальные ребята. Я любил всё на свете мифологизировать и начинал это делать потому, что сам хотел узнать себя побольше. Знать свою реакцию на выдумку и предпочесть врать дальше или не врать вовсе.

С хорошим чувством юмора в будничную среду я отобедал и пошёл ближе к вечеру прогуляться по двору. Вокруг было много людей. Очень много детей меньше меня. И становилось уже невыносимо от такого шума и гама, где на каждой скамейке лежит по пять детей и все они хором смеются и подвизгивают. Точно хотят перевернуть весь этот мир или попробовать его на свой голосовой вкус. Я отражался в окне местной машины как очень самоуверенный человек. Так я шёл дорогой своей свободы, чтобы видеть не только смертельную опасность перед собой, но и саму смерть. В Дюссельдорфе я занял бы первое место по броскам мяча в корзину или в ворота, если бы играл в футбол или в баскетбол. Но трудности жизни приносили мне куда большее впечатление, чем вечное сражение со сверстниками, постоянно покидающими мой город. Может это было тайное стечение обстоятельств, а может я сам шёл к нему, неумолимо ближе и ближе, притрагиваясь к каждой пылинке на рассечённой местности. Когда бы из школы в магазин можно было пройти за десять минут — я это делал минут за сорок и важно гулял по внутреннему двору, чтобы прийти в спокойное состояние.

Так что же могло меня будоражить изнутри? Может школьные занятия стали настолько невыносимые, что я засыпал на ходу и просыпался в муках внезапно на уроке? Или в каждой такой рутине я сходил уже, как будто бы с Альп, занимая свой трудоёмкий апломб наедине с мучением быть просто человеком? Но мой возраст позволял мне быть очень простым и даже надоедливым.. В такой же серьёзности я мог бы пережить кучу фантазий и мистического опыта, но так и не поверить в чудеса, которые случаются с местными детьми. Они будто бы сами по себе исчезали, не оставляя и тени своих фигур или памяти в моей немецкой голове. Кто-то уезжал, а кто-то просто пропадал без вести, где неслучайно то, от чего могли бы отказаться все местные горожане. Просто гуляя по улице не по ночам, а днём, как бы подзывая там трепетность и щепетильность к самому себе, а не риск. Я его очень не любил, но моя расчётливость говорила мне, что тайны полученные из моего мозга — никогда не будут приняты другими людьми. Или вовсе не найдут признания на той временной остановке, где остались лишь прошлые чувства и переживания, которые, быть может, кто-то из моих друзей так и не похоронил.

Занимательной и очень ровно ответственной была только Гретэль. Бриджит же давала ей постоянно очень много советов, как лучше за короткое время найти ко мне подход, как к мальчишке или принять ту таблетку мудрости, что скрасит моё одиночество. В самом себе я не был потерян, но школьные занятия приносили только формулу скуки и не ложились вовсе на общеобразовательные смыслы, в которых я сам хотел бы развиваться. Видно очень творческий или гуманитарный стиль мышления приносил мне трудности в общении с другими детьми. Они могли бы повесить на меня маску ответственности, но несли только букеты с цветами своим преподавателям. Видно меня никто давно уже не замечал, одна только Гретэль скучала по мне, когда видно ждала свою зарплату и нежилась на полпути до своей каждодневной работы. В серьёзности этой жизни могло бы пройти много лет, но я отсчитывал только дни и молчал, как это может сделать Исаак по своим собственным соображениям. Мой немецкий характер заставлял меня терпеть многих моих ровесников, а от дам моего возраста я и вовсе не ждал никакого ответа. Я молчал им в лицо и немел каждый раз, как только смогу взять за руку девочку или сойти за обаятельного компаньона.

В кругу друзей только Колман понимал меня по-настоящему и ждал, что мы будем строить карьеру вместе или параллельно, когда видишь своего напарника как друга. В таком предприятии главное было не то, как мы будем строить нашу будущую карьеру, а то — какими мы, в принципе, вырастем и станем в головах наших близких и друзей. Забота о своём имидже или тонкая грань, которой можно закрыть даже сложную болезнь сыграли со мной злую шутку. В один из августовских дней я должен был зайти в очередной раз за Колманом и спросить его о какой-то проблеме на учёбе. Но тот куда-то собирался и попросил меня поторопиться. Я быстро стал натягивать на себя штаны и джинсовку, потом натянул кеды и надел чёрный рюкзак. В таком облачении даже самый мощный прыжок был мне по силам и так я выскочил на улицу и побежал прямо на встречу с Колманом. На пути мне попались два дома из серого кирпича и странный фургон, припаркованный около двора. Его стёкла были разбиты, а сам фургон как будто потерпел аварию и не вырулил из трудности быть безопасным для авто.

В моей голове проносились сотни мыслей и шла щепетильная линия нового стиля беседы. В тот день я придумал сам для себя игру в джентльмена и откручивающийся стиль своих глазомером выведенных ответов. Чтобы мой собеседник был прикручен к моей тайне разговаривать как-то издалека, а в ходе разговоров только мигать глазами и соглашаться на каждое моё предложение. С такой мыслью я выскочил на тротуар и побежал прямо через полосу, где ездят автомобили. Я не думал вовсе о дороге. Я думал только о себе и хотел поскорее расправиться со всеми надоедливыми для меня делами. Такое стечение моих обстоятельств или моя наглость вместе с прозрением дали новую осечку, я не смог говорить сам себе долго, потому что быстро бежал. В такой спешке автомобиль, проезжающий по улице зацепил меня своим смотровым стеклом и сорвал мой рюкзак с плеч, что было крайне не годно для моего дела. Я быстро погнался следом за машиной и уже через несколько минут автомобиль остановился.

Из машины Фольксваген вышла высокая дама на каблуках и подала мне мой рюкзак. Потом я пожал ей нервно руку, и немного опешив стал отдаляться от симпатичной блондинистой леди на приличное расстояние. В моих глазах всё мелькало и топорщилось, как из огня. Птицы летали вокруг, как будто бы их было тысячи, а погода говорила не опешить в такой немецкой красоте, но только мечтать идти вперёд и не бояться. Я менялся на глазах и открывал для себя мистическое провидение прямо на улице. В разгар такого таинства на меня налетела какая-то странная птица. Видно она сбилась с пути и летела напрямик, чтобы отдать свои концы, но увидела тупик прямо возле меня. Больное животное больно ударило меня по лицу и расцарапало мне немного кожу. Полилась кровь и мне стало немного жалко самого себя и того, что я хотел провести в гостях у Колмана. Внедрив там своё любопытство и дюжий стиль ловкого хитреца, чтобы увидеть тонкие стебли своего весомого разговора и стать уже более полезным человеком.

В моей голове бегали злобные мушки, которые кричали и бились, словно птицы в небе, когда я вытер кровь с лица. Я не падал от усталости, но времени оставалось немного и мне хотелось больше всего просто лечь и где-то отдохнуть. Минуя главный подъезд я подбежал к боковому крыльцу и быстро по ступенькам взобрался на свой помост. Потом вошёл в серую дверь и вовсе растворился внутри каменного здания. Так бы я и замер в личном путешествии, но моей догадкой было то, что Колман также что-то подозревал. Он сказал, что ему снилась одна большая птица похожая на ворона и звала его отобедать на следующий день. А потом манила куда-то в другой город, чтобы переехать и ждать свою взрослеющую жизнь на другой полосе прибоя, где нет и вовсе людей. Я смекнул, что это смерть приходила к Колману и растолковал ему значение сна, а после навёл подозрение на его дом, чтобы тот был аккуратен на дороге, когда сам переходит её и не знает, что ожидать на перепутье в будущем.

Мой мозг переваривал строгое осуждение этой белокурой леди, но я справился сам с собой. Мы выяснили всё, что собственно хотели и мой немецкий юмор вернулся ко мне также быстро, как и исчез. Тогда я создал себе ментальную пирамиду и прятался туда каждый раз, когда Колман недоверчиво смотрел в мою сторону. Так я сам закрылся от его назойливого чувства совести, а потом и вовсе освободился от обязанности бегать туда во двор. Просто я сам стал приглашать его к себе и мы постоянно играли в футбол и переживали то странное стечение обстоятельств, которое могло бы помешать нашей дальнейшей дружбе. Уже через год учёба стала усложняться всё больше и сам я стал немного серьёзнее, где мои мечты не видели уже той детской романтичности, но открывали во мне старый опыт мистики наедине. Я соединял там разные мысли и думал о будущем и о символах, которые могу получить в обмен на такие знания и городские надежды. Одним из таких символов стал чёрный ворон. Он любил захаживать ко мне на окно и вместо крика вороньего трепета — я слышал только урчанье и дрожание стекла от дыхания птицы.

Видно он сильно привык прилетать сюда и сплетать там гнёзда около дома, чтобы видеть их издалека или смотреть на это действие прямо от моего окна. Когда бы солнышко пригрело его чёрную спину и могло нашептать там массу интересных идей о любви. А сам я не был особенно влюбчивым человеком, но обычным пацаном, что играет постоянно в футбол. Меняя там смыслы один за одним и приготавливая всё новые и новые объяснения для другого цивилизованного разговора со своими родителями. Мне исполнилось тринадцать лет и я сам стал ходить в магазин за продуктами, а после ещё делать некоторые дела по дому. Чтобы не выносить крики Бриджит, которая учит меня постоянно держаться в таком положении вещей, что сам я не могу выдержать смеха, глядя на неё. Веселясь и порождая при этом небольшое хрюканье, чтобы изобразить мутную физиономию — я делался слабым и беззащитным ребёнком. Чтобы мой немецкий начинал мне помогать, не призывая при этом призраков прошлого. А призывать я любил очень много кого. Даже не ведая, что мне станется с такого вымышленного и интригующего действия, за которым я смогу подхватить какую-нибудь психическую болезнь.

Жизнь шла своим мелким и трепетным чередом и сломала не только мои благородные планы, но вызвала много недоразумений в моей семье. В один из вечеров я вызвал на свою голову какого-то болгарского джина и стал спрашивать его о смелых поступках. Кружась вокруг мыслей и создавая при этом суету в пределе своей комнаты я бегал и веселился, чтобы понять, что он мне ответит на вопросы. Из окон стали доноситься странные звуки и свет в квартире внезапно погас. Мне стало страшно, но выдумка из головы так и норовила играться дальше, не взирая на личные обстоятельства. Было без десяти пять и вечер начинался очень плотной подготовкой к очередным занятиям с репетитором. Я должен был выучить все формы глаголов прошлого и настоящего времени, чтобы потом пересказать их своей учительнице. Я сел за стол и настроился на некоторое молчание, чтобы потом увидеть, как быстро зажжётся свет дневной лампы. Но он почему-то не загорался. На улице было пасмурно, а в квартире была такая серая тень, что видно было плохо даже очертания мебели. Мои глаза привыкли к полутьме и я стал немного щуриться.

Так я просидел около пяти минут, и вдруг, увидел в своём окне странную чёрную фигуру с вытянутым клювом. Она как бы подзывала ко мне всем своим настоящим вниманием и не отражалась в стекле, но будто бы переливалась в пасмурности этого вечера. Тучи накрыли всё небо и стало ещё чернее чем было пять минут назад, потом наступило пять часов вечера и я немного приблизился к стеклу. Так как это был ноябрь, то мне не терпелось уже, чтобы поскорее наступил уже новый год со всеми своими праздниками и живым общением с людьми. Меня накрыло смутное ожидание, что тень ворона может коснуться меня и я увижу что-то большое и ужасное, но сам я сдержался и вывел формулу строгости по пустоте. В ней я видел улицу и серые стены домов, а ворон, как чёрная фигура на всём этом отражённом прояснении просто смотрел мне прямо в глаза и не отворачивал головы. Тут минута за минутой я стал замечать всю схожесть моего мистического предвидения и старые признаки символизма смерти. И понял, что придётся ждать чего-то нехорошего, а точнее призрака из того негодования ощущений, которое, быть может, Исаак совсем забыл.