Торговец дурманом

– Давенанту! – воскликнул Эбенезер. – Ах, до чего правильный и благородный образ – поэт-король! Но я краснею за моё ремесло, коль скоро награда досталась ему настолько несправедливо.

– Далеко он с нею не ушёл, так как не успел отплыть в Мэриленд, как Парламентский крейсер подстерёг его у Лендс-Энда, и там ему настал конец. Виргиния же, к вашему сведению, оставалась роялистской до конца, и, когда она объявила Карла II королём сразу после казни его родителя, Парламент снарядил флотилию для её покорения. Как раз тогда, в 1650-м, наш губернатор Стоун поспешил в Виргинию по делам и до возвращения передал полномочия своему предшественнику Томасу Грину. То было глупое решение, поскольку сей Грин оставался уязвлённым своим смещением. Едва получив эти полномочия, он вместе с Виргинией ратует за Карла II, а губернатор Стоун мчится назад и гонит его прочь, однако вред уже причинён! Подлец Дик Ингл так и гулял на воле в Лондоне; как только он прознал о происходящем, то бросился в комиссию, ответственную за покорение Виргинии, и заставил тамошних добавить в патент Мэриленд. Но отец уловил, куда ветер дует, и до отплытия флотилии подал петицию на тот предмет, что заявление Грина было сделано без его, отцовского, одобрения и ведома; он настоял, чтобы Мэриленд вычеркнули из патента. Посчитав, что этого довольно, батюшка отступил; немедленно появляется паскудный Билл Клейборн и, опираясь, как обычно, на то, что комиссия ни бельмеса не смыслит в географии Америки, устраивает дело так, что патент переписывается и включает «все плантации в пределах Чесапикского Залива» – то есть весь Мэриленд! Более того, он добивается назначения себя альтернативным комиссионером Парламента, чтобы отплыть вместе с флотилией. Комиссионеров было три – все разумные джентльмены, пусть и обманутые – и два альтернативных: Клейборн и ещё одна скотина, Ричард Беннетт, который укрылся в нашем Провиденсе, когда Виргиния изгнала своих пуритан.

– Пресвятая Мария! – возопил Эбенезер. – Я никогда прежде не слыхивал о таком предательстве!

– Погодите, – сказал Чарльз. – Клейборн и Беннетт, недовольные своим статусом альтернатив, позаботились в плавании, чтобы двоих комиссионеров поглотила морская пучина, после чего сошли на берег в Пойнт-Комфорте полновластными хозяевами Виргинии и Мэриленда!

– Этот человек – настоящий Макиавелли!

– Они подчиняют Виргинию; Беннетт назначает себя губернатором, а Клейборна – государственным секретарём; затем они берутся за Мэриленд, где негодяи из Провиденса встречают их с распростёртыми объятиями. Добрый губернатор Стоун смещён, католики лишены всяческих прав, и власть моего отца полностью украдена. Нанося последний удар, Клейборн и Беннетт побудили старую Виргинскую Компанию ходатайствовать о полном стирании Мэриленда с карты и восстановлении древних границ Виргинии! Отец изложил своё дело комиссионерам плантаций и, покуда оно варилось, напомнил Кромвелю, что Мэриленд, соседствующий с роялистами, остался верным Английской республике. Кромвель выслушал его, а в дальнейшем, когда распустил Парламент и нарёк себя Лордом-Протектором, заверил родителя в своём расположении.

Тем временем вернулся губернатор Стоун, и отец приказал ему объявить Протекторат вкупе с тем, что власть комиссионеров кончилась. Клейборн и Беннетт собирают собственное войско и свергают Стоуна вновь стараниями пуританина Уильяма Фуллера из Провиденса. Отец опять взывает к Кромвелю, Кромвель направляет Беннетту и Клейборну приказ прекратить сопротивление, а батюшка командует Стоуну поднять отряд и выдвинуться на Фуллера в Провиденс. Однако у Фуллера больше стволов, так что он вынуждает людей Стоуна сдаться, посулив им пощаду. Едва захватив их, он убивает на месте четверых из военачальников Стоуна, а его самого, тяжело раненного, бросает в тюрьму. Затем громилы Фуллера завладевают Большой Государственной Печатью, конфискуют имущество, чиня́т разбой и выдворяют из Провинции всех католических священников; Клейборн со своей сворой опять поднимает вой по поводу плантаций и обращается к комиссионерам, но всё это тщетно, так как в 1658-м Провинция, наконец, возвращается отцу, а управление передаётся Иосии Фендаллу, которого батюшка после того, как Стоун отправился за решётку, выбрал в качестве своего представителя.

– Слава Богу! – сказал Эбенезер. – «Всё хорошо, что хорошо кончается!»[83]

– И плохо, когда кончается плохо, – договорил Чарльз, – ибо в том же году Фендалл обернулся предателем.

– Это уж слишком! – вскричал Эбенезер.

– Это банальная правда. Иные говорят, будто он был орудием Фуллера и Клейборна, но как бы там ни было, при том, что Кромвель умер, а сын его оказался тряпкой, Фендалл убедил Ассамблею объявить независимость от права собственности, отменил всю конституцию Провинции и полностью узурпировал отцовскую власть. Для нас настали бы печальные времена, не вернись в скором времени на трон Карл II. Бог знает как, отец помирился с ним и заручился монаршими письмами, которые предписывали всем поддержать его правление, а Беркли в Виргинии – ему содействовать. Губернатором объявили дядю Филиппа Калверта, и весь заговор рухнул.

– Смею ли я надеяться, что на этом ваши злоключения закончились? – спросил Эбенезер.

– Какое-то время восстаний не было, – признал Чарльз. – Я прибыл в Сент-Мэри как губернатор в 1661-м, а в 1675-м, когда скончался отец, стал третьим лордом Балтимором. В ту пору нашими единственными серьёзными неприятностями были вылазки индейцев, а также попытки голландцев, шведов и других захватить нашу землю посредством старой уловки hactenus inculta. Голландцы незаконно поселились на реке Делавэр, и губернатор д'Инойосса из Нью-Амстела настроил против нас индейцев Джонадо[84], Синаго и Минго. Я думал пойти на него войной, но не решился, опасаясь, что король Карл (который уже попрал множество моих привилегий по хартии) воспользуется шансом захватить весь Делавэр. Я всяко потерял его в 1664-м, он перешёл к его брату герцогу Йоркскому, и мне не удалось возразить ни словом.

В год, когда я стал лордом Балтимором, индейцы Синаго (которых французы называют Сенеками) обрушились на Саскуэханноков, а те, в свою очередь, наводнили Мэриленд и Виргинию. Последовавшие бесчинства явились оправданием восстанию Бэкона в Виргинии и причиной многих волнений в Мэриленде. За какое-то время до этого я, стремясь укротить несогласных в Ассамблее, оставил право голоса за лучшим классом граждан и удлинил сессии заседаний во избежание новых выборов, но даже это не привело к спокойствию. Враги интриговали против меня со всех сторон. На сцене возникает даже старый Клейборн, хотя ему уже было порядком за восемьдесят, он вновь выставляет себя роялистом, строчит королю петиции против меня – безуспешно, к счастью, и мне доставило неописуемое удовольствие скорое известие о смерти негодяя в Виргинии.

– Теперь и мне приятно об этом услышать, – заявил Эбенезер, – поскольку я начал бояться, что мерзавец бессмертен!

– Меня обвиняли во всём от папизма до махинаций с королевской рентой, – продолжил Чарльз. – Когда Нат Бэкон повёл свою частную армию на Виргинского губернатора Беркли, пара скотов по имени Дэвис и Пейт сделала попытку поднять похожий мятеж в графстве Калверт, подстрекаемая, полагаю, оборотнями Фуллером и Фендаллом, которые втайне шлялись по провинции. Я был тогда в Лондоне, но как только услышал о происходящем, немедленно приказал моему заместителю повесить обоих. Однако не прошло и четырёх лет, как предатель Фендалл сговаривается с очередным злодеем устроить новый бунт: то был лжесвященник Джон Куд, о котором я говорил и который даже хуже Чёрного Билла Клейборна. Я вовремя раскусил их игру и Фендалла изгнал навсегда, хотя Куда лукавая Ассамблея отпустила свободным, словно птица, чтобы тот причинил ещё больше неприятностей в дальнейшем.

После этих интриг и невзгод наступило великое потрясение. В 1681-м король Карл, желая уплатить частный долг, дарует большу́ю территорию к северу от Мэриленда Уильяму Пенну – да вытопят в аду его квакерское сало! – и мне тотчас приходится защищать мою северную границу от его махинаций. В моей хартии говорилось, что северная граница Мэриленда – сороковая параллель, а я, чтобы обозначить её, давно распорядился построить блокгауз против Саскуэханноков. Пенн согласился со мной в том, что граница должна пролегать севернее блокгауза, но когда появилась его дарственная грамота, в ней не было ни слова об этом. Взамен там была череда несуразиц, способных запутать любого законника; Пенн же, намереваясь подстраховать свою схему, пригласил лживого землемера с неисправным секстантом. В итоге он объявил, что его южная граница проходит восемью милями южнее моего блокгауза, и прибегнул ко всем возможным увёрткам и трюкам, чтобы избежать обсуждения этого злодейства со мной. Когда мы, наконец, загнали его в угол и предложили произвести совместные замеры, он сослался на поломку секстанта, а когда наш собственный инструмент показал истинное местонахождение границы, обвинил меня в подрыве королевского авторитета. Уж так Пенну хотелось, чтобы межа пролегла, где ему нужно, что он пошёл на чёртову уйму хитростей. «Отмерьте севернее мысов Кейпс[85], – говорит, – не добирая шестьдесят миль до градуса; опустите вашу южную границу на тридцать миль, – говорит, – и заберите землю у виргинцев; отмерьте, – говорит, – на два градуса севернее Уоткинс-Пойнт». Тогда я спрашиваю: «Зачем все эти измерения и отъём земли? Почему не взять секстант и раз и навсегда не найти сороковую параллель?» Наконец, он соглашается, но только при условии, что если граница пройдёт севернее того места, где ему хочется, то я должен продать ему разницу «по джентльменской цене».

– Я не в состоянии в это проникнуть, – признался Эбенезер. – Мне дурно от всех этих секстантов и параллелей.

– Дело было в том, – сказал Чарльз, – что Пенн поклялся своему Торговому обществу, будто его грамота охватывает верховья Залива, и он полон решимости обладать ими. Когда всё прочее не удалось, он начал сговариваться со своим дружком-соседом герцогом Йоркским, а когда, к моему огорчению, герцог взошёл на трон как Яков II, Пенн снова наплёл ему про эту напасть под названием hactenus inculta и получил-таки всю территорию Делавэра, которая не принадлежала ни ему, ни Якову, чтоб жаловать, а со всей очевидностью – мне.

Дела приняли такой оборот, что я опасался хоть на минуту оставить Провинцию на откуп врагам, но выхода не было, и в 1684-м мне пришлось отплыть в Лондон, чтобы дать отпор проискам Пенна. Какое-то время на мне висело ложное обвинение в том, что я позволил контрабандистам ловчить с королевскими портовыми сборами и не сумел помочь сборщикам налогов – мне пришлось даже уплатить за это штраф. Не успел я бросить якорь в Лондоне, как мой родственник Джордж Талбот в Сент-Мэри позволяет сборщику налогов, твари канальской, разозлить себя и закалывает подлеца насмерть. Дурацкий поступок, но мои недруги тотчас за это ухватились. Вопреки всем законам они отказываются судить его в Провинции и доставляют к Эффингему, тогдашнему губернатору Виргинии – который, между прочим, впоследствии сговорился с Тайным Советом о даровании ему всего Мэриленда! – и на том закончилось всё, что я мог сделать ради спасения его шеи. Вскорости убили ещё одного таможенника, и пусть это была частная ссора, мои враги объединили оба случая, чтобы выставить меня предателем Короны. Пенн между тем возбудил quo warranto[86] против всей моей хартии, а коль скоро на троне сидел его друг, я особо не сомневался в исходе. Однако получилось так, что именно в тот момент английский народ применил, так сказать, своё quo warranto против короля Якова, и игра Пенна была временно загублена революцией.

– Я не в силах выразить, какое облегчение это слышать! – заявил Эбенезер.

– Я проиграл в любом случае, – вздохнул Чарльз. – Когда Яков был на троне, мои враги обвиняли меня в нелояльности к нему; когда же он отправился в изгнание, а в Англии высадился Вильгельм, все они позаботились вспомнить, что и Яков, и я – католики. И в это время, в наихудший возможный момент, мой дурак-заместитель находит уместным заявить Ассамблее о своей вере в божественное право королей и – глупость из глупостей! – официально возвещает рождение сына Якова, католика!

– Я трепещу за вас, – сказал Эбенезер.

– Как только Вильгельм занял трон, я, разумеется, направил в Совет Мэриленда указание провозгласить его правление. Но от естественных причин или, как я подозреваю, стараниями моих врагов, гонец скончался на корабле и был похоронен в море, а его поручение – вместе с ним, и потому Мэриленд безмолвствовал даже после того, как прозвучали Виргиния и Новая Англия. Я сразу направил второго гонца, но вред был уже причинён, и те, кто не кричали: «Папист!» – вопили: «Якобит!» В 1689-м вслед за этой бедой мои враги в Англии поставили меня вне закона в Ирландии, обвинив в совершении там измены против Вильгельма в интересах Якова, хотя нога моя никогда не ступала на ирландскую землю и в тот момент я самым явным образом находился в Англии, сопротивляясь попыткам Якова и Пенна отобрать у меня Мэриленд! В довершение к этому в марте того же года они распустили по Мэриленду слух, будто бы девять тысяч католиков и индейцев, состоя в заговоре, заполонили Провинцию с целью перебить всех протестантов: людям, направленным в Маттапани, что в устье Потомака, рассказывали о резне в верховье реки, а они, устремившиеся туда на помощь, застают поселенцев за сбором оружия против таких же точно зверств, о которых наслушались с другой стороны! И сколько бы мои соратники ни твердили, что это беспочвенные страхи и поклёп, вся провинция вооружается против католиков.

– Слепцы! Слепцы!

– Не хуже, чем антипапизм здесь, в Лондоне, – заметил Чарльз. – В то чёрное время меня радовало лишь то, что лживый квакер Пенн сам был арестован и посажен в тюрьму как иезуит!

– Верой клянусь, меня это тоже воодушевляет!

– Заговорщикам не оставалось более ничего другого, как нанести coup de grâce[87]. Они сделали это в июле под предводительством лжесвященника Куда. Он марширует на Сент-Мэри с вооружённым отрядом, производит себя в генералы и при том, что привык быть католиком сам, вопит: «Паписты!» и «Иезуиты!» – пока весь город не сдаётся. Президент и Совет бегут в Маттапани, где Куд осаждает их в крепости, пока те не передают ему бразды правления. Затем, именуя себя Протестантскими Ассоциаторами, они умоляют короля Вильгельма забрать у них эти бразды себе!

– Конечно же, король Вильгельм повесил его! – сказал Эбенезер.

Чарльз, прежде говоривший быстро и отрешённо, как будто читал болезненную молитву, теперь, казалось, впервые с начала повествования заметил своего гостя.

– Мой дорогой Поэт… – Он тонко улыбнулся. – Вильгельм воюет с королём Людовиком: во-первых, кто знает – война может захватить Америку, и ему отчаянно хочется взять под контроль все колонии, чтобы этого не допустить. Во-вторых, война – дело дорогое, а мои доходы помогают платить его солдатам. В-третьих, он держит корону благодаря антипапистской революции, а я папист. В-четвертых, правительство Мэриленда умоляло его спасти Провинцию от гнёта католиков и индейцев…

– Довольно! – выкрикнул Эбенезер. – Меня страшит, что он принял бразды! Но по какому законному праву…

– О, это было на диво законно, – сказал Чарльз. – Вильгельм предписал Генеральному атторнею оспорить мою хартию посредством scire facias[88], но осознав позднее, сколько времени займёт подобное разбирательство, а также острую потребность казны в пополнении, да ещё возможность для суда решить дело в мою пользу, он попросил Верховного судью Холта подыскать ему способ отобрать мой Мэриленд с меньшей затратой сил. Холт размышляет, пока не вспоминает, что jus est id quod principi placet[89] и заявляет со всей серьёзностью, что было бы лучше, конечно, отобрать хартию после надлежащего дознания, однако коль скоро дознания не было, а король лично объявил дело срочным, то он думает, что правитель может забрать бразды правления немедленно, а расследование провести потом.

– Как? – поразился Эбенезер. – Это всё равно что повесить человека сегодня, а расследовать его преступление завтра!

Чарльз кивнул.

– В августе 1661-го милорд сэр Лайонел Копли стал первым королевским губернатором Мэриленда, колонии короны, – заключил он. – Мой титул понизился с пфальцграфа, имевшего власть над жизнью и смертью подданных, до простого лендлорда с правом взимать особый налог на землю, портовый сбор в четырнадцать пенсов за тонну с иностранных судов и табачный налог в один шиллинг за хогсхед[90]. Комиссионеры Малой Государственной Печати, к их чести, оспорили вердикт Холта, и в действительности, когда quo warranto дали ход, все обвинения против меня рассыпались за отсутствием доказательств, и никакого решения найдено не было. Но Вильгельм, разумеется, потому и напрыгнул не глядя, что предвидел в точности это: уж будьте покойны, он вцепился в Мэриленд и держит его до сих пор, как любовник – возлюбленную, ибо владение – девять пунктов закона[91] так или иначе, а с королём – парламент, конституция и зал суда заодно! Правду говорят: «Милость королевская не наследуется» и «Король обещает всё и соблюдает, что хочет».

– И «тот, кто ест королевского гуся, подавится перьями»[92], – добавил Эбенезер.

– Что? – злобно вскинулся Чарльз. – Никак, молодой человек, вы надо мной насмехаетесь? По-вашему, Мэриленд был хоть когда-то гусем короля Вильгельма?

– Нет-нет! – возразил Эбенезер. – Вы неправильно поняли пословицу! Она всего лишь означает, что «большое приданое – постель, полная репьев», разве не знаете? «Великий человек и большая река – плохие соседи», или «королевская щедрость – палка о двух концах».

– Достаточно, я уловил суть. Итак, приятель, вот вам ваш Мэриленд. Полагаете, он годится для «Мэрилендиады»?

– Верой клянусь, он больше подходит для иеремиады[93]! – ответил Эбенезер. – Я не встречал ни в жизни, ни в литературе этакой тьмы заговоров, интриг, убийств и махинаций, как в вашей истории!

– И может так статься, что это вдохновит ваше перо? – улыбнулся Чарльз.

– Ах, Боже, каким же хамом и олухом, должно быть, меня считает ваше лордство! Ворваться к вам с грандиозными мыслями о двустишиях и дифирамбах! Клянусь, что сожалею об этом и сейчас же откланяюсь.

– Стойте, стойте, – молвил Чарльз. – Призна́юсь, что эта ваша «Мэрилендиада» не лишена для меня интереса.

– Нет, – сказал Эбенезер, – вам следует выбранить меня в наказание.

– Я старик, – заявил Чарльз, – и у меня осталось мало времени на земле…

– Боже упаси!

– Нет, это чистая правда, – заверил Чарльз. – Лучшие годы жизни и даже сверх того я положил на алтарь процветающего, ухоженного Мэриленда, который был доверен мне моим дорогим батюшкой, а ему – его отцом, дабы я возделывал и улучшал имение, которое сам мечтал передать собственному сыну многократно преумноженным благодаря моему правлению.

– Пресвятая Мария, у меня слёзы!

– И нынче на склоне лет я обнаруживаю, что этому не бывать, – продолжил Чарльз. – Мало того, я слишком стар и слаб, чтобы ещё раз пересечь океан, а потому обречён умереть здесь, в Англии, так и не бросив последнего взгляда на землю, которая дорога моему сердцу не меньше, чем телу – жена, похищение и бесчестье которой жалит меня, как Менелая – исчезновение Елены.

– Я больше не в силах слушать! – всхлипнул Эбенезер и осторожно высморкался в платок.

– Власти у меня нет, – подытожил Чарльз, – и я не могу, как прежде, раздавать звания и титулы. Но объявляю вам следующее, мистер Кук: поспешайте в Мэриленд, выбросьте из головы его историю и прикуйте взор к непревзойдённым достоинствам. Изучите их, запечатлейте хорошенько! Затем, если сможете, преобразуйте увиденное в стихи, обратите в музыку для мировых ушей! Сложите мне такие вирши, Эбен Кук! Сотворите мне Мэриленд, которого у меня не отнимут ни время, ни интрига; тот, который я смогу передать сыну, и сыну моего сына, и всем векам мира! Спойте мне эту песню, сэр, и я клянусь, что в глазах и сердце Чарльза Калверта, а также каждого христианина, почитающего Справедливость и Красоту, вы будете истинным Поэтом и Лауреатом Провинции! А если когда-нибудь – о чём я вопреки всяческим надеждам и чаяниям еженощно возношу молитвы Деве Марии и всем святым – случится так, что положение дел изменится, и моя милая Провинция вновь вернётся к её владельцу, то, клянусь Небесами, я удостою вас титула, каковой будет начертан на овчине, украшен атласом, подписан мною лично и проштампован на изумление миру Большой Государственной Печатью Мэриленда!

Сердце Эбенезера было слишком полно, чтобы он вымолвил хоть слово.

– До этого же, – продолжил Чарльз, – я, если вам будет угодно, хотя бы уполномочу вас написать поэму. Нет, ещё лучше: составлю черновик документа, который удостоит вас звания Лауреата, и если Бог когда-нибудь пожалует мне назад мой Мэриленд, сей документ возымеет обратную силу вплоть до нынешнего дня.

– Святые угодники! Это невероятно!

Чарльз приказал слуге принести бумагу, перо, чернила и в духе лица, привыкшего к языку власти, быстро начертал следующее:

«ЧАРЛЬЗ АБСОЛЮТНЫЙ ЛОРД И СОБСТВЕННИК ПРОВИНЦИЙ МЭРИЛЕНД И АВАЛОН ЛОРД-БАРОН БАЛТИМОР ипроч выражает Приветствие Нашему Верному и Возлюбленному Дражайшему Эбенезеру Куку Эскв из Кук-Пойнта Графства Дорсет. Поскольку мы имеем Желание сделать так, чтобы Разнообразные Достоинства Нашей вышеупомянутой Провинции Мэриленд были запечатлены в Стихах для Будущих Поколений, и Поскольку Наше Убеждение заключается в том, что Ваши таланты Хорошо Оснащают Вас для выполнения этой Задачи ипроч, Мы Выражаем Волю и Поручаем вам в соответствии с Обещанием, которые Вы Нам Даёте, сложить такую Эпическую Поэму, показывая Обходительность Жителей Мэриленда, Их Хорошие Манеры и Превосходные Места Проживания, Величие её Законов, Удобство её Гостиниц и Таверн ипроч ипроч и с этой Целью Нарекаем Вас Поэтом и Лауреатом Вышеупомянутой Провинции Мэриленд. Засвидетельствовано Нами в Городе Лондоне Марта двадцать восьмого Дня в восемнадцатый Год Нашего Владычества над означенной Нашей Провинцией Мэриленд в Год от Рождества Христова 1694».

– Готово! – воскликнул он, вручая законченный черновик Эбенезеру. – Дело сделано, и я желаю вам счастливого плавания.

Эбенезер прочёл предписание, пал перед лордом Балтимором на колени и в благодарность прижал к губам тот самый почтенный подол. Затем, перетаптываясь и бормоча, он спрятал документ в карман, простился и выбежал из дома на шумные улицы Лондона.