- -
- 100%
- +
– Славно сказано! – возликовал Брэгг, ударил в ладоши и покачался на каблуках. – О, едко изложено! Это будут две недели повторять за всеми столами в «Локетс»! Ах, мастерски подано! – он промокнул глаза платком. – Скажите, мистер Кук, если вопрос не слишком нескромен, как именно оказал вам эту честь лорд Балтимор – в виде рекомендации для короля Вильгельма и губернатора Мэриленда, чтобы они одобрили, или это всё ещё во власти Балтимора – создавать и раздавать официальные должности? Вчера здесь по сему поводу разгорелись небольшие дебаты.
– Ну, ещё бы, – сказал Эбенезер. – Мне повезло, что пропустил их. Вы намекаете, будто лорд Балтимор способен сознательно превысить свои полномочия и осуществить права, которых не имеет?
– Боже упаси! – воскликнул Брэгг, широко распахнув глаза. – Поверьте, это просто вежливый вопрос! Никакого неуважения!
– Быть посему. Теперь покончим с вопросами, пока я не опоздал на плимутскую карету. Не покажете ли тетради?
– Непременно, сэр, сию секунду! Какого рода тетрадь вы имели в виду?
– Какого рода? – повторил Эбенезер. – Значит, тетради бывают разного? Я не знал. Не важно – думаю, подойдет любого рода. Это всего-навсего для записок.
– Пространных записок, сэр, или коротких?
– Как? Что за вопрос! Откуда мне знать? Полагаю, для тех и других!
– Ага. А эти самые пространные и короткие записки, сэр, вы будете делать дома или в пути?
– Проклятье, какая вам разница? Наверное, и там, и там. Всё, чего я требую – простая дурацкая тетрадь.
– Терпение, сэр, я лишь хочу убедиться, что продаю вам именно то, что нужно. Тот, кто знает, что ему нужно, получает то, что он хочет, а тот, кто не знает, у того мысли всегда вверх дном, и он винит в этом ни в чём не повинный мир.
– Заклинаю, довольно мудрости, – нервно произнёс Эбенезер. – Продайте мне тетрадь, пригодную для пространных или коротких заметок, дома, а также на улице, и покончим с этим.
– Отлично, сэр, – сказал Брэгг. – Мне только нужно прояснить ещё один малюсенький вопрос.
– Воистину, экзамен в Кембридже! Что ещё?
– Где вы собираетесь делать эти заметки – неизменно за столом, дома ли, на улице, или везде, где они придут в голову – на ходу, верхом или лёжа? И если последнее, то вы их пишете для всеобщего обозрения или к чёрту публику, вы будете писать, где захочется? А если второе, то пожелаете ли предстать человеком, чей вкус засвидетельствован всем, чем он владеет; тем, кто, с вашего позволения, пребывает в любви с миром? Джеффри Чосером? Уиллом Шекспиром? Или пусть лучше вас примут за стоика, коему наплевать на эту юдоль несовершенств, но взгляд которого всегда прикован к Вечным Красотам Духа – за Платона, то есть, или за Джона Донна? Мне обязательно нужно это выяснить.
Эбенезер треснул кулаком по прилавку.
– Побери вас чёрт, приятель, вы морочите мне голову! Может, пари заключили вон с тем джентльменом, что выставите меня дураком? Пресвятая Мария, ведь я пришёл сюда, ведомый тошной ненавистью к лицемерам и шутникам, дабы провести последнее утро в Лондоне уединённо среди орудий моего ремесла, как солдат в арсенале или моряк у шипчандлера[97], но и здесь не найти простого убежища. Небом клянусь, мне думается, что даже львов Нерона не допускали в темницы, где молились и укреплялись мученики, и львы должны были смирять голод, пока несчастных не выводили, как положено, на арену. А вы откажете мне в таком малом утешении перед тем, как я отчалю в дикие края?
– Потерпите, сэр, пожалуйста, потерпите, – взмолился Брэгг, – и не думайте ничего дурного о том джентльмене, с которым я совершенно не знаком.
– Хорошо. Но объяснитесь сейчас же, а также продайте мне обычную тетрадь, которая устроит как поэта стоика, так и эпикурейца.
– Я только этого и жажду, – заявил Брэгг. – Но мне необходимо знать, ин-фолио или ин-кварто[98] вам угодно иметь. Размер ин-фолио, доложу я, хорош для поэтов, так как всё стихотворение помещается на развороте, и вы лицезреете его целиком.
– Вполне разумно, – признал Эбенезер. – Пусть будет ин-фолио.
– С другой стороны, ин-кварто легче брать с собой, особенно если идёте пешком или едете верхом.
– Верно, верно, – согласился Эбенезер.
– Аналогичным образом картонный переплёт дёшев и прост, но кожа прочнее в пути, приятнее на ощупь, и обладать ею – большее удовольствие. Сверх того, могу предоставить вам нелинованные листы, которые освобождают фантазию от земных оков, подходят к руке любых размеров и, будучи исписаны, превращаются в изысканные страницы; а могу дать линованные, которые экономят время, удобны при письме в экипаже или на борту корабля и держат страницы в отменном порядке. Наконец, вы можете выбрать тетрадь тонкую, которую легко носить, но она быстро исписывается, или толстую, обременительную в путешествии, но вмещающую мысли за много лет под одной обложкой. Какая же станет тетрадью Лауреата?
– Чёрт побери! Голова идёт кругом! Восемь видов обычной тетради?
– Шестнадцать, сэр, шестнадцать, с вашего позволения, – гордо уточнил Брэгг. – У вас может быть тетрадь
тонкая простая в картонном переплёте ин-фолио,
тонкая простая в картонном переплёте ин-кварто,
тонкая простая в кожаном переплёте ин-фолио,
тонкая линованная в картонном переплёте ин-фолио,
толстая простая в картонном переплёте ин-фолио,
тонкая простая в кожаном переплёте ин-кварто,
тонкая линованная в картонном переплёте ин-кварто,
толстая простая в картонном переплёте ин-кварто,
тонкая линованная в кожаном переплёте ин-фолио,
толстая линованная в картонном переплёте ин-фолио,
толстая простая в кожаном переплёте ин-кварто,
тонкая линованная в кожаном переплёте ин-кварто,
толстая линованная в картонном переплёте ин-кварто,
толстая простая в кожаном переплёте ин-кварто,
толстая линованная в кожном переплёте ин-фолио или
толстая линованная в кожаном переплёте ин-кварто.
– Хватит! – взвыл Эбенезер, мотая головой. – Это полный кошмар!
– Могу ещё добавить, что жду на неделе чудесный полусафьян, и если нужно, достану бумагу лучше или дешевле той, что припасена сейчас.
– К бою, содомит! – крикнул Эбенезер, обнажив свою сабельку. – Либо вы, либо я, потому что ещё одно ваше сатанинское предложение – и мне конец!
– Мир! Мир! – заголосил печатник и нырнул под прилавок.
– «Дыр-дыр» будет, когда я до вас доберусь, – пригрозил Эбенезер, – не просто пара дырок, а все шестнадцать!
– Постойте, господин Лауреат, – вмешался невысокий покупатель без парика; он пересёк лавку от места, где с интересом прислушивался к обсуждению, и взялся за рабочую руку Эбенезера. – Умерьте ваш гнев, пока не лишились должности.
– А? Ох, да, конечно, – вздохнул Эбенезер и в некотором смущении зачехлил шпагу. – Сражаться – задача солдат, разве нет, а дело поэта – их воспевать. Но Боже правый, кто осмелится именоваться мужчиной, если не дерётся за свой рассудок?
– А кто осмелится именоваться рассудительным, если настолько поддаётся страстям, что поднимает оружие на беззащитного лавочника? – парировал незнакомец. – Это ведь ваше затруднение, если я правильно понимаю: то, что у всех этих тетрадей разные достоинства, и ни одна не годится, поскольку ваши цели противоречивы.
– Вы совершенно правы, – признал Эбенезер.
– В таком случае согласитесь, что бедный слуга ни капли не виноват, предлагая вам выбор? Его, скорее, следует похвалить, нежели выбранить. Укротите вашу злость, ибо «гнев начинается безумием и кончается раскаянием»[99]; он делает богача ненавистным, а бедняка – презираемым, и никогда не разрешает трудностей, но только множит их. Лучше следуйте за славным светом Разума, который, как путеводная звезда, направляет мудрого кормщика в порт через бушующие моря страстей.
– Вы отрезвляете меня, дружище, – сказал Эбенезер. – Всё кончено с вами, Бен Брэгг, и не бойтесь, я снова владею собой.
– Святые угодники, для поэта вы малый горячий! – воскликнул Брэгг, вынырнув из-под прилавка.
– Простите меня.
– Вот теперь молодец! – сказал незнакомец. – «Гнев заглядывает в сердце мудрого, но остаётся лишь в груди глупца». Внемлите только голосу Разума и никакому другому.
– Добрый совет, благодарю вас, – ответил Эбенезер. – Но сознаюсь, что это за пределами моего понимания, как сам Соломон примирял противоположности и умел сделать невзрачную тетрадь изящной или толстую – тонкой. Вся логика Аквината не в силах того постичь!
– Тогда гляньте дальше, до самого Аристотеля, – улыбнулся незнакомец, – и там, где найдёте противоположные крайности, всегда ищите Золотую Середину. Таким образом, Разум диктует: выбирайте компромисс, мистер Кук, выбирайте компромисс. Adieu[100].
С этими словами он удалился, не дав Эбенезеру возможности ни поблагодарить, ни даже спросить его имя.
– Кто этот джентльмен? – осведомился тот у Брэгга.
– Некто Питер Сэйер, – ответил печатник, – и он лишь поручил мне отпечатать несколько афиш, больше я ничего не знаю.
– Бьюсь об заклад, он не коренной лондонец. Какой удивительно мудрый человек!
– И с натуральной шевелюрой! – вздохнул Брэгг. – Что вы думаете о его совете?
– Он достоин Главного судьи, – заявил Эбенезер, – и я намерен сейчас же ему последовать. Принесите мне тетрадь не слишком толстую и не слишком тонкую, не самую простую и не самую роскошную. Вот и получится по Аристотелю от и до!
– Извините, сэр, – возразил Брэгг, – но я уже перечислил всё, что есть на складе, и Золотой Середины там нет. Однако думаю, вы можете купить тетрадь и переделать её по своему вкусу.
– Как же это, скажите на милость, – ответил Эбенезер, нервно глядя на дверь, за которой скрылся Сэйер, – ведь я знаю об изготовлении тетрадей не больше, чем книготорговец о поэзии?
– Сжальтесь, сжальтесь! – призвал Брэгг. – Помните о голосе Разума.
– Пусть так, – сказал Эбенезер. – Каждому своё[101], как говорит Разум. Вот вам фунт за тетрадь и переделки. Приступайте немедля и не давайте взору ни на миг уклониться от путеводной звезды Разума.
– Отлично, сэр, – отозвался Брэгг, пряча деньги. – Теперь же согласитесь – разумно считать, что длинную доску можно распилить до короткой, но вытянуть короткую доску нельзя? И толстую тетрадь таким же образом можно утончить, но невозможно нарастить тонкую?
– Ни один христианин не сможет не согласиться, – кивнул Эбенезер.
– В таком случае, – молвил Брэгг, снимая с полки красивый толстый нелинованный том ин-фолио, – возьмём этого здоровенного крепыша, раскроем его вот этак и приведём к компромиссу! – Прижав развёрнутую тетрадь к прилавку, он выдрал несколько пригоршней страниц.
– Тпру! Стойте! – вскричал Эбенезер.
– Далее, – продолжил Брэгг, не обращая на него внимания, – поскольку Разум подсказывает нам, что можно истрепать дорогой наряд, но нельзя улучшить дешёвый, мы лишь подвергнем компромиссу вот этот сафьян там и тут… – Он схватил лежавший поблизости канцелярский нож и принялся кромсать кожаный переплёт.
– Остановитесь! Боже, моя тетрадь!
– Что касается страниц, – гнул своё Брэгг, сменив нож на гусиное перо и чернильницу, – то вы можете разлиновывать их, как угодно, руководствуясь Разумом: в ширину, – он беззаботно исчёркал полдесятка страниц, – в длину, – он наскоро нацарапал на тех же страницах несколько вертикальных линий, – или как пожелаете! – печатник кое-как располосовал всю тетрадь.
– Боже! Мой фунт!
– И остаётся размер, – заключил Брэгг. – Он должен быть меньше ин-фолио, но больше ин-кварто. Чу! Похоже, голос Разума подсказывает мне…
– Компромисс! – прокричал Эбенезер и с такой силой рубанул по искалеченной тетради клинком, что не отступи Брэгг назад, дабы окинуть взором своё творение, он точно окинул бы взором своего Творца. Переплёт распался, прошивка лопнула, страницы разлетелись во все стороны. – Вот ваша чёртова Золотая Середина!
– Сумасшедший! – завизжал печатник и выбежал на улицу. – На помощь, ради всего святого!
Времени не было: Эбенезер зачехлил сабельку, схватил первую попавшуюся тетрадь, которой случилось лежать рядом, на кассе, бросился вглубь лавки, через печатную мастерскую (где двое учеников оторвались от работы и в изумлении подняли глаза), и выбежал вон через заднюю дверь.
Глава 2. Лауреат покидает Лондон
Хотя до отправления ещё оставалось несколько часов, Эбенезер направился от Брэгга прямиком на почтовую станцию, съел ранний обед и принялся беспокойно потягивать эль в ожидании Бертрана с сундуком. Никогда ещё перспектива поездки в Мэриленд не выглядела столь приятной: ему не терпелось отбыть! Во-первых, после приключения в лавке печатника он более чем когда-либо преисполнился отвращения к Лондону; во-вторых, весьма опасался, что Брэгг, при котором он упомянул плимутскую карету, вышлет за ним погоню, хотя не сомневался, что фунт был более чем достаточной платой за обе тетради. И существовала причина третья: сердце ещё колотилось при воспоминании о фехтовальном упражнении часом раньше, а лицо вспыхивало.
«Какой жест! – восторженно думал он. – „Вот ваша чёртова Золотая Середина!“ Хорошо сказано и хорошо сделано! Как испугался негодяй! Отличное начало!» Эбенезер положил тетрадь на стол: она была ин-кварто, примерно в дюйм толщиной, в картонном переплёте и с кожаным корешком. «Не то, что выбрал бы я сам, – подумал поэт с сожалением, – но добыто с мужеством и сгодится, сойдёт».
– Буфетчик! – крикнул он. – Перо и чернила, будьте любезны!
Заполучив письменные принадлежности, Эбенезер раскрыл тетрадь, чтобы надписать её: к своему удивлению, он обнаружил, что на первой странице уже имеется надпись: «Б. Брэгг, „Знак Ворона“, Патерностер-роу, Лондон, 1694», а на второй, третьей и четвертой присутствует следующее: «Бэнгл и сын, стекольщики, за оконные стекла, 13/4» и «Сев. Истбери, трфрт. печать, 1/3/9».
– Святая кровь! Это бухгалтерская книга Брэгга! Обычный учётный журнал! – Вникая далее, Эбенезер обнаружил, что гроссбух использован только на четверть: последняя запись, датированная тем же днём, гласила: «Полк. Питер Сэйер, афиши, 2/5/0». Остальные страницы не были тронуты. – Ну и ладно, – улыбнулся он и вырвал использованные листы. – Не я ли собирался вести строгий учёт моего общения с музой?
Окунув перо, он начертал на новой первой странице: «Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат Мэриленда», – и тут заметил (книга предполагала двойную запись), что имя угодило в столбец «дебет», а титул – в «кредит».
– Нет, так не пойдёт, – решил он, – ибо если моё звание – приобретение, то сам я – задолженность перед званием. – Эбенезер вырвал страницу и написал наоборот. – Однако «Поэт и Лауреат Эбен Кук» – тоже неправильно, – рассудил он, – ибо я надеюсь быть в долгу перед званием, но звание ни в коей мере не в долгу передо мной. Вернее будет занести всё в столбец кредита, сбоку и сверху вниз, дабы подчеркнуть взаимную выгодность титула и носителя. – Но прежде, чем вырвать вторую страницу, Эбенезер сообразил, что слово «кредит» не имеет смысла кроме как в качестве заёма кому-то, а всё, что он заносит для его получения, становится задолженностью. На миг он пришёл в бешенство.
– Стоп! – скомандовал себе поэт, обливаясь потом. – Беда не с природой мира, а с категориями Брэгга. Я просто наклею мою грамоту на всю титульную страницу.
Он спросил клея, но, когда обшарил карманы на предмет грамоты от лорда Балтимора, не обнаружил ничего.
– Проклятье! Она в верхнем платье, в котором я был вечером в «Локетс», и Бертран упаковал её!
Эбенезер отправился искать лакея по всей почтовой станции – безуспешно. Однако на улице, где готовили экипаж, он с удивлением увидел никого иного, как свою сестру Анну.
– Пресвятая Дева! – вскричал он и поспешил обняться. – В последние дни люди исчезают и появляются, словно в комедии Друри-Лейн[102]! Что ты делаешь в Лондоне?
– Провожаю тебя в Плимут, – ответила Анна. Голос её больше не был девчачьим, в нём появилась жёсткая, тусклая нотка, и ей хотелось дать, скорее, тридцать пять, нежели двадцать восемь. – Отец запретил, но сам не поехал, и я улизнула, а он пошёл к чёрту. – Она отступила и смерила брата взглядом. – Ах, господи, Эбен, ты похудел! Я слышала, что для путешествия за океан правильнее нагулять жиру!
– У меня была всего неделя на это, – напомнил Эбенезер. За время службы у Паггена ему доводилось видеть Анну не чаще раза в год, и брат был глубоко тронут переменами в её внешности.
Она потупилась, и он покраснел.
– Я ищу этого моего слугу, великого циника, – бодро сообщил Эбенезер, отворачиваясь. – Ты ведь его не видела?
– Ты о Бертране? Я отослала его меньше пяти минут назад, когда он погрузил в карету твой багаж.
– Ах, жаль. Я обещал ему крону за это.
– А я и дала, из отцовских денег. Думаю, он вернётся в Сент-Джайлс, потому что у миссис Твигг разжижение крови и долго она не протянет.
– О нет! Милая старушка Твигг! Какая жалость её лишиться.
Близнецы стояли в неловкости. Вертясь по сторонам, чтобы не смотреть сестре в глаза, Эбенезер приметил субъекта с непокрытой головой из книжной лавки, Питера Сэйера, который праздно маячил на углу.
– Бертран рассказал о моём повышении? – спросил он жизнерадостно.
– Да, говорил. Я горжусь. – Анна держалась отрешённо. – Эбен… – Она стиснула его руку. – Это правда, в письме?
Эбенезер рассмеялся, слегка задетый отсутствием у Анны интереса к его лауреатству.
– То, что я за все эти годы не преуспел у Питера Паггена – правда. И да, у меня была женщина.
– И ты её обманул? – тревожно спросила сестра.
– Да, – ответил Эбенезер.
Анна отвернулась и прерывисто вздохнула.
– Постой! – воскликнул он. – Всё было не так, как ты думаешь. Я обманул её в том, что она была шлюхой и пришла отработать за пять гиней, но я влюбился в неё и не стал ни укладывать, ни платить.
Сестра утёрла глаза и посмотрела на него.
– Это правда?
– Да, – рассмеялся Эбенезер. – Возможно, Анна, ты перестанешь видеть во мне мужчину, но клянусь – я такой же девственник, как в день нашего рождения. Почему, ты снова плачешь?!
– Но не от горя, – и сестра обняла его. – Видишь ли, братец, с тех пор, как ты отправился в колледж Магдалины, я начала думать, что больше мы друг друга не знаем, но, может быть, ошибалась.
Эбенезер был растроган этим заявлением, но немного смутился, когда Анна сжала его ещё крепче, прежде чем отпустить. Прохожие, включая стоявшего на углу Питера Сэйера, оглядывались на них, без сомнения принимая за прощающихся любовников. Однако Эбенезер устыдился своего смущения. Не желая, чтобы непонимание усугубилось, он передвинулся ближе к карете и взял сестру за руку, хотя бы отчасти с целью предотвратить дальнейшие объятия.
– Ты думаешь о прошлом? – спросила Анна.
– Да.
– Вот было времечко! Помнишь, мы часами болтали после того, как миссис Твигг гасила лампу? – К её глазам вновь подступили слёзы. – Поистине, я скучаю по тебе, Эбен!
Тот потрепал её по руке.
– А я по тебе, – произнёс он искренне, но неловко. – Помню, однажды, когда нам было тринадцать, ты слегла с лихорадкой, а мы с Генри отправились осматривать Вестминстерское Аббатство. Это был мой первый полный день без тебя, и к обеду я так стосковался, что умолял Генри отвести меня домой поскорее. Но вместо этого мы пошли в Сент-Джеймс-парк, а после ужина – в Театр Герцога на Линкольнс-Инн-Филдс, и дома оказались далеко за полночь. После дневного приключения я повзрослел на десять лет и, хоть убей, не понимал, как пересказать тебе всё. Впервые трапезничал вне дома, впервые побывал в театре и впервые попробовал бренди. Мы неделями говорили только о том дне, но я всё равно вспоминал мелочи, о которых забыл тебе рассказать. Думать о них было мучительно, и со временем я стал жалеть, что вообще отправился туда, о чём и сообщил Генри, поскольку казалось, что после того дня ты меня так и не нагонишь.
– Я вспоминаю наши разговоры, как будто это было на прошлой неделе, – сказала Анна. – Сколько раз я гадала, не позабыл ли ты. – Она вздохнула. – И я не нагнала! Как ни пыталась, так и не сложила историю целиком. Ужасная правда в том, что меня-то там не было!
Эбенезер со смехом её перебил:
– Святая Мария, я даже сейчас припоминаю кое-что, о чём не сказал! В тот день после ужина в какой-то таверне на Пэлл-Мэлл я полчаса просидел за столом один, пока Генри зачем-то был наверху… – Он умолк и зарделся, вдруг – через пятнадцать лет – сообразив, зачем, по всей вероятности, отправился наверх Генри Берлингейм. Однако Анна, к его облегчению, ничем не выказала понимания.
– Вино ударило мне в голову, и всё представлялось причудливым не меньше, чем я сам. Тогда-то я и сложил моё первое стихотворение, в уме. Небольшой катрен. Нет, должен признаться, что это не память меня подвела, я просто держал его в секрете – Бог знает, почему. Могу теперь прочесть:
Странные лица повсюду, ей-ей,Не БОГ создавал их для мира людей,А беспокойная шалунья…Ба, забыл остальное. Святое сердце, – молвил он, с удовольствием, вознамерившись записать стишок в тетрадь, как только погрузится в карету, – и сколько лет с тех пор мы провели врозь! Какие потрясения и приключения выпали на долю каждого из нас, о чём не догадывается другой! И всё же жаль, что в тот день у тебя была лихорадка!
Анна покачала головой.
– У меня, Эбен, тоже был секрет, который знала миссис Твигг, и Генри о нём догадался, но только не вы с отцом. Я слегла не с лихорадкой, а с первыми месячными невзгодами! Тем утром я стала женщиной, и меня, как многих женщин, перекорёжило.
Эбенезер сжал её руку, не зная, что сказать. Настало время садиться в карету: лакеи с возницей занимались последними мелочами.
– Я долго тебя не увижу, – сказал он. – Верно, станешь солидной матроной с полудюжиной ребятишек!
– Только не я, – ответила Анна. – Меня ждёт участь миссис Твигг, когда она умрёт: старая дева-экономка.
– Ты соблазн для лучших представителей рода мужского! – фыркнул Эбенезер. – Сумей я найти тебе ровню, недолго бы оставался девственником или холостяком.
Он поцеловал её на прощание, засвидетельствовал почтение к отцу и нацелился в экипаж.
– Постой! – порывисто сказала Анна.
Эбенезер помедлил, не понимая её намерений. Сестра сняла с пальца серебряное кольцо с печаткой, хорошо знакомое поэту, так как оно было единственной памятной вещью от матери, которой близнецы никогда не видели; Эндрю купил его в ходе непродолжительного ухаживания, а через несколько лет подарил Анне. Через равные промежутки по печатке шли буквы «A N N E B», что означало Энн Бойер, его невесту, а в центре, пересечённая и объединённая перекладинкой, располагалась пара узорных «А», означавшая связь Энн и Эндрю. Законченная печатка выглядела так:
– Пожалуйста, возьми его, – молящим голосом произнесла Анна и задумчиво взглянула на кольцо. – Мне… хочется как-то изменить его значение… впрочем, неважно. Вот, позволь надеть. – Она поймала его левую руку и плавно вставила его мизинец в кольцо. – Обещай мне… – начала она, но не договорила.
Эбенезер рассмеялся и, чтобы покончить с неловкой ситуацией, пообещал привести Молден к процветанию, коль скоро её доля составляет крупную часть приданого.
Пора было ехать. Он ещё раз поцеловал сестру и сел в карету, выбрав место, откуда мог видеть Анну. В последнюю минуту напротив устроился субъект без парика – Питер Сэйер. Лакей захлопнул дверь и занял свою позицию – других пассажиров явно не предвиделось. Кучер хлестнул лошадей, Эбенезер помахал одинокой фигурке у двери почтовой станции – своей близняшке, и карета покатила прочь.
– Нелёгкое это дело, покидать любимую женщину, – завёл разговор Сэйер. – Наверное, ваша жена или возлюбленная?
– Ни то и ни другое, – вздохнул Эбенезер. – Это моя сестра-близнец, которую я увижу теперь Бог знает когда. – Он повернулся к спутнику. – Вы мой спаситель из лавки Бена Брэгга – мистер Сэйер, если не ошибаюсь?
На лице Сэйера написалась некоторая тревога.
– Ах, вы меня знаете?
– Только по имени, от Бена Брэгга. – поэт протянул руку. – Я Эбенезер Кук, следую в Мэриленд.
Его спутник настороженно ответил рукопожатием.
– Вы из Плимута, мистер Сэйер?
Тот всмотрелся в лицо попутчика и спросил:
– Вы правда не знаете полковника Питера Сэйера?..
– Да вроде нет, – неуверенно улыбнулся Эбенезер. – Я польщён вашим обществом, сэр.
– …Из графства Талбот в Мэриленде?
– Мэриленд! Мой Бог, какое странное совпадение!
– Не такое уж странное, – сказал Сэйер, – потому что первой отходит Флотилия Курильщиков. Все, кто сейчас следует в Плимут, наверняка направляются на плантации.