Торговец дурманом

Глава 10. Краткое описание палатината Мэриленд, его начал и борьбы за выживание, как оно было изложено Эбенезеру его хозяином

– Правду говорят, – начал Чарльз, – что «нет покоя голове в венце»[72], ибо Ненасытному всё мало. Мэриленд мой по праву, однако его история – повесть о борьбе моей семьи за его удержание и о кознях бесчисленных подлецов с целью отнять его у нас, среди которых главные – Чёрный Билл Клейборн и воплощённой антихрист по имени Джон Куд, досаждающий мне поныне.

Мой дед Джон Калверт, как вам, быть может, известно, был представлен ко двору Якова I как личный секретарь сэра Роберта Сесила, а после смерти этого великого человека – назначен клерком в Тайный совет и в придачу – инспектором в Ирландию. Его посвятили в рыцари в 1617-м, а когда сэра Томаса Лейка уволили с поста Государственного секретаря (из-за длинного языка его жены), деда поставили ему на замену, несмотря на тот факт, что герцог Бекингемский – фаворит Якова – хотел отдать эту должность своему другу Карлтону. У меня есть основания полагать, что Бекингем счёл сей шаг оскорблением и стал первым серьёзным врагом нашего дома.

Сколь неудачное время быть Государственным секретарём! Помните, что на дворе стоял 1619 год: Тридцатилетняя война только началась, Яков опустошил нашу казну, у нас не было ни единого сильного союзника! Приходилось выбирать между Испанией и Францией, а предпочтение одной означало вражду с другой. Бекингем склонился к Испании, и дед его поддержал. Казалось, что могло быть разумнее, позвольте спросить? Женитьба принца Чарльза на инфанте Марии навеки связала бы испанцев с нами; приданое Марии наполнило бы казну, а дед, сыгравший на руку королю и Бекингему, доказал бы преданность первому и заклеймил неприязнь второго! Союз, конечно, не имел популярности среди протестантов, и деду дали гнуснейшее поручение (полагаю, с подачи Бекингема) настойчиво отстаивать его перед враждебным Парламентом. Но то была частичная прозорливость, так как никто не мог предвидеть предательства короля Филиппа и его посла Гондомара, подбившего нас поссориться с Францией, поссориться с германскими принцами-протестантами, поссориться даже с зятем Якова Фредериком[73] и нашей же Палатой Общин лишь с тем, чтобы в последнюю минуту сорвать переговоры и оставить нас совершенно беспомощными!

– Он был негодяй, этот Гондомар, – учтиво согласился Эбенезер.

– Разумеется, всё это в совокупности с переходом в Римскую Церковь положило конец дедовой карьере. Несмотря на горячие просьбы короля об обратном, он покинул свой пост, а в награду за верность Яков даровал ему титул барона Балтиморского в Королевстве Ирландия.

С тех пор и до самой смерти он посвятил себя колонизации Америки. В 1622-м Яков пожаловал ему юго-восточный полуостров Ньюфаундленда, а дед, обманутый лживыми сообщениями об этом месте, вложил добрую часть состояния в поселение под названием Авалон и сам переехал туда. Однако климат оказался невыносимым. Более того, французы, с которыми, благодаря государственной мудрости Бекингема, мы находились в состоянии войны, постоянно захватывали наши суда и нападали на рыбаков; вдобавок, словно мало было бед, некоторые пуритане распространили в Тайном Совете слух, будто папские священники пробираются в Авалон с целью подорвать там влияние английской Церкви. Наконец, мой дед обратился к королю Карлу[74] с мольбой даровать ему землю южнее, в доминионе Виргиния. В ответном письме монарх повелел забыть о своих планах и вернуться в Англию, но прежде, чем депеша пришла, дед успел перебраться с семьёй и четырьмя десятками колонистов в Джеймстаун. Там его встретили губернатор Потт и его Совет (включая подлеца Уильяма Клейборна), все настроенные враждебно, как дикари. Они желали выставить деда прочь из страха, что Карл пожалует ему всю их Виргинию. Губернатор сотоварищи заставили его поклясться клятвой превосходства[75], отлично зная, что он не откажется, будучи добрым католиком. Такого не требовал даже король, но они настояли и были готовы нанять головорезов, если дед не подчинится.

– Скотство! – сказал Эбенезер.

– Свинство, – уточнил Чарльз. – Они так на него насели, что пришлось ему оставить семью в Джеймстауне и, после недолгого исследования побережья, вернуться в Англию и попросить у Карла Каролину. Хартию подготовили, но не успели вручить, как в Лондоне – вот те на! – объявляется господин Клейборн собственной персоной, который сходу начинает интриговать против этого документа. Желая избежать раздора, дед благородно отказался от Каролины и испросил взамен земли севернее Виргинии, что расположены с обеих сторон Чесапикского Залива. Карл тщетно уговаривал его спокойно обосноваться в Англии и впредь уж не искать концессий или колоний, но деду претила подобная праздность, потому он в итоге уговорил короля выделить ему область, которую он назовёт «Кресценцией», но король нарёк её Terra Mariae, или Мэри-Ленд, в честь королевы Генриетты Марии.

– Великодушный поступок.

– После этого подписали хартию – беспримерную по размаху и даруемым полномочиям со стороны английской Короны. Моему деду выделялись все земли от реки Потомак на юге до сороковой параллели на севере, и от побережья Атлантики на западе до меридиана истока Потомака на востоке. Чтобы возвысить эту территорию над всеми прочими областями, Мэриленд назвали Провинцией, палатинатом, а поставлены над нею были бароны Балтиморские, объявленные истинными и абсолютными Лордами и Собственниками. У нас было право распределять бенефиции церквей; мы обладали властью издавать законы и для их соблюдения создавать манориальные суды, а также судебные приказы; мы могли карать злоумышленников вплоть до отнятия жизни или членов; имели право жаловать звания и титулы…

– Ах, – сказал Эбенезер.

– … могли набирать армии, вести войны, взимать налоги, раздавать земельные патенты, торговать с заграницей, строить города и порты…

– Боже милостивый!

– Короче говоря, – заявил Чарльз, – ценою пары индейских стрел в год Мэриленд был в нашем свободном владении и пользовании. Мало того, хартия гласила, что будь оспорено в ней какое-то слово, пункт или предложение, истолкованию надлежит состояться к нашей наибольшей выгоде!

– Поистине, голова идёт кругом!

– Да, это был могучая хартия. Но не успела она встретиться с Большой Государственной Печатью, как дед скончался в возрасте всего лишь пятидесяти двух лет, и документ распространился на Сесила, моего дорогого отца, который, таким образом, в 1632 году, когда ему было всего двадцать шесть, стал Вторым лордом Балтимором и Первым Лордом-Собственником провинции Мэриленд. К вящим стенаниям и воплям Билла Клейборна, он немедленно начал подготовку судов и набор колонистов! К какому зубовному скрежету и выдиранию волос членами Старой Виргинской Компании, чью хартию давно аннулировали! Они кричали в Лаймхаусе, что «Ковчег» и «Голубь»[76] снаряжаются для перевозки в Испанию монашек, а в Кенсингтоне клялись, что отец экипирует их для переброски испанских солдат. Враги были настолько многочисленны и изобретательны, что батюшке пришлось остаться в Лондоне, дабы защитить свои права, а странствие доверить моим дядьям Леонарду и Джорджу, которые выступили из Грейвзенда в Мэриленд в октябре 1633-го. Но прежде, чем «Ковчег» поднимает якорь, один из шпионов Клейборна в надежде погубить нас бежит в Звёздную Палату[77] и докладывает, что, дескать, мы не прошли таможню, а наш экипаж не принёс клятву верности. Секретарь Коук посылает нарочных к адмиралу Пеннингтону в проливы у Сануиджа, и нас возвращают в Лондон.

– Попустительство!

– После месяца страстных речей отец очистился от ложных и злонамеренных обвинений, и мы выступили вновь. Чтобы впредь не давать поводов Клейборну, погрузили наших протестантов в Грейвзенде, взяли с них клятву невдалеке от Тилбери и устремились по Каналу к острову Уайт, дабы принять на борт наших католиков и пару священников-иезуитов.

– Весьма разумно, – произнёс Эбенезер уже с меньшей уверенностью.

– Затем, хвала Небесам, мы наконец отплыли в Мэриленд с инструкциями от отца не выставлять напоказ наше полчище, не вступать в религиозные споры с протестантами, не бросать якорь в зоне поражения виргинских орудий в Порт-Комфорте и держаться взамен Аккомака на Восточном побережье, а также на протяжении первого года не иметь никаких дел с капитаном Клейборном и его людьми.

С дикарями, народом Пискатауэев мы не ссорились, ибо они были достаточно рады заручиться нашей поддержкой против своих врагов – племён Сенека и Саскуэханнок; беспокойство причинял наш недруг Клейборн! Сей Клейборн был фактором – торговцем – «Клоберри и компании», а также государственным секретарём доминиона по назначению Карла I, которого без труда ввели в заблуждение. Главным интересом Клейборна являлся остров Кент, что на полпути вверх по Чесапику, где находился его торговый пост: Билл скорее бы отдал руку, чем остров Кент, хотя тот со всей очевидностью пребывал в нашем владении.

– Что же он сделал? – спросил Эбенезер.

– «Почему, – говорит он себе, – хартия Балтимора не передаёт мне землю hactenus inculta – „до сих пор не возделанную“? Тогда я должен получить остров Кент, поскольку мои торговцы опередили его!» С этим Клейборн обратился к Лордам-Комиссионерам по плантациям. Но имейте в виду: проклятое hactenus inculta подразумевалось, как простое описание земли; это обычный язык хартий, а не условие дарения. И правду сказать, торговцы Клейборна не возделывали остров: они меняли свои товары на зерно для прокорма и на меха для «Клоберри и компании». Лорды-Комиссионеры отвергли его притязания, но он не собирался отдавать остров Кент. Мэрилендцы высадились там в марте 1634-го – пятьдесят девять лет назад, считая с этого месяца – обосновались в Сент-Мэри и уведомили Клейборна, что остров принадлежит им; он не присягает Собственнику, но и не принимает у него титула Кента, а спрашивает у Виргинского Совета, как ему быть. Будьте покойны, он не сообщает им о решении Лордов-Комиссионеров, а новости из Тайного Совета идут до Америки очень долго, так что ему рекомендуют обороняться, как он и поступает, настраивая всех, до чьих ушей в состоянии дотянуться, против моего отца.

В Сент-Мэри дядя Леонард даёт Клейборну год льготы, после чего требует либо признать отцовские права, либо подвергнуться тюремному заключению и конфискации острова. Король Карл велит губернатору Виргинии Харвею защитить нас от индейцев и разрешить свободную торговлю между колониями, но в то же время, обманутый агентами Клейборна, повелевает считать остров Кент выведенным за рамки патента и приказывает отцу Клейборна не трогать! Ну, Харвей был вполне добропорядочный христианин, желавший жить сам и давать жить другим, а потому наш Клейборн давно вёл интригу с целью сместить беднягу и выдавить его из колонии. И вот, когда Харвей, повинуясь королевскому приказу, сообщает о своей готовности торговать с Мэрилендом, виргинцы в ярости восстают против него и заявляют, что скорее перебьют свой скот, чем продадут его нам.

После этого началась открытая война. Дядя Леонард захватывает пинас[78] Клейборна на реке Патаксент и арестовывает его капитана Томаса Смита за торговлю без лицензии от отца. Клейборн вооружает шлюп и уполномочивает капитана атаковать все мэрилендские суда, какие встретятся. Дядя Леонард высылает к нему на бой два пинаса, и после сражения на реке Покомок шлюп сдаётся. Две недели спустя ещё одно судно Клейборна под командованием всё того же Тома Смита отбивает его в покомокской гавани. К этому времени несчастный губернатор Харвей оказывается под таким огнём своего Совета, что бежит спасаться в Англию.

Между тем дядя Леонард полностью отрезает островитян Кента, а поскольку земля там совершенно inculta[79], они начинают голодать. Отец указывает на сей факт «Клоберри и компании» и так убеждает их далее не претендовать на Кент, направить в Мэриленд нового стряпчего с полномочиями сместить Клейборна. Дьявол сдаётся, наконец, но только просит эту новую фигуру, Джорджа Эвелина, не отдавать остров мэрилендцам, однако Эвелин отказывается пообещать это, и Клейборн убирается в Лондон, где привлекается к суду Клоберри и обвиняется в мятеже губернатором Харвеем. Помимо этого, Эвелин приступает к передаче всей собственности Клейборна в Виргинии «Клоберри и компании».

– Поделом, – сказал Эбенезер.

– Тот понимает, что временно мы одержали верх, и применяет новую тактику: покупает у своих приспешников Саскуэханноков остров Палмер, что находится в месте, где их река впадает в Чесапикский Залив, и открывает там новый торговый пост, прикидываясь, будто действует вне нашего патента. Затем обращается с петицией к Карлу, прося запретить отцу докучать ему впредь, и далее выпрашивает – с невинным видом! – всю землю на двенадцать лиг по обоим берегам реки Саскуэханны, простирающуюся вдоль залива до океана на юг и до озера Гранд в Канаде на север!

– Ничего себе! – в тревоге вскричал Эбенезер, хотя не имел ни малейшего представления об упомянутой географии.

– Да, – кивнул Чарльз. – Он был безумен! Это дало бы ему полоску Новой Англии в двадцать четыре лиги шириной и почти триста в длину плюс весь Чесапикский Залив и три четверти Мэриленда! Он рассчитывал обмануть короля вновь, как уже делал в прошлом, но Лорды-Комиссионеры выкинули его петицию. Затем Эвелин признал отцовское право на Кент, а дядя Леонард поставил его управителем острова. Он попытался убедить местных жителей обратиться к отцу за правом собственности на их землю, и мог бы склонить этих людей на свою сторону, не окопайся там тот самый негодный Том Смит с зятем Клейборна заодно. Делать было нечего, как только покорить их раз и навсегда. Дядя Леонард лично возглавил две экспедиции на острова, одержал верх, засадил в тюрьму клейборнову родню и конфисковал всю его собственность в Провинции.

– Уверен, что это отрезвило мерзавца!

– На время, – ответил Чарльз. – В 1638-м он обзавёлся островом на Багамах, и мы не видели его четыре или пять лет. Что касается его родственников, то их мы посадили, да, но поскольку Ассамблея ещё не собиралась – у нас не было ни присяжных, чтобы выдвинуть обвинение, ни суда, чтобы приговорить!

– Как же вы справились? – спросил Эбенезер. – Умоляю, не говорите, что отпустили их!

– Ну почему же, мы созвали Ассамблею для большого расследования, дабы вынести обвинение, а затем превратили её в суд, чтобы рассмотреть дело и признать узников виновными. Затем дядя Леонард приговаривает их к повешению, суд снова превращается в Ассамблею и преобразует свой приговор в акт (поскольку у нас не было закона для рассмотрения дела), а дядя Леонард смягчает приговор, чтобы исключить всякую несправедливость.

– Гениальный манёвр! – изрёк Эбенезер.

– То было начало наших невзгод, – сказал Чарльз. – Не успела Ассамблея собраться, как затребовала право издавать законы, хотя в хартии это право чёрным по белому закреплялось за Собственником и запрашивалось лишь одобрение граждан. Отец сколько-то сопротивлялся, но вскоре, желая избежать бунта, согласился – по крайней мере, тоже на время. С того дня начиная, Ассамблея была с нами не в ладах, предавала нас и не упускала случая урезать нашу власть, укрепляя собственную.

Он вздохнул.

– И словно мало было непотребства, примерно тогда же мы узнали, что миссионеры-иезуиты, которые десятками обращали Пискатауэев, всё это время забирали взамен большие участки земли во имя Церкви; и вот в один прекрасный день они заявляют нам, что намерены сохранять эту огромную территорию независимой от Собственников! Им было известно, что отец – католик, а потому они объявили, что каноническое право имеет полную силу в Провинции, и в соответствии с Папской буллой «In Coena Domini»[80] эти миссионеры со своими обманом приобретёнными землевладениями не подпадают под общее право!

– Ах, Господи! – простонал Эбенезер.

– О чём они пребывали в неведении, – продолжил Чарльз, – так это о том, что прежде, чем принять католичество, дед достаточно насмотрелся на иезуитов в Ирландии, куда Яков направил его расследовать волнения. Желая успеть, пока, с одной стороны, иезуиты не захватили всю Провинцию, а с другой, протестанты не воспользовались этим инцидентом как поводом к антипапистскому восстанию, отец обратился к Риму с просьбой отозвать иезуитов и прислать священников из белого духовенства; после нескольких лет дебатов Пропаганда[81] распорядилась так и поступить.

Затем подоспела беда с индейцами. Саскуэханноки к северу и Нантикоки на Восточном побережье постоянно нападали на другие племена, будучи не фермерами, а охотниками. Но после 1640-го они начали там и сям атаковать плантации в Провинции, и разошёлся слух, будто те подбивают наших друзей Пискатауэев присоединиться к ним в массовой резне. Некоторые говорили, что за всем этим стоят французы, другие утверждали, что это работа иезуитов, но я считаю, что тут не обошлось без коварной руки Билла Клейборна.

– Клейборна! – сказал Эбенезер. – Как же так? Ведь если я не ослышался, Клейборн укрылся на Багамах!

– Так и было. Но из-за неприятностей с иезуитами, и трений с индейцами, а также кое-каких распрей в колонии в связи с гражданской войной между Карлом и Парламентом, дядя Леонард вернулся в Лондон в 1643-м, чтобы обсудить дела Провинции с отцом, и не успел он отчалить, как Клейборн тайно двинулся по Заливу, созывая островитян Кента на бунт. Примерно тогда же некий Ричард Ингл – морской капитан, атеист и предатель – вторгается в Сент-Мэри на торговом судне под названием «Реформация», напивается пьян и объявляет во всеуслышание, что король – не король, а сам он снимет голову любому роялисту, который посмеет ему перечить!

– Измена! – воскликнул Эбенезер.

– Так сказал и наш Джайлз Брент, бывший губернатором к возвращению дяди Леонарда. Он упёк Ингла за решётку и конфисковал его судно. Но едва мы заковываем негодяя в кандалы, как его освобождают по приказу члена нашего же Совета, капитана Корнуэйлиса, сажают негодяя на корабль и отпускают свободным, словно рыба.

– Я поражён.

– Дело в том, что этот Корнуэйлис был воином, и в последнее время возглавлял экспедиции с целью заключения мира с Нантикоками и изгнания Саскуэханноков. Когда мы вынесли ему обвинительный приговор за то, что он выпустил Ингла, в его оправдание было сказано, что Корнуэйлис выбил из мерзавца обещание поставить нам бочку пороха и четыре центнера ядер для защиты Провинции. Конечно, в скором времени негодяй возвращается, бранясь и нападая на всех встречных, он предъявляет оружие как гарантию от будущего суда. Но не успеваем мы оглянуться, как он отплывает вновь, похваляясь таможенным сертификатом и портовой пошлиной, а также взяв пассажиром своего дружка Корнуэйлиса.

Скоро стало ясно, что Ингл и Клейборн – два наших злейших врага – объединились с целью прикончить нас, используя в качестве алиби Гражданскую войну в Англии. Клейборн высадился на острове Кент, предъявил фальшивую хартию и поклялся, что править островом ему поручил король. Одновременно круглоголовый[82] Ингл штурмует Сент-Мэри, имея боевой корабль и собственную фальшивую хартию; он берёт город, вынуждает дядю Леонарда бежать в Виргинию и так, при содействии Клейборна, предъявляет претензию на весь Мэриленд, который два года страдает от полной анархии. Он грабит там, ворует тут, захватывает собственность, крадёт даже затворы и петли с дверей; он умыкает саму Большую Государственную Печать Мэриленда, потому что в ней доброго серебра на сорок фунтов. Он не спотыкается даже на пороге дома своего спасителя Корнуэйлиса и грабит его наряду с остальными, а потом заточает последнего в лондонскую тюрьму как своего должника и к тому же предателя! В качестве финального фортеля он клянётся Палате Лордов, что сделал всё это ради спокойствия совести, ибо Корнуэйлис и прочие его жертвы суть паписты и злодеи!

– Мне этого не постичь, – повинился Эбенезер.

– В 1646-м дядя Леонард при содействии губернатора Беркли собрал отряд и вернул Сент-Мэри, а вскоре и весь Мэриленд – остров Кент покорился последним. Провинция вновь стала нашей, хотя мучения дяди вознаградились скверно, так как он умер через год.

– Ничего себе! – вскричал Эбенезер. – Какая борьба! Всем сердцем надеюсь, что типы наподобие Клейборна вас больше не беспокоили, и вы наслаждались вашей Провинцией в гармонии и мире!

– Ей-богу, таков был наш долг. Но не прошло и трёх лет, как котёл мятежа и распрей вновь закипел.

– Мне горестно это слышать.

– Виновником стал, главным образом, Клейборн, который на сей раз объединился с Оливером Кромвелем и протестантами, хотя ещё недавно был напыщенным роялистом. Несколькими годами ранее, когда англикане выгнали из Виргинии пуритан, дядя Леонард разрешил им основать на реке Северн город под названием Провиденс, поскольку в Мэриленде никого не преследовали за веру. Однако эти протестанты презирали нас, католиков, и не собирались присягать отцу. Когда Карла I обезглавили, а Карла II вынудили отправиться в изгнание, отец не протестовал и признал власть Парламента; он даже позаботился, чтобы католика Томаса Грина, бывшего губернатором после кончины дяди Леонарда, заменили протестантом и парламентским ставленником Уильямом Стоуном, чтобы не дать бунтарям из Провиденса повода к восстанию. За эту мудрость его отблагодарили тем, что Карл II, осевший на острове Джерси, объявил его Круглоголовым и даровал управление Мэрилендом сэру Уильяму Давенанту, поэту.