Константинополь. Хроники IV Крестового похода

105. Затем по совету греков и французов император Алексей вышел из Константинополя с весьма большим войском, чтобы подчинить Империю своей власти. С ним пошла большая часть баронов, а другая осталась охранять лагерь. С ним отправились маркиз Бонифаций Монферратский, граф Гюг де Сен-Поль, Анри, брат графа Балдуина Фландрского и Эно, Жак д’Авен, Гийом де Шамплитт, Гюг де Колиньи и многие другие люди, о которых книга теперь умалчивает.

106. В лагере остались граф Балдуин Фландрский и Эно, граф Людовик Блуаский и Шартрский и большая часть пилигримов.

103. По этому поводу мнения разделились и дошли до раздоров, как уже не раз случалось со стороны тех, кто хотел, чтобы войско распалось, потому что им казалось, что путешествие слишком затягивается. Люди той партии, которая ещё на Корфу устроила заговор, требовали от остальных исполнить клятвы и дать им суда, как было обещано, чтобы перейти в Святую землю. Другие, напротив, сложив руки, умоляли их остаться и говорили: «Сеньоры, во имя Бога не запятнаем и не потеряем чести, которую Бог нам даровал; подумайте, что, если мы пойдём в Сирию, то прибудем туда к началу зимы, так что не сможем вести войну, и таким образом возможность послужить Богу исчезнет и будет совершенно потеряна. Если же мы подождём до весны, то оставим этого императора мирным обладателем своих владений, а затем уйдём отсюда богатыми всякими благами и снабжёнными продовольствием и прочими припасами, перейдём в Сирию, а оттуда — в Египет и Вавилон; таким образом наш союз продлится до Святого Михаила, а от Святого Михаила до Пасхи венецианцы не смогут отделиться от нас из-за зимы и плохой погоды, что облегчит завоевание заморской земли».

104. Тем, кто хотел распустить войско, не было дела ни до лучшего, ни до худшего, ни до удобства, ни до неудобства, лишь бы достигнуть своей цели. Но те, кто заботился об общем благе и старался удержать войско вместе, с Божьей помощью добились того, что их доброе намерение одержало верх: венецианцы вновь согласились продлить срок своего флота от ближайшего Святого Михаила ещё на год после того, как император Алексей дал им столько, сколько потребовалось для их согласия. Пилигримы, со своей стороны, возобновили союз с ними на тот же срок, и согласие и мир были полностью восстановлены в войске. Около этого же времени с ними случилось великое несчастье: умер Матьё де Монморанси, один из лучших рыцарей королевства Франции и один из наиболее почитаемых и любимых; эта потеря была очень чувствительна и нанесла войску большой ущерб, хотя речь шла о смерти одного человека. Его похоронили в церкви Святого Иоанна Госпиталя Иерусалимского.

105. Затем император Алексей, по совету греков и французов, вышел из Константинополя с сильным войском, чтобы привести остальную Империю под своё повиновение; в этом походе его сопровождала значительная часть баронов, тогда как другая осталась охранять лагерь. В числе сопровождавших его были маркиз Монферратский, Гюг, граф де Сен-Поль, Анри, брат графа Фландрского, Жак д’Авен, Гийом де Шамплитт, Гюг де Колиньи и многие другие.

106. В лагере остались Балдуин, граф Фландрии и Эно, Людовик, граф Блуа и Шартра, и большая часть пилигримов. Знайте, что повсюду, куда император вёл это войско, все греки по обе стороны рукава Святого Георгия приходили к нему, подчинялись его приказаниям и воле и приносили ему верность и оммаж как своему сеньору, кроме одного лишь Иоанна, короля Валахии и Болгарии. Этот Иоанн был валахом, восставшим против своего отца и дяди и воевавшим с ними двадцать лет; он завоевал у них столько земли, что сделался богатым королём. И знайте, на той стороне рукава Святого Георгия к западу оставалось совсем немного до того, чтобы он отнял почти половину. Он не пришёл под власть и милость императора.

107. Пока император Алексей находился в этом походе, в Константинополе случилось ещё одно великое несчастье: началась ссора между греками и латинянами, жившими в Константинополе, которых там было множество, и не знаю какие люди со злым умыслом подожгли город. Пожар был столь велик и страшен, что никто не мог его потушить или ослабить. Когда бароны войска, расположившиеся по другую сторону гавани, увидели это, они были чрезвычайно опечалены и испытывали великое сострадание, видя, как рушатся и гибнут высокие церкви и богатые дворцы. Великие торговые улицы горели, и они ничего не могли сделать. Так огонь охватил город от гавани поперёк, через самую густонаселённую его часть, до моря с другой стороны, прямо напротив церкви Святой Софии, и продолжался восемь дней, не будучи потушенным человеческими усилиями; фронт пожара, по мере его распространения, имел в ширину около одного лье.

108. Никто не смог бы рассказать вам об ущербе, имуществе и богатствах, которые там погибли66, равно как о мужчинах, женщинах и детях, многие из которых сгорели. Все латиняне, жившие внутри Константинополя, откуда бы они ни происходили, больше не осмеливались там оставаться; они взяли своих жён и детей и всё, что могли вытащить из огня или спасти, сели в лодки и суда и переправились через гавань к пилигримам; их было немало — около пятнадцати тысяч, и малых, и великих. Впоследствии пилигримам очень пригодилось то, что они перешли к ним. Так французы и греки стали чуждаться друг друга и уже не были столь близки, как прежде. При этом ни те, ни другие не знали, на кого жаловаться, хотя случившееся тяготило обе стороны.

107. Пока Алексей находился со своей армией в походе, в Константинополе произошли выдающееся несчастье и великое бедствие из-за ссоры, вспыхнувшей между греками и латинянами, во множестве жившими в городе; во время неё какие-то люди, не знаю кто именно, злонамеренно подожгли город, и пожар стал столь велик и страшен, что его невозможно было ни потушить, ни унять. Увидев это, бароны войска, стоявшие лагерем за гаванью, были чрезвычайно огорчены и с великим состраданием смотрели, как эти высокие церкви и прекрасные дворцы рушились и превращались в пепел, а большие торговые улицы вместе с неисчислимыми богатствами охватывали огонь и пламя, причём они не могли ничем помочь. Пожар начался в квартале близ гавани и, продвигаясь через самую густую часть города, уничтожил всё до другой стороны, обращённой к Пропонтиде, вдоль церкви Святой Софии, и продолжался восемь дней, не будучи потушенным; ширина его фронта доходила примерно до одного лье.

108. Что касается ущерба, причинённого пожаром, и богатств, уничтоженных этим пламенем, то их невозможно оценить, так же как невозможно назвать число мужчин, женщин и детей, окончивших жизнь в огне; вследствие этого все латиняне, жившие в Константинополе, из какой бы страны они ни происходили, больше не осмеливались там оставаться и вынуждены были уйти со своими жёнами, детьми и всем, что смогли спасти из огня, на лодках и иных судах, как могли, к пилигримам; их оказалось около пятнадцати тысяч, больших и малых. Для пилигримов оказалось весьма кстати, что они таким образом перешли к ним. С этого времени между французами и греками уже не было прежнего доброго согласия; однако ни те, ни другие не знали, на кого жаловаться и кому приписать причину, и им оставалось только сожалеть об этом происшествии.

109. В это время случилось событие, которое сильно огорчило баронов и людей войска: умер аббат Лоса, святой и добрый человек, желавший блага войску и бывший монахом ордена Сито. Так император Алексей ещё долго оставался в походе, в который вышел, до праздника Святого Мартина. Тогда он возвратился в Константинополь. Их возвращению чрезвычайно обрадовались: греки и дамы Константинополя выехали далеко навстречу своим друзьям, а пилигримы также выехали навстречу своим, чему была великая радость. Так император возвратился в Константинополь, во Влахернский дворец. Маркиз Монферратский и другие бароны возвратились к пилигримам.

110. Император, весьма хорошо устроивший свои дела и считавший, что теперь от них не зависит, возгордился перед баронами и перед теми, кто сделал ему столько добра. Он уже не ездил навещать их в лагере, как делал прежде. Они посылали к нему и просили выплатить им деньги, как он обещал. Он всё откладывал срок за сроком. Время от времени он делал им маленькие и жалкие выплаты. Наконец выплаты вовсе прекратились. Маркиз Бонифаций Монферратский, который более других служил ему и находился с ним в лучших отношениях, часто ездил к нему, упрекал его за несправедливость по отношению к ним и напоминал о великой службе, которую они ему оказали, подобной которой никогда никому не оказывали. Но император всё отсрочивал и не исполнял ничего из обещанного. Наконец они ясно увидели и поняли, что он ищет лишь зла. Бароны войска и дож Венеции созвали совет и сказали, что понимают: он не исполнит ни одного соглашения и никогда не говорит им правды; поэтому следует послать к нему добрых послов, потребовать исполнения соглашения и напомнить о службе, которую они ему оказали; если он пожелает исполнить обязательства, принять это, а если нет — от их имени объявить ему вызов.

111. Для этого посольства были избраны Конон де Бетюн, Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, и Милон Брабантский из Провена. Дож Венеции послал трёх знатных людей из своего совета. Послы сели на коней, препоясались мечами и вместе поехали к Влахернскому дворцу. И знайте, что они шли на большой риск и великую опасность из-за обычной измены греков. Они спешились у ворот, вошли во дворец и нашли императора Алексея и императора Исаака, его отца, сидящими рядом на двух тронах. Возле них сидела императрица, жена отца и мачеха сына, сестра короля Венгрии, прекрасная и добрая дама. Там было великое множество знатных людей, и это действительно походило на двор богатого государя.

112. По совету остальных послов речь произнёс Конон де Бетюн, весьма мудрый и красноречивый человек. «Сир, мы пришли к тебе от баронов войска и от дожа Венеции; знай, они напоминают тебе о том, что сделали для тебя, как всем известно и как очевидно. Ты и твой отец поклялись соблюдать соглашение, которое ты с ними заключил, и у них есть твои грамоты. Ты не соблюдал его так хорошо, как должен был. Они много раз требовали от тебя исполнения, а теперь мы от их имени, перед всеми твоими баронами, требуем, чтобы ты исполнил соглашение между тобой и ими. Если ты это сделаешь, они будут весьма довольны. Если же не сделаешь, знай, что отныне они не считают тебя ни сеньором, ни другом, а будут добиваться принадлежащего им всеми способами, какими смогут. И они велят тебе знать, что не причинили бы зла ни тебе, ни кому-либо другому, не объявив прежде вызова, ибо никогда не поступают изменнически и в их земле так делать не принято. Ты хорошо слышал то, что мы тебе сказали; теперь советуйся и поступай, как тебе будет угодно». Греки сочли этот вызов великой дерзостью и тяжким оскорблением и говорили, что никогда ещё никто не был настолько смел, чтобы осмелиться вызвать императора Константинополя в его собственной палате. Император Алексей и все прочие, которые прежде много раз оказывали послам прекрасный приём, теперь смотрели на них весьма недобро.

113. Во дворце поднялся большой шум; послы повернули назад, дошли до ворот и сели на коней. Когда они оказались за воротами, не было среди них человека, который не был бы чрезвычайно рад, и это неудивительно, потому что они избежали великой опасности: совсем немного не хватило, чтобы всех их убили или захватили. Так они возвратились в лагерь и рассказали баронам, как исполнили поручение. Тогда началась война, и каждый причинял противнику столько вреда, сколько мог, на суше и на море. Во многих местах французы и греки сходились в бою. И, благодарение Богу, ни разу они не сходились так, чтобы греки не потеряли больше, чем французы. Война продолжалась довольно долго, до самой середины зимы. Тогда греки придумали весьма хитрый замысел: взяли семнадцать больших кораблей, наполнили их крупным сухим лесом, хворостом, паклей, смолой и бочками и стали ждать, пока сильный ветер не подует в сторону наших. Однажды ночью, в полночь, они подожгли корабли, пустили паруса по ветру и раздули огонь так высоко, что казалось, будто горит вся земля. Так горящие суда понеслись прямо к кораблям пилигримов; в лагере поднялся крик, и со всех сторон люди бросились к оружию.

114. Венецианцы побежали к своим кораблям, как и все остальные, у кого там были суда, и начали весьма решительно спасать их. И ЖОФФРУА, МАРШАЛ ШАМПАНИ, КОТОРЫЙ ДИКТОВАЛ ЭТО СОЧИНЕНИЕ, ДОСТОВЕРНО СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ, ЧТО НИКОГДА НИКАКИЕ ЛЮДИ НА МОРЕ НЕ ДЕЙСТВОВАЛИ ЛУЧШЕ, ЧЕМ В ТОТ РАЗ ВЕНЕЦИАНЦЫ: они прыгали в галеры, лодки и шлюпки кораблей, цепляли горящие суда крючьями и силой буксировали их перед самыми врагами из гавани, выводили в течение пролива и отпускали горящими вниз по течению. На берег пришло такое множество греков, что им не было конца и меры. Шум стоял такой, что казалось, будто рушатся земля и море. Они садились в лодки и малые суда и стреляли по нашим, которые боролись с огнём; некоторые из наших были ранены.

115. Как только конница войска услышала тревогу, все вооружились и вышли на поле, каждый отряд на своё место, как было установлено. Они опасались, что греки нападут со стороны полей. Так они терпели этот труд и страх до белого дня. Но с Божьей помощью наши не потеряли ничего, кроме одного пизанского корабля, полного товаров: он сгорел от огня. В ту ночь они находились в огромной опасности, что весь их флот сгорит, ибо тогда они потеряли бы всё и не смогли бы уйти ни по суше, ни по морю.

116. Тогда греки, окончательно рассорившиеся с франками, так что мира между ними уже не было, тайно посоветовались, как предать своего императора. Среди них был один грек, который пользовался у него большим расположением, чем все остальные, и больше всех способствовал ссоре с французами. Этого грека звали Мурзуфл67. По совету и с согласия других однажды вечером, около полуночи, когда император Алексей спал в своей комнате, те, кто должен был его охранять, сам Мурзуфл и находившиеся с ним, схватили его прямо в постели и бросили в темницу. Затем Мурзуфл надел пурпурные сапоги и с помощью и по совету других греков сделался императором. После этого его короновали в Святой Софии. Теперь послушайте, была ли когда-либо совершена каким-либо народом столь ужасная измена.

109. Около того же времени произошло другое несчастье, причинившее большое огорчение баронам и людям войска: умер аббат Лоса из ордена Сито, святой человек доброй жизни, всегда трудившийся ради общего блага войска. Император Алексей ещё долго оставался в походе и лишь ко дню Святого Мартина вернулся в Константинополь, где его приняли с великими проявлениями радости. Знатные греки, мужчины и дамы города, с большим кортежем выехали навстречу своим родственникам и друзьям, как и пилигримы — навстречу своим. Так император Алексей вошёл в город и расположился во Влахернском дворце, а маркиз Монферратский и другие бароны удалились в лагерь.

110. Между тем молодой император, полагая, что дела его теперь полностью устроены и он более ни от кого не зависит, внезапно возгордился и стал забываться по отношению к баронам, которым был столь многим обязан и которые так полезно ему послужили; он стал навещать их реже, чем прежде. Они, со своей стороны, постоянно посылали к нему, требуя исполнения соглашения, но не могли добиться никакого удовлетворения: он откладывал дело со срока на срок и время от времени делал небольшие и жалкие выплаты, пока всё не сошло на нет. Маркиз Монферратский, оказавший ему великие услуги и находившийся у него в милости, часто приезжал к нему и укорял за несправедливое обращение с ними после того, как они оказали ему такую значительную помощь в самой крайней нужде, какой никогда не оказывали ни одному государю; вместо признательности он уклонялся и не исполнял ничего из того, к чему обязался по заключённым соглашениям. Наконец они заметили и ясно поняли его недобрую волю и то, что он ищет лишь случая причинить им зло. Это заставило баронов и дожа Венеции собраться и обсудить, что делать при таких обстоятельствах; они решили, поскольку им было слишком очевидно, что этот государь не намерен исполнять соглашения и никогда не говорит им правды, постоянно прибегая к притворству, послать к нему в последний раз, потребовать исполнения обещаний и напомнить об оказанной ему службе; если он намерен исполнить обязательства, они примут его слово, если же нет — объявят ему от своего имени вызов и войну.

111. Для этого посольства были избраны Конон де Бетюн, Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, и Милон Брабантский из Провена, а от дожа Венеции — трое главных членов его совета; сев на коней, с мечами у пояса, они вместе отправились к Влахернскому дворцу, однако не без опасности для жизни из-за измены, обычной для греков. Спешившись у ворот, они вошли во дворец и нашли императора Алексея и императора Исаака, его отца, сидящими рядом на императорских тронах; близ них находилась императрица, мачеха Алексея, сестра короля Венгрии, весьма прекрасная и добрая дама, а также столько знатных сеньоров, что эта свита вполне походила на двор могущественного и богатого государя.

112. Конон де Бетюн, человек мудрый и красноречивый, с согласия остальных произнёс речь перед молодым императором: «Сир, мы посланы к вам французскими баронами и дожем Венеции, чтобы напомнить о великих услугах, которые они вам оказали, как всем известно и чего вы не можете отрицать; вы и ваш отец поклялись соблюдать договоры, заключённые с ними, что подтверждают находящиеся у них ваши грамоты, скреплённые большой печатью; однако вы не исполнили их, хотя обязаны это сделать. Они уже много раз требовали этого, и мы снова от их имени, в присутствии ваших баронов, требуем, чтобы вы исполнили статьи, установленные между вами и ими; если сделаете это — прекрасно, у них будет причина быть довольными; если же нет, знайте, что отныне они не считают вас ни сеньором, ни другом, но объявляют, что будут добиваться своего всеми способами, какие сочтут нужными, и желают дать вам знать, что не напали бы ни на вас, ни на кого другого без предварительного вызова, ибо в их стране не принято поступать иначе или прибегать к измене. Такова цель нашего посольства; вы примете такое решение, какое вам угодно». Греки были чрезвычайно поражены этим вызовом и сочли его великим оскорблением, говоря, что никогда никто не был настолько дерзок, чтобы вызвать императора Константинополя в его собственной палате и лично. Император Алексей также показал послам своё крайнее недовольство и смотрел на них недобро, как и все остальные, прежде бывшие их друзьями.

113. После этого во дворце поднялся великий шум; послы тем временем вышли и быстро сели на коней. Когда они оказались за воротами, не было среди них человека, который не счёл бы себя чрезвычайно счастливым, и не без причины, избавившись от столь великой опасности: совсем немного не хватило, чтобы их всех схватили или убили. Так они возвратились в лагерь и рассказали баронам обо всём, что произошло. С этого дня началась война между греками и французами, и каждый причинял противнику столько зла, сколько мог, как на море, так и на суше. Во многих местах происходили стычки и сражения между ними, но, благодарение Богу, грекам всегда доставалось хуже. Эта война продолжалась долго, до самого сердца зимы, когда греки придумали такую хитрость: они взяли семнадцать больших кораблей и наполнили их связками хвороста и другим сухим деревом, крупным и мелким, а также большим количеством смолы и пакли в бочках; дождавшись подходящего ветра, дувшего на флот пилигримов, в самую полночь они подожгли суда и пустили их по ветру с поднятыми парусами, так что казалось, будто горит вся земля; и таким образом они понеслись прямо на корабли пилигримов. В лагере поднялась тревога, и все со всех сторон бросились к оружию.

114. Венецианцы быстро побежали к своим кораблям, как и все остальные владельцы судов, и стали спасать их с такой быстротой и мастерством, что, как могут засвидетельствовать бывшие там, никто никогда не действовал на море лучше в подобных бедствиях, чем тогда венецианцы; они тотчас прыгали в фусты, галиоты и шлюпки, цепляли длинными крючьями горящие суда, на вёслах с силой вытаскивали их из гавани и пускали вниз по течению пролива, оставляя их горящими на волю сильного ветра и волн. На берегу собралось такое множество греков, пришедших посмотреть на исход этой хитрости, что невозможно было сосчитать; они издавали столь громкие крики и вопли, что казалось, будто земля и море должны провалиться; многие садились в лодки и челны и стреляли в наших, занятых борьбой с огнём, отчего многие были ранены.

115. Как только конница войска услышала шум и тревогу, она немедленно вооружилась и вышла в поле, каждый в своём обычном боевом порядке, опасаясь, что греки нападут со стороны равнины; так они оставались готовыми к бою до рассвета, перенося много труда и беспокойства. Но, благодарение Богу, наши потеряли лишь один корабль пизанского купца, полный товаров, который полностью сгорел; остальной флот всю эту ночь находился в большой опасности подвергнуться тому же, что погубило бы всё войско и привело его в крайнее положение, лишив возможности идти дальше или назад как по суше, так и по морю.

116. Между тем греки, видя, что император окончательно порвал с французами без всякой надежды на примирение, решили сыграть с ним злую шутку и устроили против него страшную измену. При дворе императора находился греческий сеньор по имени Мурзуфл, главный его любимец, больше всех остальных побуждавший его к разрыву с французами. По совету и с согласия некоторых других он выбрал время, когда однажды около полуночи император спал в своей комнате, и по заговору со стражей и со своими сторонниками тайно вошёл внутрь, схватил его, вытащил и бросил в темницу. Сделав это, Мурзуфл надел пурпурные башмаки, один из главных знаков императорского достоинства, и с помощью и по совету своих сторонников велел провозгласить себя императором, после чего был коронован в этом качестве в Святой Софии. Но послушайте продолжение измены и вероломства и скажите, бывало ли когда-либо нечто более странное и ужасное.

117. Когда император Исаак услышал, что его сын схвачен и Мурзуфл коронован императором, он так испугался, что заболел и вскоре умер. Император Мурзуфл два или три раза пытался отравить сына Исаака, которого держал в темнице, но Богу не было угодно, чтобы тот умер. Тогда он пошёл и тайно велел его задушить. После того как он был задушен, Мурзуфл приказал повсюду объявить, что тот умер естественной смертью, и велел похоронить его с императорскими почестями и предать земле, изображая великое горе. Но убийство невозможно скрыть. Вскоре и греки, и французы ясно узнали, что убийство было совершено именно так, как вы слышали. Тогда бароны войска и дож Венеции созвали совет; на нём присутствовали епископы, всё духовенство и те, кто имел поручение от папы. Они объяснили баронам и пилигримам, что человек, совершивший такое убийство, не имеет права владеть землёй и что все, кто ему способствует, являются соучастниками убийства; кроме того, они отделились от повиновения Риму. «Поэтому мы говорим вам, — сказало духовенство, — что эта война права и справедлива. Если вы имеете правое намерение завоевать землю и привести её к повиновению Риму, все те, кто умрёт исповедавшись, получат отпущение, которое папа вам даровал». Знайте, эти слова стали великим утешением для баронов и пилигримов. Война между французами и греками была велика: она не стихла, напротив, всё росла и усиливалась, и редко проходил день, чтобы они не сходились либо на суше, либо на море.

118. Тогда Анри, брат графа Балдуина Фландрского, совершил поход и взял с собой значительную часть лучших людей войска. С ним пошли Жак д’Авен, Балдуин де Бовуар, Эд Шамплитт, Гийом, его брат, и люди из их страны; они ехали всю ночь. На следующий день, когда уже было позднее утро, они подошли к хорошему городу, называвшемуся Филея, и взяли его; там они получили большую добычу — скот, пленников, одежду и продовольствие, которое на лодках отправили вниз по проливу в лагерь, ибо город стоял на Чёрном море68. Они оставались в этом городе два дня, имея великое изобилие продовольствия, которого там было множество.

119. На третий день они вышли оттуда со всей добычей и со всеми приобретениями и поехали назад к лагерю. Император Мурзуфл услышал известие, что они вышли из лагеря. Ночью он покинул Константинополь с большой частью своих людей и устроил засаду на дороге, по которой они должны были возвращаться; он видел, как они проходят со всей добычей и приобретениями, отряд за отрядом, пока не подошёл арьергард. Арьергардом командовал Анри, брат графа Балдуина Фландрского, со своими людьми. Император Мурзуфл напал на них у входа в лес. Они повернулись ему навстречу, и произошла жестокая схватка. С Божьей помощью император Мурзуфл был разбит; его боевая колесница едва не была взята, он потерял императорский гонфалон и икону, которую велел носить перед собой и на которую очень полагались он и другие греки. На этой иконе была изображена Богоматерь. Он потерял около двадцати рыцарей из лучших своих людей. Так император Мурзуфл был разбит, как вы слышали, и война между ним и французами стала великой. Значительная часть зимы уже прошла, приблизилась Сретение и подошёл Великий пост.