Тени Дюн

Глава 11 «Холодное дыхание истины»

Туманность Андромеды, звездная система Аль-Сафир, колония Великой Империи 14-Б, планета Шахри. 2893 г.

Депеша о допросе Алеры пришла на третий день. Внезапно — хотя она ждала её все эти бесконечные часы, отсчитывая минуты между вылетами. События, которых боишься, всегда приходят в момент, когда ты чуть ослабил хватку, когда на секунду позволил себе подумать: «Может, пронесёт?».

Снявшись с патруля, Алера сдала баркасы, отметилась у дежурного — и тут голографические проекторы Командного центра вспыхнули, высветив во всю стену её лицо. Крупным планом, чтобы не оставалось сомнений: растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами, мелкий шрам на скуле. Изображение с её последнего допроса.

Голос из динамиков, лишённый интонаций, холодно сообщил:

— Объект Алера, код 7-Д, явиться в Квантариум на заседание Священного Конклава немедленно. Отказ расценивается как сопротивление.

И так — без остановки.

Все, кто находились в помещениях центра, начали оглядываться, пытаясь отыскать Алеру среди толпы. Патрульные, офицеры, техники, члены её команды. Алера почувствовала, как под ложечкой ёкнуло. Она знала: если не явится, это только усугубит подозрения. В глазах остальных читалось то же — необходимость, от которой не уйти.

Расправив плечи, она направилась к выходу. На миг задержалась подле Шехмера. Тот с тревогой шагнул ей навстречу, желая что-то сказать, но не нашёл слов. Алера положила руку на его плечо — крепко, по-мужски, будто передавая ему часть своей силы. Она знала, что Шехмер, да и вся команда боятся за неё. И от этого становилось и тяжелее, и легче одновременно: хорошо, когда кто-то за тебя боится.

— Сдай за меня отчёт, Шехмер, — сказала она просто. — Ты старший в моё отсутствие.

Он кивнул, не поднимая глаз.

Алера не спешила, не побежала тайными тропами и даже не использовала Тьму для телепортации. Она решила пройти этот путь, как он есть, преодолев пешком пару мирий от Командного центра до Священной Цитадели. Время сейчас было ей нужно больше, чем скорость. Спустившись в подземелья казарм, девушка выбрала самую длинную дорогу, через центральные галереи. Надо было собраться с мыслями. Если на допросе дрогнет голос или взгляд - ей конец. Она шла, считая каждый шаг. Десять — вдох. Десять — выдох. Страх, горе, сомнения — всё отодвинула на задний план. Не думать о Тангаме. Не вспоминать его голос. Она представила стену из чёрного стекла: всё, что о нём — за этой стеной. Никто не должен увидеть.

Она так сосредоточенно настраивала себя, что не заметила, как в тени колонн за поворотом что-то дрогнуло. Алера почувствовала движение за спиной — или это просто сквозняк из вентиляции? Не успела она обернуться, как чьи-то сильные руки стальной хваткой обхватили её: одна локтем пережала шею, а вторая ладонью накрыла рот, заглушая крик. Она рванулась, но хватка была железной. Прямо над ухом знакомый баритон прошептал:

— Не бойся, птичка. Нам надо поговорить.

И они провалились во Тьму.

На мгновение мир исчез. Густая, липкая мгла обволокла тело; она сжимала, давила со всех сторон, а затем резко вышвырнула вон. В ушах зазвенело, как после удара по голове, а перед глазами заплясали огненные круги. Оттого, что Рувим использовал своё умение прыгать во Тьму напрямую с помощью Печати, переход с ним был жёстким. Не таким, как с плащом-химерой, который мягко окутывал и плавно переносил сквозь пространство. Алера едва удержалась на ногах после перехода. Головокружение накатило волной, череп резонировал от низкого гула, в горле першило.

— Демоны Шахри, как ты это делаешь? — сквозь кашель выдавила она, пытаясь сфокусировать взгляд.

Вокруг царил полумрак крипты. Они снова стояли у реликта Первородной Тьмы, как в день суда Идрис. Злая ирония судьбы: возможно, скоро Алера окажется на её месте. Как Идрис, будет стоять на арене, окружённая стражниками, в ожидании приговора. Стоять и молчать. Или, может быть, всё-таки попытается оправдаться, словно виновная. Хотя вина её только в том, что она пыталась понять, как это — жить и любить... А затем её превратят в немую каменную статую. Так же, как Идрис. И даже поставят рядом с ней — вот будет потеха для Малиоки! Алера представила, как её пальцы каменеют, как губы запечатываются навеки.

— Чего тебе, Рувим? — спросила она почти с досадой. Приди он на несколько дней раньше, она бы парила от счастья, что видит его. А сейчас гневно скинула его руки, оттолкнула от себя. — К чему это похищение?

Стена из стекла, которую она так старательно возводила в сознании, дала трещину. Воспоминания о Тангаме — его лицо, его голос — прорвались наружу. Она с трудом затолкала их обратно. Рувима не испугала её реакция. Он опустил руки, но взгляд держал крепче любой хватки.

— Никто не должен был узнать о нашем разговоре, — мягко ответил он.

— Боишься, что я тебя скомпрометирую?

— Я боялся, что ты сломаешься, — сказал он. — Но ты держишься. И это главное.

Алера стиснула зубы. Стена снова поползла по швам.

— Говори, что нужно, — прошипела она, повернувшись к нему спиной. — И поскорее. Меня вызвали на допрос.

— Знаю, — ответил Рувим. — Поэтому я здесь.

— Хочешь допросить меня раньше Малиоки? — съязвила она, не оглядываясь.

Рувим подошёл ближе и легко, бережно коснулся её плеча сзади.

— Когда ты ела в последний раз? — спросил он.

— Тебе-то что?

— Вскоре понадобятся силы.

— Я справлюсь.

Не дождавшись от неё взгляда, Рувим обошёл её и встал прямо перед ней. Алера подняла на него глаза.

— Будет не просто допрос, — произнёс он серьёзно. — Тебе будут сканировать память. Они редко прибегают к считыванию мозга, но сегодня сделают исключение.

Горло сжалось, и Алера с трудом выдавила:

— Это страшно?

— Это эффективно. Если Тангам говорил тебе хоть что-то незаконное, они это найдут.

Алера похолодела. Её пальцы на миг онемели, будто уже начали каменеть.

— Можно как-то обойти сканер?

— Я могу стереть из твоей памяти разговор с Тангамом, прямо сейчас. Не спрашивай как. Ты забудешь его слова навсегда. Зато они не найдут.

Алера помолчала пару секунд.

— Нет, — отрезала она. – Я не хочу его забывать. Ни мгновения о нём. Ни секунды.

Глаза Рувима потемнели, он смотрел на неё пристально — не угрожающе, но настойчиво, словно пытался прочесть её мысли раньше сканера. Наконец отступил.

— Есть другой способ, — выдохнул он неохотно. – Но это больно. И подозрения, хоть и косвенные, останутся.

Алера стиснула зубы:

— Говори, что делать.

Рувим подошёл к реликту Первородной Тьмы.

— Положи руку между колец, — сказал он.

Алера приблизилась к мерно гудящим кольцам, осторожно протянула руку... Резкий электрический гул зазвенел в ушах, ладонь пронзила острая боль. Алера выдернула пальцы, часто дыша.

— Там защитное поле! – возмутилась она.

— Да, — кивнул Рувим, не удивляясь. – Поле реликта исказит сигнатуры памяти. Внесёт хаос в нейронные связи. И сканер не сможет прочитать тебя. Но ты должна подержать там руку, долго.

— Насколько долго?

— Дольше, чем сможешь.

Алера сделала глубокий вдох-выдох, уцепилась одной рукой за плечо Рувима, закрыла глаза и повторила экзекуцию – на этот раз с внутренней готовностью. Кольца задрожали, гул поднялся до пронзительного визга. Пальцы сковал холод, затем — жжение, будто кожа плавилась. Тысячи иголок впились в нервы, до самой ключицы. Дыхание застряло в горле. Гул в черепе достиг накала, как если бы голова стала колоколом. Стена вокруг её сознания рухнула, но вместо неё образовалось что-то более плотное, словно густой туман. Будто занавес для всех остальных мыслей. Образ Тангама скрылся за ним, смазался, превратившись в размытое пятно. Последнее, что она почувствовала, — как пальцы Рувима сжали её запястье. Потом — состояние невесомости и тьма.

Очнулась она на полу, её голова и плечи покоились на руках Рувима. Он бережно убрал волосы с её лица, погладил по щеке:

— Как ты, птичка?

В глазах всё плыло, но мысли были ясными.

— Сколько я продержалась? – спросила Алера.

— Минуту.

— Этого хватит?

— Да.

Он помог ей подняться, поправить форму, обрести равновесие.

— Долго я была без сознания?

— Несколько секунд.

Алера посмотрела на руку – видимых повреждений не было, только пальцы дрожали. Она сжала кулак – они ничего не заметят.

— А как другие пройдут сканеры? — вдруг задумчиво произнесла она. В голове крутились мысли о Лире.

Рувим на мгновение замер, а потом спросил, пристально глядя на неё:

— За кого ты волнуешься?

Алера не ответила. Опустила взгляд в пол, поджав губы.

Он мягко взял её за подбородок, заставляя посмотреть на себя:

— Алера, если ты говорила с кем-то ещё — я должен знать. Он может тебя выдать.

Её взгляд медленно поднялся, и в нём не было ни страха, ни трепета, ни огня привычного бунта. Вместо этого теплилась тихая непреклонность. Рувим почувствовал холод. Она выросла. Больше не получится повелевать, не выйдет заставить её идти, говорить, думать, как ему нужно. Не получится контролировать. И от этого осознания внутри всё сжалось: как уберечь её теперь, когда она сама выбирает путь? Её глаза — пронзительные, печальные — смотрели в самую глубину его души. Она мягко отстранила его руку, поднесла к губам и поцеловала — долго, будто запоминая тепло.

Рувим закрыл глаза. Он всё понял.

— Тебе пора идти, — выдавил он хрипло, не задавая больше вопросов. – Они не любят ждать. Ты и так опоздала.

Алера уже рванулась идти, но он удержал её:

— Извинись, когда войдешь в зал, — добавил он. — По регламенту, слышишь?

Алера улыбнулась – смиренно, почти скорбно, словно говоря: «я понимаю правила игры». Она на миг остановила взгляд на Рувиме, будто пытаясь запомнить его таким — не властным, не грозным, а просто человеком, который пытается её спасти. «Кое-кто заботливо прикрывает меня», — подумала она. Затем завернулась в плащ и стремительно прыгнула во Тьму.

***

Когда Кантемир — тогда ещё выпускник Академии наук — объявил, что возьмётся за сканирование памяти в качестве финального задания, вокруг воцарилось молчание, будто он произнёс что-то на Чёрном наречии. Магистры покачивали головами, однокурсники обменивались многозначительными взглядами. Они почти на 100 процентов были уверены в неосуществимости его идеи. Но Кантемир стоял на своём. «Это ключ к новому этапу эволюции технологий! — горячо возражал он. — Сканирование памяти может стать абсолютным детектором лжи! Это шанс создать действительно справедливую систему правосудия. А образование? Мы сможем сохранить воспоминания магистров — не в рукописях и накопительных кристаллах, а в их первозданном виде. Мы создадим цифровую библиотеку сознания!»

— Звучит как безумие, — проскрипел в ответ Магистр Технологий, глядя на Кантемира с явным сомнением.

Старость магистра была почти мифической — никто точно не знал, сколько ему лет. Он едва передвигался; Тьма, некогда дарующая силу, больше не питала его, словно внутри не осталось ничего, что стоило бы поддерживать. Тело, иссушенное годами, напоминало треснувший кувшин, из которого утекает всё, что в него наливают.

— Но именно безумие порой — единственный признак истинности научной гипотезы, — добавил он. И этим утвердил решение.

Кантемир взялся за дело. Сон и еда отошли на задний план — он жил теперь только нейробиологией и поиском подходящего прототипа. В центре внимания оказалась сомнигулла с планеты Танатор: прозрачно-голубое существо, обитающее в речных водах. Для себя он называл её жабой — не столько из-за вида, сколько из-за коротких булькающих трелей, напоминавших ему жаб Шахри в редкие сезоны дождей. На этом сходство заканчивалось. Голова сомнигуллы венчалась тонкими, как нити, щупальцами. На их кончиках располагались микроскопические нейрогрибковые буравчики — идеальный механизм для проникновения в миелиновую оболочку. Прикрепившись к жертве в зоне между шеей и позвоночником, сомнигулла ввинчивалась в спинной и головной мозг, постепенно врастая в нервную ткань. Жертва сохраняла способность к примитивным действиям, пока жаба питалась её ликвором. Как только запас истощался, носитель погибал, а паразит искал нового.Для Кантемира это означало одно: природа уже создала идеальный проводник. «Мы тратим годы, пытаясь добраться до зон хранения памяти, — думал он. — А эта тварь уже умеет это делать. Зачем изобретать колесо?» У сомнигуллы была ещё одна особенность: впрыскивая коктейль дофаминоподобных веществ, она вызывала у жертвы состояние блаженства. Мозг становился податливым, границы воли растворялись в эйфории. Кантемир мысленно раскладывал механизм на компоненты: под действием этих веществ мембраны нейронов становились проницаемыми, высвобождая информацию. Возможно, даже «отпечатки» воспоминаний.

В нём вспыхнул азарт: если синхронизировать работу щупалец с внешним сигналом, можно будет ловить паттерны активности и смотреть воспоминания, как кадры фильма! Жаба уже была сканером. Оставалось лишь расшифровать её язык.

Самым сложным оказалось добыть образцы. План сложился сам — бездушный и безупречный. Кантемир даже не сразу понял, как дошёл до этой идеи, и удивился собственной смелости. Откуда только взялась в нём эта готовность идти до конца? Он нашёл способ торговаться с контрабандистами: в обмен на драгоценные кристаллы Центуриона поставлял им синтетический наркотик собственного изготовления на основе яда цикутовой плети. Обмен был понятен всем сторонам. «Не хуже, чем торговля топливом или оружием», — убеждал он себя. И тут же понимал, что это неправда.

Работа была кропотливой: наркотика требовалось много, каждый миллиграмм приходилось выверять вручную. Готовил он в своей комнате, чтобы не привлекать внимания. Каждый раз, когда смешивал компоненты, воздух спальни наполнялся густым сладковатым дымом, оседавшим на ресницах. Один неверный шаг — и яд мог убить его самого.

Накопленные кристаллы ушли к танаторским дипломатам. Передачу снова организовали через теневых посредников: людей, для которых мораль была лишь условностью. Но дипломатам оказалось мало. Требование, доставленное привычным путём, было ожидаемым и потому особенно тошнотворным: экстракт молодильной колючки. Прочитав послание, Кантемир стиснул зубы. Он знал, что рано или поздно они попросят именно это. Знал — и всё равно почувствовал, будто его толкнули в ледяную воду.

Цветок, из которого получали омолаживающие пептиды, появлялся на Шахри раз в 90–100 лет. Он расцветал лишь на одну ночь, мимолётно, как вздох. Чтобы успеть его сорвать, нужно было точно знать: где и когда. Единственный известный экземпляр экстракта, добытый ценой изнурительных поисков, хранился в пропитанной знаниями, пылью и тишиной спальне магистра технологий. Кантемир видел его своими глазами: за грудой старинных свитков, квантовых накопителей и парящих над столом голографических графиков, пряталась стеклянная бутыль с ярко-красным, словно жидкий огонь, эликсиром. Рядом громоздились прозрачные агробоксы с мелкими, но уже окрепшими саженцами. Тонкие стебли, оплетённые биодатчиками, тянулись к спектральным лампам, а на листьях блестели микрокапли питательного раствора. Магистру удалось собрать семена молодильной колючки и начать их выращивать, но до первого цветения оставалось ещё десятилетие. Слишком долго для тех, кто жаждет вечной молодости уже сегодня.

И Кантемир, посомневавшись, выкрал эликсир.

Смерть старика была стремительной, будто сама жизнь ушла вслед за тем, что юный ученик забрал. Может, экстракт действительно поддерживал его тело? Или это был лишь психологический якорь?

Кантемир смотрел на бутыль с остро пахнущей жидкостью и шептал: «Он бы простил. Если бы знал» Но в зеркале видел не учёного, а человека, переступившего черту.

Через пару месяцев ему доставили десять особей сомнигуллы, помещенных в герметичные криокапсулы. В лаборатории, при приглушённом свете, они мерцали, словно куски лунного света. Кантемир ликовал.

Первым делом он опробовал жабу на животных. Юный магистр даже забыл, как дышать, когда сомнигулла продемонстрировала свой метод охоты. Жертва — мелкий пустынный грызун — застыла, словно под гипнозом, пока тонкие щупальца скользили вдоль её шеи. Одно за другим они погружались в плоть: без крови, без следов. Лишь тонкая струйка ликвора тянулась от места контакта к пасти сомнигуллы.

Это было отвратительно. И в то же время — гениально. Природа создала идеальный инструмент вторжения в нервную систему.

Используя наработки Клана в области слияния плоти и техники, Кантемир приступил к дерзкому эксперименту. В мозг жабы встроил кристаллический интерфейс — тончайшую, словно паутину, сеть нанопроводников, улавливающих электрохимические импульсы нейронов. К ним подсоединил дешифраторы: они превращали хаотичные вспышки нейромедиаторов в упорядоченный цифровой поток. А затем направил сигнал на голографический проектор. Он сомневался: получится ли?

И вот — свершилось. На экране замелькали обрывки воспоминаний первого испытуемого, одного из заключённых Клана. Картинка была размытой, искажённой помехами, но это было неважно. Это был прорыв — хрупкий, дрожащий, настоящий.

Не обошлось и без побочных эффектов. Вскоре обнаружилось, что уже через пять минут сканирования подопытные начинали кричать от боли. И дело было не в недостатке обезболивания — дофаминовый коктейль сомнигуллы действовал, но не помогал. Причина крылась в самой жабе. Оказавшись в незнакомых условиях, она выкачивала ликвор, как неуправляемый насос. В результате нарушался гомеостаз нервной системы, и мозг реагировал нестерпимой болью. Чтобы не потерять испытуемых, приходилось тыкать в жабу шокером, вынуждая втягивать щупальца обратно.

Чем дальше Кантемир копал, тем яснее становилась картина. Он обнаружил, что память человека устроена как слоистый пирог, где каждый пласт хранит события определённого периода. Нейродешифраторы работали как скальпели: аккуратно вскрывали нужный пласт, вытаскивали воспоминания. До появления побочных эффектов можно было посмотреть 5-7 минут прошлого. Больше — риск. Больше тридцати — смерть. Длительные сеансы приводили к критической потере церебрального секрета и летальному исходу подопытных.

Но и полученных результатов уже хватало с лихвой для финального экзамена. Мемо-жаба — плод долгих ночей и рискованных решений — была представлена Священному Конклаву. Малиока молча следил за тем, как проектор вытягивает из памяти обрывки чужих воспоминаний, как мелькают кадры чьей-то жизни. Минуты тянулись. Наконец он поднялся и огласил решение: Кантемир приступит к доработке своего изобретения и будет включён в состав Священного Конклава в качестве нового Магистра технологий. Пока — без стандартной процедуры инициации.

Это был триумф. Оглушительный, как удар гонга.

В тот момент, когда зал наполнился одобрительными возгласами, а Малиока торжественно вручил тёмно-синюю мантию в его дрожащие руки, Кантемир не ощутил радости. Вместо неё — ледяной укол сомнения. Перед глазами мелькали десятки маркированных мешков, в которых упаковывали «списанных» подопытных. Это были заключенные, да. Но при этом – люди со своими мечтами, страхами, историями.

Кантемир пытался не думать об этом. Он твердил про себя, как мантру: «Стремление к познанию не может быть преступно. Наука обязана идти до конца, даже если дорога ведёт через страх».

«Я стремлюсь к всеобщему благу, — повторял он. — Это не жестокость, а высшая форма заботы о человечестве. Когда я подарю миру своё открытие, все эти жертвы, бессонные ночи, отречение от покоя будут восприняты как подвиг».

Кантемир повторял это столько раз, что почти верил. Но чем глубже он погружался в эксперимент, тем отчётливее понимал: есть черта. И эта мысль, как острый осколок, всё чаще царапала сознание, пробиваясь сквозь привычные формулы смыслов.

Каждый раз, когда ему удавалось получить более чёткий образ на голограмме, в сознании всплывали лица тех, кто заплатил за это жизнью. Лица с бездонной пустотой в глазах после многочисленных опытов преследовали его ночами. Может быть, то, что он считал научным прорывом, на деле было вторжением? Насилием над человеческой природой?

Восторженное лицо Малиоки, перспективы карьерного взлёта — постепенно всё это утрачивало смысл. Он не изучал память. Он вскрывал человека изнутри, разбирал душу по винтикам. «Что я создал? — снова и снова спрашивал Кантемир себя. — Инструмент познания или орудие пытки?»

В одну из бессонных ночей он вернулся к себе в лабораторию. Почти механически снял мантию, затем долго стоял в пункте карантина под шипящими струями обеззараживающего газа. В ноздрях и горле осел едкий запах антисептика, но этого было недостаточно, чтобы стереть назойливое, словно морок, чувство тяжести. Кантемир накинул белый балахон и, прежде чем приложить ладони к сканеру на электронном замке, взглянул на свои руки, словно ожидая увидеть на них следы грязи. Но они были безупречно чисты.

Тишину экспериментального блока нарушало лишь монотонное гудение приборов. Кантемир не стал активировать лампы, довольствуясь голубоватым свечением энергосистем. Он медленно прошёлся вдоль ряда криокапсул, в которых покоились особи сомнигуллы — безмолвные свидетели его морального падения. Окинул взглядом противоположную стену, где в прозрачных боксах располагались бритые наголо подопытные, уже почти утратившие человеческий облик. Кто-то спал, свернувшись калачиком, кто-то бесцельно раскачивался, бормоча под нос что-то невнятное. А затем тихо произнёс:

— Я должен это исправить.

С этого момента цель Кантемира изменилась. Раньше он гнался за совершенством метода, теперь — искал способы уменьшить вред. В этих поисках он видел не просто научную задачу, а надежду на искупление.

Успех пришёл частично: любое радикальное смягчение процедуры угрожало эффективности, а значит, могло привести к потере проекта. Но Кантемиру удалось улучшить алгоритмы считывания, что позволило сократить время процедуры. Если воспоминание сопровождалось отсутствием эмоциональных пиков и низкой активностью миндалевидного тела (например, сон, ходьба, рутина), то новый интерфейс автоматически сжимал «фоновые» участки. В итоге на просмотр целого дня уходило всего 2–3 минуты. При этом система не давала пропустить «тихий» ключевой момент — шёпот в темноте, взгляд, значимое прикосновение.

Ещё он слегка изменил ДНК мемо-жабы, заставив её потреблять ликвор не залпом, а микродозами. Остаток необходимого питания обеспечивал через капсулы с особой средой. Сделать это было невероятно сложно: пришлось воссоздать состав танаторских вод, с их уникальным балансом минералов и микроводорослей. Он месяцами смешивал компоненты, пока не добился нужной плотности и электропроводности. А затем отметил, что жабы охотнее потребляют среду, если добавить экстракт местных кактусов — тот содержал полисахарид, удивительно похожий на человеческий гликопротеин. В итоге получился аналог ликвора — не полная копия, но почти точная, похожая на густой сироп. Это позволило снизить негативное воздействие жабы, пусть не до нуля, но достаточно, чтобы Кантемир мог смотреть в зеркало без стыда.

После внедрения новой системы подопытные перестали кричать и дёргаться в конвульсиях. Наблюдалось спокойное забытье и лёгкое подрагивание век. Голограмма выдавала картинку чуть бледнее, иногда обрываясь на полуслове. По расчетам Кантемира, «обновленное» сканирование давало на 10% меньше информации по сравнению с первым методом. Он пожертвовал эффективностью ради человечности. Модификация ДНК жабы тоже не прошла бесследно: некоторые особи стали менее агрессивны, а одна впала в спячку, не реагируя на раздражители. Но Кантемир был готов к этим жертвам. Он был уверен: это правильный выбор. Возможно, впервые в жизни.

***

Отправляясь на допрос в Квантариум, Алера не представляла, как устроена мемо-жаба и какие внутренние демоны терзают магистра технологий. Всё, что её заботило, — не выдать сопротивление, с которым она, по сути, едва была связана.Шагнув во Тьму после разговора с Рувимом, она думала только об этом.Тьма выбросила её не туда.

Вместо плавного выхода между колонн Алера рухнула на пол с технического яруса под куполом, потревожив балки с птичьими гнёздами. Сухие веточки и перья полетели вниз следом. Она успела сгруппироваться, нащупать в воздухе край тяжёлой драпировки, свисавшей до пола, и вцепиться в него. Ткань натянулась, замедлила падение — но лишь настолько, чтобы не раскроиться о плиты. Воздух вышибло из лёгких. Грудь сдавило, а бок пронзила острая боль.

— Очень эффектное появление, — раздался язвительный голос Малиоки. — Наверное, ты очень спешила к нам, дитя, раз не рассчитала направление.

«Ах ты ж, демон», — подумала Алера, стиснув зубы. — «Мои рёбра». Она подавила стон, сделала глубокий вдох и длинный, протяжный выдох, чтобы прийти в себя. Затем медленно, через упор на локти, поднялась. Мышцы рук дрожали, бок пульсировал. В глазах ещё темнело, но кости вроде были целы. Она аккуратно оправила форму. Тагельмуста нет. Плохо. Магистры могут счесть за неуважение. Взгляд невольно метнулся к Малиоке — тот едва заметно усмехался. «Он всё подстроил», — поняла Алера. Наказание за опоздание.