Тени Дюн

В Квантариуме на этот раз было тепло и светло — восходящее солнце сочилось сквозь прозрачные пластины купола, преломляясь на блики, рисуя узоры на арочных сводах, мантиях магистров и освещая руны на колоннах, даже те, что прежде были скрыты от глаз в темноте. Но его лучи не могли охватить всё огромное пространство многоугольного зала, натыкаясь на перепады каменных сводов, барельефы с крылатыми химерами, массивные пилястры и карнизы, отбрасывающие резкие тени.

Члены конклава находились у широкой стены, где полумрак был гуще. На этот раз они сидели в креслах с высокими спинками, руки покоились на подлокотниках, а за их спинами темнели мантии младших магистров — молчаливых стражей ритуалов. Тишина затянулась.

Собрав волю в кулак, Алера отвесила глубокий поклон.

— Для меня честь приветствовать вас, ваши святейшества, — произнесла она, и слова легли в тишину зала, как камни в ровную кладку. Алера удивилась сама себе: ни капли дрожи, ни тени ущемлённой гордости. Словно не она только что валялась на полу, корчась от боли.

— Надеюсь, ты не пострадала, дитя? – спросил Малиока с фальшивым участием. Он сделал паузу, словно ожидая ответа, но тут же продолжил:

— Впрочем, я рад, что ты наконец с нами. Мы уж начали думать, что ты передумала к нам присоединяться.

Алера не стала оправдываться. Вместо этого опустилась на одно колено — медленно, по регламенту. Склонила голову, ладони положила на пол — пальцы ровно, без напряжения. Даже здесь, в унижении, — точность. Это было «покаяние провинности» — не просто поза, а своеобразный договор, признание их власти. Алера знала: здесь не слушают оправданий. Здесь ожидают покорности.

— Прошу простить, что заставила вас ждать, — произнесла она почтительно. — Готова понести любое наказание, которое вы сочтёте нужным.

Малиока не спешил с ответом. Было видно, что он доволен её смирением, почтительно поданным ему на блюде, но не торопился принимать подарок. Его пальцы выстукивали ритм по подлокотнику кресла, словно метроном. Он оценивал, взвешивал, примеривался.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы наказывать, дитя, — произнёс он наконец с притворной мягкостью. Алера невольно содрогнулась: Малиока был похож на удава, что неспешно обвивает шею.

— Конклав — не эшафот, а кафедра мудрости. Мы наставники, хранители равновесия. Наша задача — направлять, а не карать. Однако понимание своего места — первый шаг к истинному познанию. Не правда ли?

Его взгляд скользил по ней — холодный, липкий, змеиный. Алера чувствовала, как он ползёт по её спине, рукам, по растрёпанным волосам, которые касались каменных плит. Девушка не шевелилась. Сжала зубы, стараясь дышать ровно, не выдавать слабость. Бок пульсировал тупой, настойчивой болью, отдаваясь в рёбра при каждом вдохе.

— До тебя дошли вести о смуте в нашем Клане, дитя? – осведомился Малиока. — Тот, кого мы вскармливали нашим доверием, исторг из себя яд измены. Ты ведь разделяла с тем воином путь, не так ли?

Сердце Алеры ёкнуло. Она не стала ничего отрицать и не стала ничего подтверждать. Потому что знала: сейчас любой её ответ будет вывернут наизнанку и брошен в лицо. Она не собиралась отдавать Малиоке ни одного лишнего слова, которое он мог бы перекрутить. Пусть думает, что она молчит от страха. Пусть ошибается. Пусть говорит — она будет слушать и ждать своего момента.

— ... и теперь мы должны найти тех, кто, возможно, уже идёт по его пути, — продолжал Малиока. Его голос стал тише, почти отеческим. — Не из злого умысла, а по слабости, по недомыслию. Тех, чьи умы отравлены ядом предательства. Но не для кары, а чтобы спасти — ты понимаешь это? Уберечь от падения. Не дать сбиться с пути. Ведь порой мы сами не замечаем, как начинаем смотреть на мир чужими глазами. Верно, дитя?

Девушка смотрела в пол, не моргая, и чувствовала, как внутри поднимается холодная ярость — но не позволяла ей вырваться . Она отключила эмоции, как учили на тренировках выдержки.

— Смирение — самый быстрый путь к искуплению, — вознёсся голос Малиоки до патетических высот. — Но лишь тогда, когда оно идёт рука об руку с правдой. Вот ты, дитя, стоишь передо мной на коленях. Я вижу твоё смирение. Но вижу ли я правду?

Алера подняла голову и встретила взгляд магистра. Тот словно этого и ждал. Его рука замерла в воздухе во властном, чуть небрежном взмахе, точно у дирижёра, который поймал идеальную паузу перед вступлением солиста.

— Прежде чем ответить, помни, — предупредил он, — тот, кто скрывает в сердце тень сомнения, уже делает шаг в пропасть. А тот, кто признаёт вину до того, как она названа вслух, — спасает и себя, и других.

Он откинулся на спинку кресла и лёгким кивком дал понять, что она может говорить.

— Я слышала о прискорбном событии, ваше Святейшество, — сказала Алера, тщательно подбирая слова. — И не менее вашего удивлена поступком воина, которого знала почти всю свою жизнь. Но моей вины в этом нет. И меня глубоко ранят ваши сомнения. Разве моя служба до этого дня не была доказательством верности? Даже стоя на коленях, я не могу стать более смиренной, чем есть уже. Если для вас этот жест — мера верности, я готова стоять так вечно. Но, быть может, истинная преданность измеряется не позой, а сердцем?

Малиока с интересом наклонил голову набок. Его синих губ коснулась благостная полуулыбка.

— Ты стоишь на коленях не потому, что мы считаем тебя виноватой, дитя. Ты стоишь, потому что ещё не готова подняться.

В этих словах не было утешения. Только напоминание: её место — внизу.

— Говорят, непокрытая голова — знак свободы, — насмешливо вступил в разговор магистр Ирсаил. — Но свобода без мудрости — это хаос. Ты понимаешь разницу?

Щёки Алеры залило краской. Отсутствие тагельмуста режет им глаз, она это знала. Малиока наслаждался моментом, как ценитель редкого вина.

— Ты переступаешь границы, не замечая их, — подтвердил он слова Ирсаила. – Или заметив — всё же шагаешь дальше.

— Возможно, ты считаешь правила незначительными? – насмешливо вставил своё слово магистр Таларик. Алера узнала его высокий, почти детский голос, за которым пряталась острая наблюдательность. — Вопрос в том, насколько широко простирается твоё понимание незначительности? И твоё стремление к свободе?

— Или, быть может, ты видишь в этих границах не правила, а... преграды? – добавил магистр Леонур; он чуть привстал со своего кресла, наклонившись ниже, словно боялся, что Алера его не услышит. — Не руководство, а оковы? Такая мысль вполне естественна для той, кто ещё не осознал всей мудрости наших законов.

Это был не просто намёк. Обвинение, завёрнутое в бархатную вежливость. Девушка ощутила, как внутри поднимается волна протеста, смешанная с тупой болью в ребрах. Нельзя, Алера, нельзя... Только выдержка. Она мысленно отсчитала до пяти — техника концентрации. Затем медленно подняла глаза: достаточно, чтобы уловить края мантий, но не вызвать упрёк в дерзости.

— Ваши святейшества, — её голос звучал спокойно, хотя в горле пересохло, — я здесь, чтобы учиться и служить. И если мои действия вышли за рамки дозволенного, то не по дерзости, а по неопытности. Быть может, моё понимание правил ещё несовершенно, но сердце следует долгу.

Магистры помолчали.

— «Несовершенно», — повторил за ней Малиока, растягивая слово, будто дегустировал его. — Интересное определение. А если сердце следует долгу, почему же разум не следует правилам? – спросил он ласково, почти участливо.

Алера открыла рот, но он снова прервал её.

— Ты можешь не отвечать, дитя. Лучше скажи мне вот что: как отличить неопытность от умысла, если последствия одинаковы?

Пот скользнул по спине, оставляя липкий холодный след. Алера взвешивала каждое возможное слово.

— Ваше святейшество, — заговорила она тихо, но твёрдо, — я понимаю ваш вопрос. И не прошу снисхождения за то, чего не совершала. Если я ошиблась, то лишь потому, что ещё не вижу всех граней. Но моя преданность Клану не подлежит сомнению. Я не ищу свободы вопреки порядку. Я ищу путь служить лучше. Поверьте мне: моё сердце не знает иного долга, кроме начертанного печатью.

Малиока молчал — долго, нарочито. Он словно пропускал её слова сквозь сито, выискивая скрытые зерна лжи.

— Не опасно ли доверять тому, кто не видит границ? — произнёс он наконец, будто обращаясь к Конклаву; магистры понимающе закивали. — Ведь даже самое чистое сердце может привести к беде, если оно не знает меры. Или намеренно отказывается знать.

Тишина в зале стала густой, как дым, заполняющий каждую щель. «Он хочет увидеть страх, — поняла Алера. — Но я не дам ему этого». Она выровняла дыхание, собрала мысли в жёсткую конструкцию. Малиока наблюдал за ней с холодным интересом коллекционера, изучающего редкий экземпляр.

— Доверие — это дар, девочка, — продолжил он с ледяной логикой. — Его нельзя требовать. Его можно лишь заслужить. И пока мы не будем уверены, что твоё понимание правил стало... совершенным, ты останешься в зоне сомнения.

Он сделал паузу, позволяя ей представить, что скрывается за этой «зоной».

— Но мы готовы даровать тебе шанс, — продолжил он почти ласково. — То, о чём мы тебя попросим, потребует не просто смелости — истинной преданности, о которой ты столь дерзко изволила заявить. Ты должна будешь явить свой разум настежь, как открываешь сердце долгу. И рассказать всё без утайки. И без попыток найти себе оправдание. Поднимись с колен, воин, и стань достойным своего обета. Но помни: если твой обет — лишь слова, то и этот шанс обернётся твоей последней ошибкой.

Алера медленно выпрямилась. Она увидела, как Магистр технологий Кантемир поднялся со своего кресла и мягкой, вялой рукой махнул в сторону одной из семи арок, где тень поглощала свет. Зал наполнился шорохом: что-то катилось по каменным плитам. Из полумрака выступили фигуры в белых балахонах. Лаборанты везли нечто громоздкое, на ходу проверяя фиксацию узлов и пыхтя с деловитым усердием. Движения их были чёткими, слаженными. Когда они водрузили предмет посреди зала, солнечный свет залил его целиком, и Алера наконец смогла рассмотреть конструкцию целиком.

Это была длинная полупрозрачная капсула с плавными краями, чем-то схожая с аэрокуполом кабины баркаса. Внутри неё мерцала голубоватая жидкость, переливаясь, как вода в подземном гроте. По корпусу тянулись узкие полосы дисплеев и тускло светящихся цифровых индикаторов, некоторые из них едва заметно мигали. От капсулы ответвлялись гибкие манипуляторы и змеевидные трубки — распределительные контуры, судя по всему. Трубки имели разную толщину, некоторые светились изнутри слабым голубым светом. Всё это соединялось с прикреплёнными к ним медицинскими приборами: энцефалографом, кардиомонитором, молекулярными анализаторами, сканерами и голографическими дисплеями Алера вглядывалась в сложную сеть соединений, пытаясь уловить логику системы, но всё равно не понимала назначения некоторых приборов.

Кантемир шагнул ближе к капсуле, провёл ладонью над сенсорной панелью — и прозрачная крышка бесшумно скользнула в боковые ниши. Внутри открылось пространство, наполненное мягким свечением: тонкие кабели, как корни, оплетали внутреннюю обшивку, а где-то на самом дне поблёскивали огоньки.

— Дитя, перед тобой — врата к истине, — сентенциозный голос Малиоки воспарил над залом, как благовония в Часовне Первородной Тьмы. — Ты стоишь на пороге откровения. Не отводи взгляда! Ибо тот, кому нечего скрывать, не боится света. Ступай, и пусть истина очистит путь. Если сердце твоё чисто - шаг будет лёгок.

Алера оцепенела. Всё это — не сон, не бред. Предстоящее, похоже, окажется куда страшнее самых жутких кошмаров. Но вопреки страху в ней разгоралось жгучее любопытство — как устроен механизм? Что прячется внутри, словно в гигантской заводной игрушке?

— Ты вправе отказаться, — тихо произнёс Кантемир, касаясь её плеча. — Но тогда ситуация выйдет за рамки добровольного сотрудничества. Нам придётся действовать жёстче. Я не хочу этого. И, думаю, ты тоже.

Никогда за всю свою жизнь Алера не испытывала такого страха, принимая решение.

— Я согласна, — кивнула она. — Говорите, что делать.

— Сними одежду, — велел Кантемир.

Алера молча подчинилась. Движения её были быстрыми и чёткими, как в казарме, — привычка, вбитая годами. Аккуратно разулась, сложила форму на пол. Каменная кладка под ногами оказалась тёплой, как песок. Волосы заструились по спине, чуть прикрыв наготу. Алера оробела под взорами магистров. Она вдруг ощутила себя ничтожной: худой, нескладной, покрытой шрамами. Солнечные лучи ложились на кожу, подчёркивая каждый изъян. Ощущение внутри — как перед прыжком с высоты: когда уже оттолкнулась, а до земли ещё далеко.

По указанию Кантемира Алера ступила внутрь капсулы и осторожно опустилась в прохладную, тягучую субстанцию. Жидкость сомкнулась вокруг плеч. Зубы застучали — то ли от холода, то ли от нарастающей паники. Она сжала челюсти, но дрожь пробивалась сквозь кожу, колотила изнутри. Один из лаборантов бережно собрал её волосы в хвост, скрутил в пучок на затылке, закрепил — движения были нежными, почти интимными. «Так со мной даже няня не возилась», — мелькнуло в голове. Кантемир помог ей надеть кислородную маску с тонкими проводами и гибкими трубками, уходящими в корпус капсулы. Проверил плотность фиксаторов – чтобы не попала вода. Когда он склонялся над ней, Алера могла видеть его лицо: круглое, мясистое, с паутинкой сосудов у висков. Жилки слегка пульсировали – он явно волновался. Но во взгляде не было сочувствия, только холодная сосредоточенность исполнителя. «Смотрит на меня, как на образец в пробирке», — подумала Алера.

— Ты должна лечь, — терпеливо объяснял Кантемир. – И полностью погрузиться в воду. Ничего не бойся: маска подаёт кислород, ты будешь дышать, как обычно. Веди себя спокойно. Не сопротивляйся.

В его тоне сквозила странная обходительность, от которой противно засосало в животе.

— На миг будет больно, но только на миг. А потом ты просто уснёшь. Даже приятно станет.

Лаборанты молча крепили датчики к её телу: на голову, грудь, запястья.

— Процедура длится всего пару минут, — добавил Кантемир, будто уговаривая ребёнка. — Недолго, правда?

Он снял её руки с краёв капсулы — Алера и не заметила, что вцепилась в них мёртвой хваткой. Мягко надавил на плечи, давая понять: пора опуститься. Алера покорилась — сопротивление было бессмысленным. Кто-то из лаборантов участливо поддержал её затылок. Она погружалась, не закрывая глаз, наблюдая, как голубая жидкость медленно отрезает её от мира. Звуки утонули. Остался только шелест воздуха в маске. Она сделала вдох. Глубокий выдох — попытка удержать себя, пока разум ещё принадлежит ей. Над лицом заплясали пузырьки. Кантемир стоял у капсулы, его силуэт расплывался сквозь голубую пелену. Крышка плавно закрылась.

Жидкость внутри вспыхнула мягким светом — видимо, включился двигатель. Алера увидела, как Кантемир принял из рук лаборанта небольшой сосуд, внутри которого плавало нечто... живое. Она пригляделась, пытаясь понять, на что похоже это существо, но вода искажала очертания. Вроде бы ящерица, но без чётких граней, словно желе. А вместо конечностей – длинные щупальца, которые тянулись, изгибались, прижимались к стеклу в поисках выхода. Кантемир открыл в капсуле, где лежала Алера, небольшой люк и, не колеблясь, вылил содержимое сосуда внутрь. Существо задвигалось активнее, расправляя щупальца в новой среде, а затем плавно скользнуло к телу девушки.

Вторжение она почувствовала сразу. Липкое, гелеобразное прикосновение в области шеи и спины. Затем — жгучая боль, которая пронзила позвоночник, вспыхнула в мозгу. Девушка впилась ладонями в прозрачную крышку, дернула ногами — инстинкт, чистый и животный: выйти. Вскрикнула, но звук поглотила вода. Только пузыри рванулись вверх, как крик без голоса.

И вдруг — мышцы разом ослабли. По телу разлилась тягучая, тёплая нега. Напряжение начало ослабевать понемногу, но ощутимо, и она почувствовала, как ее отпустило. Алера словно откинулась на мягкую подушку, и тело её, лёгкое и безвольное, наполнилось благостной усталостью.

А затем — то ли изнутри, то ли из окружающей пустоты — внезапно раздался треск, и мысли её прервались.

***

Её плоть утратила ощущение материальности, словно сбросив земную оболочку, что когда-то имела вес. Она стала бестелесной и парила в бесконечной мгле, не зная направления, превратившись в аморфную частицу, едва уловимую даже мыслью. Ощущение было таким, будто неведомая сила толкнула её в пропасть с головокружительной высоты. Вокруг кружился абсолютный мрак, без начала и конца. Она словно вошла в высший, непознанный мир, где стираются все земные желания. Но нечто властное удерживало её от окончательного растворения. До каких же пор будет длиться эта мгла?

А потом в голове раздался шум — резкий, отрывистый, настойчиво пробивающийся сквозь пелену небытия. Он стучал сухими, жёсткими ударами, словно кто-то бил молотком изнутри по стенкам черепа. Эти гулкие толчки отдавались в ушах, передавались позвоночнику, заставляя верхушки позвонков вибрировать в прерывистом, нервном ритме. С каждым ударом она всё острее ощущала возвращение в материальность: тяжесть конечностей, давление воздуха, шероховатость поверхности под спиной. Мгла отступала, уступая место физическому миру — грубому, ощутимому, реальному.

«Очнись», — прозвучало в сознании. Голос возник внезапно, из пустоты, но тут же заполнил собой всё — каждую мысль, каждый уголок души. Он был бесстрастным, но в нём таилась странная, необъяснимая близость, поднимавшаяся из забытых глубин памяти. Алера не могла вспомнить, где его слышала: узнавание шло не из прошлого, а из какого-то внутреннего источника, словно эхо древней связи. Повинуясь ему, она попыталась очнуться, но получилось не сразу. Сначала пробудилось лишь сознание — смутные, неопределённые ощущения зашевелились внутри, и мысль, такая же зыбкая и туманная, пыталась их уловить. Затем наполнилось тело: пальцы на руках и ногах закололо тысячами иголок, по коже прокатилась волна жара. Она заставила себя открыть глаза. Веки поднялись с трудом, сопровождаемые острой колющей болью в висках. Яркий солнечный свет ударил по сетчатке. Алера зажмурилась, повернула голову вбок, инстинктивно укрываясь от слепящих лучей, и снова открыла глаза, уже медленно, осторожно. Вгляделась в размытые линии, которые двоились, но постепенно обретали чёткость и складывались в окружающую картину, словно кто-то невидимый настраивал фокус.

Она лежала посреди раскалённой каменистой пустыни, со всех сторон окружённой косогорами. Пахло солёной пылью, а солнце и горячие камни обжигали кожу даже сквозь одежду. Преодолевая боль, Алера приподнялась и села, лихорадочно пытаясь собрать ускользающие обрывки памяти и силясь понять, где находится. Вокруг, до самого горизонта – ни души. Только силуэты скал дрожали в плавящемся от жары воздухе. Ветер играл с песком, подбрасывал его с потрескавшейся земли и закручивал в спиральные вихри. Они кружились вокруг с лёгким свистом, то резко опадая, то снова взмывая вверх. Мимо перекатывались сухие мотки большой бродячей колючки.

Что случилось? Как она оказалась здесь? Мысли путались, как нитки в клубке. Девушка почувствовала густую слюну во рту, которая прилипала к нёбу подобно жидкой резине. Она в преддверии загробного мира? Алера вздрогнула, вспоминая всё, что когда-либо слышала о чистилище. Если её жизнь оборвалась, то рядом с ней должны быть и другие души, которые жили и умирали на протяжении веков. Но нет. Где-то вдали мелькнул блик — будто осколок стекла среди камней. Или это мираж? Она прищурилась, пытаясь сфокусироваться, но образ растаял в знойном мареве. Время тоже расплывалось: Алера не могла сказать, сколько лежит здесь — минуты или часы. Она прислушалась к бесконечному, глухому жужжанию времени. Только пыль. Только ветер. Тысячелетний скрип Земли, словно карусели на проржавевших, несмазанных осях. Её охватила гнетущая тоска.

Алера встала, машинально отряхнув униформу. Внезапно вспомнила, что до этого её раздели донага, но эта мысль уже отступила, растворившись в общей сумятице. Мышцы работали послушно, хотя в голове всё ещё гудел набат. Оружие? Рюкзак? Ничего нет. Куда идти? Мир молчал, не давая ответа.

И тут она услышала плач. Тонкий, жалобный, переливистый. Он становился все громче, словно тот, кто плакал, шаг за шагом приближался к ней. Но вокруг – никого. Ни движения, ни тени. Алера оглядывалась по сторонам, напряженно всматриваясь в зыбкий, подрагивающий воздух, стараясь уловить хоть намёк на источник звука. Наконец, за пологим склоном, шагах в тридцати, она различила фигуру человека. Он словно вылепился из песка и зноя: высокий, широкоплечий, в чёрном кожаном плаще с меховым подбоем — нелепое одеяние для такой жары. Капюшон скрывал лицо. Он стоял неподвижно, будто статуя, лишь в руках подрагивал свёрток. Из него доносился непрерывный плач — младенец шевелил крошечными ручонками, словно отчаянно пытался выбраться. Алеру пронзила внезапная мысль: она знает их обоих, и этого странника, и младенца на его руках. И тут же, как удар, пришла другая: малышу угрожает опасность. Прямо сейчас.

Незнакомец повернулся к ней спиной и пошёл прочь. Алера устремилась вслед за ним, на ходу понимая, что догнать его будет очень трудно. Сколько она ни прибавляла шагу, сколько ни бежала рысцой, спотыкаясь о камни, расстояние между ними ничуть не сокращалось. Чёрный силуэт маячил впереди, она слышала, как кричит, захлёбываясь, ребёнок, но никак не могла приблизиться.

Добежав до косогора, Алера была вынуждена замедлить шаг: склон оказался неровным и подвижным, камни постоянно «уползали» из-под ног. Поскользнувшись в очередной раз на мелкой осыпи, Алера прокатилась кубарем несколько метров и упала носом... в снег. Лица коснулись мелкие льдинки, тающие на разгоряченной коже и разбитой губе. Она заворожённо сгребла снег в ладони, пытаясь убедиться, что это не мираж. Настоящий. Холодный. Мокрый. Девушка поднялась и ошарашенно уставилась на свои ноги: пятки ботинок всё ещё стояли на горячей, иссушенной земле — там, где только что простиралась пустыня. Но носки уже погрузились в белый, скрипящий наст. Она подняла глаза вверх: ясное полуденное небо над пустыней обрывалось так же резко, как и земля, превращаясь в ночную мутную мглу, из которой хлопьями валил снег. Граница между стихиями и временем была настолько чёткой, что казалось, будто кто-то разрезал мир пополам и соединил две реальности, не потрудившись сгладить стык. Незнакомец продолжал шагать сквозь метель, его фигура растворялась вдали, погружаясь в белую круговерть. Алера поспешила за ним.

Встречный ветер ударил грудь, швырнул в лицо ледяную крошку, обжигающими мурашками забрался под одежду. Снег под ногами оказался утрамбованным, почти твёрдым, это хоть немного облегчало путь. Она прикрыла глаза локтем, чтобы защитить от колючих снежинок, и продолжила погоню, ориентируясь на угасающий плач ребёнка. Он звучал всё тише, пока вовсе не затих. Алера остановилась, часто дыша, и огляделась по сторонам.

Прямо перед ней возвышались каменные руины древнего святилища. Ветер бился о выщербленную кладку лестниц и полуразрушенных стен, гулко завывал в пустотах и порталах, сыпал снегом с покосившихся крыш. Он ввинчивался ледяными щупальцами в трещины блоков, смерчами кружил на стереобате, поднимая с потрескавшихся плит белую пыль, и метался по остаткам террас, где ещё угадывались фрагменты перил. На колоннах у входа в святилище, словно гаргульи, сидели нахохлившиеся грифы. Своды полуразрушенной арки служили им навесом — под ним они дремали, вжав в крылья лысую шею. При приближении Алеры одна из птиц приоткрыла глаз, встрепенулась и хрипло гаркнула, словно приветствуя. Святилище казалось вымершим, но что-то в нём дышало, будто ждало её приближения.

Дрожа от холода и обнимая себя двумя руками, Алера осторожно прошла вдоль развалин, мимо занесённых снегом ступеней, ведущих в никуда, прислушиваясь к пению бурана в глубоких проёмах. Незнакомца с ребёнком нигде не было. Завернув за массивный обломок стены, Алера вдруг оказалась перед широкой площадью, очевидно, когда-то служившей внутренним двором. Ветер вымел отсюда почти весь снег, обнажив основание древнего фонтана с разбитой чашей. Сразу за ним высилась башня, изрядно накренившаяся — она цеплялась краями балок за обломки колоннады, словно последний страж забытого святилища. К ней жались низкие, слепые постройки с плоскими кровлями, частично уже вросшие в землю: без сомнения, склепы или погребальные камеры. Гриф, который всё это время следил за Алерой, повернув голову набок, вдруг кашлянул, взлетел со своего карниза и спланировал на крышу ближайшего склепа. Лишь тогда Алера уловила движение: край чёрного плаща с меховым подбоем взметнулся и исчез в тёмном проёме. Девушка поспешила туда. Протиснувшись между тяжёлыми сосульками, она шагнула за порог в зияющий мрак.

В склепе было тихо и душно. В воздухе стоял запах сырого камня и птичьего помета, смешанный с чем-то сладковатым — возможно, остатками благовоний. Она сделала шаг вперёд, стараясь не шуметь. Темнота была такой плотной, что даже её глаза на мгновение ослепли. Печать на запястье вспыхнула жгучим огнём, активируя скрытые резервы, и постепенно, слой за слоем, мрак отступал. Сначала проступили очертания разрушенной перегородки, разделявшей комнату надвое; за ней смутно вырисовались мраморные статуи, застывшие над погребальными плитами. Затем проявились древние фрески на стенах, покрытые трещинами и паутиной, а в глубине — массивный каменный алтарь. Незнакомец стоял к ней спиной, вцепившись обеими руками в края жертвенника, на который он только что положил ребёнка. Он развернул меховые пеленки, и малыш плакал от холода. Звук был тихим, почти безжизненным. Алера внезапно, всем нутром вдруг ощутила отчаяние этого малыша; мороз, который уже полз по коже, начал проникать внутрь, разливаясь ледяными струйками по её венам, подбираясь к сердцу, превращая кровь в густое замороженное желе. Она с удивлением взглянула на свои руки: пальцы онемели так резко, будто их вовсе отрезало от тела; по поверхности кожи побежали трещины, как на замёрзшем стекле. Мышцы сотрясла судорожная дрожь, а зубы застучали так сильно, что боль отдавалась в висках. Алера попыталась сжать кулаки, но скрюченные пальцы не слушались. Ей показалось, что если этот ребёнок умрёт, то и она тоже, что сама смерть уже коснулась их обоих. Дыхание застряло в глотке, ноги подкосились, и Алера опустилась на колени, с трудом хватая ртом воздух.