Код Совершенства: Красота Неизбежна

Голова была еще тяжелой, но не только из-за Кори. Мы с мамой устали жить с Валерием. Даже если предупреждение снимут, у меня все равно нет работы, нет собственного жилья. Государство предоставляло личный дом только с наступлением восемнадцатилетия, а значит, жить с отцом осталось еще два года. Ужас ужасный. Валерий словно чувствовал грядущие перемены, подозревал о стремлении Эммы к разводу, и от злости каждая его выходка была хуже предыдущей.

Вот бы небеса приносили умиротворение каждый день, тогда люди были бы счастливее. Хорошо, если бы небо находилось внутри нас. Я представила, как утро растворяется во мне. Где-то в груди переливалось тепло. Настоящее ли оно или это только самовнушение?

Я вышла из грузовичка, закрыла дверь и проверила ее ручкой. У отца была привычка ругать меня за незапертую машину. Даже в городе, где воровать считалось одним из самых быстрых способов испортить собственное лицо, он находил, чего опасаться.

По ступеням перед центром поднималась пожилая женщина. Она держала сумку обеими руками, прижав к животу. Я замедлилась, чтобы не обгонять ее слишком резко. На третьей ступеньке она остановилась.

— Помочь?

Она посмотрела на меня с тревогой, словно я спросила что-то совсем другое.

— Нет, спасибо. Я сама.

Я пошла дальше. Хорошие намерения снова ни к чему не привели, разве что сделали женщине неприятно. Дин сказал бы, что это не повод больше не предлагать помощь. Дин вообще всегда знал, как нужно поступить, когда поступать предстояло кому-то другому.

У входа стояла прозрачная урна. В ней не было мусора, только один сложенный бумажный стаканчик, и от этого урна выглядела похожей на витрину. Мне хотелось, чтобы в нашем городе иногда оставались просто вещи. Урна — для мусора, стул — чтобы сесть, окно — чтобы выглянуть. А не очередная возможность показать, насколько все у нас хорошо устроено.

Двери разошлись передо мной беззвучно. Теплый воздух коснулся лица, и я вспомнила, что должна успокоиться. Здесь было чисто, безопасно и все понятно. Люди приходят проверить, что с ними происходит, а сотрудники помогают им стать лучше.

Так я объясняла себе это место все тридцать пять предыдущих раз.

Вошедшая следом женщина задержалась на коврике, оглядывая помещение. Я придержала сумку на плече и отвернулась, чтобы не смущать ее своим вниманием.

Над проходом висело большое изображение солнца. Короткие лучи окружали круг. С детства этот знак означал, что можно не бояться. Он стоял на документах, школьных грамотах, медицинских карточках. Даже на бумаге с моим предупреждением была такая эмблема.

Я посмотрела на нее и на секунду захотела оказаться снова маленькой. В том возрасте, когда знак на стене еще мог что-нибудь обещать без дополнительных объяснений.

В холле было пусто – народ сюда обычно подтягивался попозже, – поэтому на ресепшене дежурила только одна девушка. Она улыбнулась, увидев меня. Ее глаза загорелись серыми огоньками. Девушка за стеклом была красива. И я ее знала.

— Привет, Хлоя, – тоже улыбнулась я от дверей.

Подруга держала телефон у уха и одновременно закрывала пальцем окно на экране. На столе перед ней лежали два одинаковых карандаша, один заточенный, другой тупой. Я знала, что она всегда выбирает тупой: тогда не нужно стараться писать аккуратно.

— Да, ваше время указано в приглашении, — произнесла она таким взрослым голосом, что я едва не засмеялась. — Нет, не в другой день. В этот.

Хлоя посмотрела на меня и закатила глаза. На секунду исчезла девушка в форме, осталась моя подруга, вынужденная объяснять очевидное.

Я показала на невидимые часы. Она кивнула: подожди.

Пока Хлоя слушала собеседника, я рассмотрела ее бейдж. Имя было напечатано крупнее, чем должность. Мне нравилось это решение. Здесь ее хотя бы не перепутают с какой-нибудь другой девушкой за стойкой. Впрочем, Хлою и без того было трудно перепутать.

— Да. До свидания.

Она положила трубку и выдохнула.

— Если бы люди читали приглашения, мне бы пришлось работать вдвое меньше.

— Может, они хотят услышать тебя.

— Тогда пусть звонят после моей смены.

Подруга наклонилась вперед, рассматривая меня.

— Не спала?

— Спала.

— Не похоже.

— Спасибо. Это именно то, что мне нужно услышать перед переаттестацией.

— Я говорю как подруга.

— Как подруга, скажи, что я выгляжу прекрасно.

— Ты выглядишь прекрасно. Для человека, который не спал.

Я улыбнулась, и вместе с улыбкой стало чуть легче дышать.

У Хлои были серьги с маленькими прозрачными камнями. Один камень повернулся к свету и вспыхнул. Я невольно посмотрела на свое отражение в стекле: волосы лежали обычно, лицо было слишком серьезным. Рядом с ней я всегда казалась себе человеком, который вышел из дома, забыв какую-нибудь важную часть себя.

— Не дергай рукав, — сказала Хлоя. — Сейчас протрешь.

Я опустила руку. Не заметила, как начала мять манжету.

— Ты ведь знаешь, что все будет хорошо.

— Не знаю.

Подруга откинулась на спинку кресла.

— Тогда хотя бы не решай заранее, что будет плохо.

В ее исполнении даже разумный совет звучал немного высокомерно. Но я была благодарна. Здесь, за стеклом и компьютерами, Хлоя все еще замечала то, о чем я не хотела говорить.

Хлое исполнилось шестнадцать в прошлом году. По идее, ей еще рано было работать, но для красивых людей часто делают исключение. Вот она и устроилась сюда – дежурила два дня в неделю, пропуская учебу в школе, и ей это нравилось.

Хлоя была из тех, кто желает выделяться. Она жаждала грандиозных событий, но, тем не менее, доводить дело до конца не ее конек.

Учились мы в одной школе, но в разных классах, а сблизились в прошлом году. Как-то на перемене я заслушалась одним треком до потери ориентации. Я всегда погружаюсь во что-нибудь с головой. Музыка оркестра переполняла мою душу, и проходившая мимо Хлоя заметила мои слезы. Она решила, что мне одиноко, и решила заговорить. Когда она узнала, в чем дело, ее лицо стало напоминать мое, когда на завтрак мама подавала перловую кашу. Она удивилась, что человек может заплакать из-за музыки. Девчонка посчитала мой темперамент странным и безумно интересным. И мы стали подругами.

Хлоя могла устроиться где угодно, с ее внешностью это не проблема, однако работать в кругу Администрации лучше всего. Возле Мамы люди в большей безопасности, оттого многие мечтают получить должность в аттестационном центре, причем любую, даже уборщика. И зарплата здесь была высокая. В общем, одноклассники знали о работе Хлои и завидовали ей. Зависть не порок, если благодаря ей возникает мечта.

В ожидании, пока подруга закончит очередную запись, я села на белый стул неподалеку. Он был слишком чистым: на таком месте чувствуешь ответственность за каждый след подошвы.

У стены стоял мужчина с девочкой лет восьми. Девочка держала его за палец и разглядывала одинаковые двери. Я вспомнила себя в ее возрасте и тут же отвела взгляд. Ей не нужно было знать, что у людей, выросших среди этих дверей, далеко не всегда пропадает страх.

— Здесь не делают больно, — сказал отец.

Она кивнула и сильнее сжала палец.

Я не знала, зачем ее привели: первая аттестация начиналась позже. Может, у отца не с кем было оставить ребенка. А может, он хотел показать ей, что красивый мир не нужно бояться.

Мужчина расстегнул куртку и аккуратно сложил ее на соседнем стуле. Девочка сразу положила ладонь на ткань, будто застолбила место, где можно ждать. Такая маленькая вещь, а я вдруг поняла ее лучше, чем многих одноклассников.

Хлоя подняла глаза и махнула мне. Я встала, но не сразу подошла: на стене за стойкой менялось изображение, и оттуда уже лился незнакомый голос.

Прежде чем продолжить разговор с подругой, я огляделась и увидела среди белых плит, наложенных друг на друга подобно чешуе, плазменный экран. Обычно он демонстрировал правила посещения центра. Но сейчас там шла новая реклама. Я подошла поближе и приказала телевизору:

— Громче на десять процентов.

Реклама состояла из коротких видеороликов. На фоне звездного неба крупным планом застыло лицо девушки с резко подчеркнутыми глазами – обилие туши, черных теней и подводки. Она выглядела потрясающе, но, по мне, неестественно.

Другая девушка замедленно, вниз головой, прыгала в море. Ее кожа отливала металлом, красные волосы колыхались волнами. По всей видимости, актрисе не терпелось погрузиться в воду, или же умереть. Я не особо поняла всей прелести этого видео.

— Код Совершенства, – говорили за кадром. – Все мы о нем слышали. Он присутствует в любом из нас, но, несмотря на то, что мы все так похожи, красота каждого человека индивидуальна. Очень скоро Мама представит кое-что сладкое. Сыворотку красоты. Лекарство от уродства. Мама заявляет: мы близки к совершенству.

– Чудесная реклама, – сказала Хлоя, когда я подошла к ней.

— Ты хочешь такое лекарство? – спросила я.

— Конечно, хочу.

— Но, Хлоя, ты и так красивая!

— Мне этого, - она указала на свое лицо большим пальцем, - мало!

— Да тебя хоть сейчас на игры Высшей лиги!

— Почему обязательно сейчас? — спросила я. — Ты успеешь.

Хлоя потерла пальцем край бейджа.

— Все говорят «успеешь». Потом оказывается, что уже кто-то другой успел.

Она сказала это без обычной улыбки, и мне стало немного стыдно. Я слишком легко считала ее мечту капризом. Мне не нравилось наблюдать, как Хлоя примеряет будущее, будто платье. Но у нее хотя бы было что примерять.

— Ты думаешь о них все время?

— О ком?

— Об участниках.

— Не только. О себе там.

Я посмотрела на ее руки. На одном пальце, возле ногтя, была тонкая царапина. Даже у красавиц кожа иногда просто царапается, без философского объяснения.

— А что, если тебя выберут, а меня не будет рядом? — спросила она.

— Тогда ты будешь звонить и рассказывать, сколько раз все вокруг тебя восхитились.

— Нормальный ответ можешь дать?

— Могу. Я буду смотреть.

Хлоя задержала на мне взгляд.

— Не переключишь?

— Только на рекламе.

Она усмехнулась, а я подумала, что нетрудно обещать смотреть чужую борьбу из теплой кухни. Там, за экраном, человек может бояться, мерзнуть, сбивать колени. Зритель же подвинет кружку и скажет: ну же, давай, еще немного.

Наверное, именно поэтому Хлое хотелось оказаться внутри. Когда за тобой смотрит весь Квадрат, никто не сможет сделать вид, что тебя не существует.

Это желание я понимала слишком хорошо.

— До отбора еще почти два месяца.

Хлоя уже давно грезила попасть на игры, еще с тех пор, как мы познакомились. Однако ее желание отличалось от желаний других мечтательниц. Хлоя хотела участвовать в них, чтобы достигнуть идеальной красоты, оказывая помощь другим игрокам. Она думает, что доброе дело поможет ей добиться полноценности. Правда, многие полагают, что добро, сотворенное ради личной выгоды, не засчитывается. Но тут у нас своя точка зрения. Она навеяна моим другом Дином, и, думаю, его мнение правильное.

Любое проявление добра остается добром, независимо от побуждений. Говорят еще: "Факт остается фактом". Это из одной оперы. Если ты помогаешь человеку, думая искупить этим поступком свою вину, почему бы и нет? И другому поможешь, и себе лучше сделаешь!

На играх Высшей лиги все участники нуждаются в помощи. Но люди меняются там, им кажется, что нет ничего важнее, чем дойти до конца, обрести несравнимую красоту. В играх есть правила, и да, в них говорится о победителе, который получит статус самого красивого человека на земле, но что дальше? После игр победителя отправляют на операционный стол, где у всех на глазах его внешность преображается до Совершенства. А потом камеры выключают.

О дальнейшем мнения моих одноклассников расходились. Кто-то говорил, что победитель отправляется в город для богатых, ведь он заслужил это, дойдя до конца. Ему просто не место среди нас - среднего класса. Другие пускали байки, мол, убивают их. Нет места на земле для второй королевы, кроме Мамы.

В холл вошли еще несколько человек, и Хлоя снова выпрямилась, возвращаясь к своему взрослому голосу. Мужчина у стены надел куртку, девочка взяла его за палец. Теперь они собирались уходить, и я ощутила нелепую зависть: их путь уже вел к дверям наружу, мой пока только к кабинету.

Телефон завибрировал в кармане. Я подумала, что мама, но это было автоматическое напоминание о времени аттестации.

«Будьте готовы назвать имя и статус».

Я прочитала сообщение дважды. Имя я могла назвать. Со статусом было труднее: хотелось, чтобы через несколько минут он остался в прошлом, как давняя болезнь. Только болезнь хотя бы не печатали в приглашении.

— Что там? — спросила Хлоя.

— Напоминание.

— Вот видишь, заботятся, чтобы ты не забыла.

— Я три года не забываю.

Она прикусила губу и отвела глаза. Видимо, я все-таки прозвучала резче, чем нужно.

— Извини, — добавила я. — Это не к тебе.

— Знаю.

Но она не сразу посмотрела на меня снова.

Я убрала телефон. На экране успело появиться наше отражение: Хлоя за стеклом, я перед ним. Если наклонить голову, линия разделяет лица; если отойти, мы оказываемся рядом. Интересно, сколько таких линий существует в нашей жизни? Держишься на правильном расстоянии — и кажется, будто ничего тебя не отделяет от другого человека.

Мама, наверное, уже убрала со стола. Или сидела перед остывшим чаем и ждала звонка. Мне захотелось написать ей, что все хорошо. Потом я решила сначала сделать так, чтобы это оказалось правдой.

Я разгладила край куртки. В голове снова звучало «ты и так красивая». Я злилась на эти слова за то, что они мешают сосредоточиться, и одновременно держалась за них. Они были сказаны без экрана, без кресла, без цифр по четырем сторонам лица. Просто мальчик сидел рядом и посмотрел на меня.

Надо же было выбрать такой день.

— Куда мне идти? – спросила я.

Хлоя посмотрела на монитор:

— В четвертый кабинет.

Ну, вот и все. Люди в четвертом кабинете решат мое будущее. Осталось лишь войти. Сегодня должен быть особый осмотр. Не каждый день человека снимают с учета.

Я прошла мимо белоснежных стульев, намертво прикрепленных к таким же белым чешуйчатым стенам, углубилась в коридор и остановилась у нужной двери. Лампочка над звонком сияла приятным салатовым цветом, напоминавшим мне самый разгар лета, когда улицы города улыбаются листвой.

Я позвонила и застыла в ожидании ответа. Лампочка стала синей – можно открыть дверь. Через несколько минут я, Хизер Ривера, выйду совсем другой. Чистой.

Глава вторая

Золотая капсула

Мир совершенен! Только посмотри:

Здесь праведники на ладони Бога

Идут вперед по гладкому пути,

И красотой сияет их дорога.

— Имя? — спросила меня Милиса Коул – привлекательная женщина лет тридцати, с черными волосами, убранными в конский хвост. Одета она была в стандартную форму аттестаторов — красный халат до колен.

Их рабочая одежда напоминала кровь.

— Хизер Ривера. Потенциальный список.

Последняя фраза далась мне с трудом. Было стыдно. Я представляла, каково им постоянно расспрашивать людей не от мира сего. Будь я на их месте, каждую секунду опасалась бы получить по лицу. Я, конечно, не какая-нибудь больная, но уверена, что такие живут среди нас.

Только сейчас я заметила, что такой же цвет был у тонкой полосы на полу. Она шла от двери к креслу и делала поворот возле стола. Каждый месяц я наступала на нее, ни о чем не думая. Сегодня почему-то поставила обе ноги по одну сторону, словно полоска могла отделить приличного человека от меня.

Милиса не подняла головы. Стук ее пальцев по клавишам был единственным звуком, который зависел от человека. Все остальное гудело само: лампы, вентиляция, огромная машина в углу. Даже двери закрывались без помощи рук. Удобное место для тех, кто устал общаться с посетителями. Правда, пока еще требовалось спрашивать наши имена. Надеюсь, кто-нибудь не слишком старательный придумает отменить и это.

Я заранее приготовила улыбку. Не широкую, чтобы не показаться чересчур довольной собой, и не жалкую, чтобы меня не захотели пожалеть. Пока шла от двери к столу, улыбка испортилась. Я чувствовала, как один угол рта дергается выше другого.

В кабинете не было зеркала. Это меня всякий раз удивляло. Столько приборов, которые могли заметить на твоем лице то, чего ты сама не видела, а простого зеркала не повесили. Хотелось взглянуть на себя перед разговором. Вытереть нос, поправить волосы, убедиться, что ты хотя бы внешне готова к своему будущему.

— Можно поставить рюкзак? — спросила я.

Милиса указала на низкую полку. Там уже лежала чужая перчатка. Не знаю, почему такая мелочь меня успокоила. Значит, кто-то побывал тут, встал из кресла и ушел, забыв совершенно обычную вещь. Я тоже могла выйти из этого кабинета. Даже оставить что-нибудь. Рюкзак, например. Желательно целиком.

Я устроила его лямками внутрь, чтобы никто не споткнулся. Вдруг машина еще не включена, а хорошие поступки уже учитываются?

Мне почудилось, что второй администратор, завидевший меня, слегка удивился. Неужели получить предупреждение в наше время редкость?

Поскорее бы они поняли, что я исправилась, и готова жить, как все нормальные люди: без ненависти, злорадства, с пониманием к окружающим. Хочу излучать только позитивные эмоции, да хоть в солнце превратиться!

Помимо Милисы, которая принялась искать мои данные в компьютере, в кабинете находились двое мужчин. Они готовили оборудование, которое я называла "сканер добрых дел". Он отмечал изменения внешности объекта. Мужчины загружали мой личный диск с зафиксированными данными за три года.

Сколько раз я уже видела эти стены? Сегодня у меня тридцать шестой осмотр.

На четырнадцатом у меня был насморк. На двадцать первом я пришла после бега, и мне велели десять минут сидеть спокойно, прежде чем снимать показатели. На двадцать девятом внезапно погас свет. Мы все ждали в темноте, и я впервые услышала, как аттестатор зевает. До этого мне казалось, что они даже устают по расписанию.

Я помнила визиты лучше, чем праздники. Праздник редко менял что-нибудь, кроме содержимого холодильника. Здесь все могло измениться за время, необходимое человеку, чтобы поставить одну отметку.

Один из мужчин снял с моего диска прозрачную крышку. Он держал его за края, бережно, точно внутри находилась маленькая Хизер, которую легко сломать. Затем вставил в аппарат и посмотрел на меня. Мне хотелось спросить, все ли там цело.

Вместо этого я разгладила юбку. На колене осталось светлое пятно от ладони: я слишком сильно прижимала ткань.

— Сейчас мы сравним последовательность, — сказал мужчина, заметив мой взгляд. — Не отдельную фотографию.

Я кивнула так, будто знала разницу. Вообще-то знала: на отдельных снимках я иногда нравилась себе. Достаточно неудачно моргнуть в следующий месяц — и вот уже доказательство нравственного падения. Конечно, аппарат был умнее моего домашнего зеркала. Так нам говорили. И все же я надеялась, что сегодня он окажется немного снисходительнее.

Милиса положила перед собой чистый лист. В прежние разы листы были заполнены заранее. Пустая бумага понравилась мне гораздо меньше. На ней можно было написать все что угодно.

Кабинет был большим, почти как класс. Он напоминал космическую станцию – разные приборы, белые стены с металлическими вставками… Кстати, вставки — часть сканера. То, что ученые считывают с лица, связано с магнитной энергией, которая исходит от человека, а металлические вставки не дают моему энергетическому полю распыляться. Если бы я видела больше, чем могут позволить глаза, я бы заметила, как эти вставки связали мое тело подобно цепям.

— Садись в кресло, Хизер.

Я опустилась на сиденье. Мне было страшно. Сканер — только первый этап аттестации. Надеюсь, все пройдет хорошо. Только бы не думать о байках Кори Джефферсона. Он наверняка пожалуется на здешние кресла. То, в котором я сидела, было жестким, стеклянным, но с мягким подголовником.

И вот началось. Перед лицом появился считывающий прозрачный экран.

— Не моргать тридцать секунд. Лицо расслабить.

На экране появилось окно загрузки, затем мужчина провел по нему пальцем, запуская разные процессы. Я увидела геометрические фигуры, яркие голограммы, четыре числовых показателя по бокам – все это находилось в постоянном движении.

Еще двадцать секунд не моргать.

На десятой секунде глаза уже горели. На одиннадцатой я поняла, что считаю неправильно: мужчина запустил сканирование чуть позднее, чем я начала терпеть. Пришлось прибавить еще две секунды. Или три? Из-за такого великого математического таланта мне вполне могли добавить целый месяц.

За прозрачным экраном я видела Милису. Она не смотрела на мое лицо, только на свой монитор. Разве не это мы делали дома, когда Мама говорила по телевизору? Смотрели на экран, стараясь понять, достаточно ли все хорошо. Сейчас экраном была я.

Появилась тонкая вертикальная линия. Она прошла от виска до подбородка, потом обратно. У самой переносицы вспыхнула точка. Я испугалась, что это прыщик, о котором я не знала. Неужели целую ночь боялась не того?

Мужчина наклонился ближе к прибору, закрыв собой половину кабинета.

Я хотела втянуть подбородок, чтобы выглядеть приличнее, но вспомнила приказ не двигаться. Пальцы на подлокотниках онемели. Я стала мысленно перечислять то, что могла сделать после выхода: позвонить маме, купить хлеб, пройти мимо Саманты и не сказать ни слова. Последний пункт выглядел особенно добродетельно. Он и стал самым трудным.

Если бы мне позволили думать только о хорошем, я бы думала об утреннем ветре. Он не требовал от меня расслабить лицо. Ветер мог ударить в глаза, но не записывал это в личный диск.

Наконец один из мужчин коснулся экрана, и линия исчезла.

— Можно моргать.

Я зажмурилась так, что перед глазами появились разноцветные круги. Затем поспешно открыла глаза: еще решат, что я скрываю реакцию.

— Посмотри, — позвал мужчина другого.

Мама, что он увидел? Все плохо?!

— Какая активность! Изменения за месяц выше нормы.

— Да, вижу, — нараспев подтвердил напарник.

Дебильная интонация! Я не понимала их реакцию! Неужели, делая открытие, ученые просто вяло кричат: "Ура!"

— Что ж, очень хорошо.

— Да, хорошо.

Этим двоим явно не хватало актерского мастерства. Эй, вы на таблетках?!

— Зафиксировал.

В комнате вновь воцарилась тишина.

— Джордан, Ен, выйдите на пару минут, — сказала женщина и, взяв мой диск, вернулась за стол.

По ее лицу я сделала вывод, что она довольна.

Машину выключили, мы остались одни в кабинете.

Без гула кресло вдруг показалось еще тверже. Я слышала, как шуршит ткань, когда Милиса садилась за стол. Мужчины унесли с собой то спокойствие, которое давало их равнодушие. Пока они разговаривали о цифрах, я могла притворяться, что речь идет не обо мне. Теперь это было невозможно.

Женщина положила диск рядом с листом. Не вернула мне, не убрала в ящик. Просто оставила между нами. Я смотрела на него, как собака на кусок мяса, который хозяин никак не решается бросить.

— Руки можешь убрать с подлокотников, — сказала она.

Я убрала. На правой ладони остался след от стеклянного края.

— Я прошла первый этап?

— Мы получили необходимые данные.

И что прикажете делать с таким ответом? Благодарить за данные? Взять их домой, вместо отсутствия предупреждения?

Милиса повернула к себе лист. Я попыталась прочесть его вверх ногами, но она еще ничего не написала. Я уже ненавидела эту бумагу. Получалось, ненависть у меня никуда не делась; просто сегодня ей достался очень маленький предмет.

— Скажи, ты всегда готовишься к разговору заранее?

— К аттестации? Да.

— Я не только об аттестации.

Я пожала плечами. Не рассказывать же ей, что иногда придумываю ответ человеку через два часа после того, как он ушел. В таких разговорах я была удивительно остроумной. Жаль, никто не присутствовал.

— Мне проще знать, что сказать.

— А если разговор идет иначе?

— Тогда получается вот это.

Я осторожно улыбнулась и тут же пожалела. Но Милиса тоже улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Мне показалось, я нашла щель, через которую можно протиснуться наружу.

— У тебя важный день, Хизер, — ее голос подозрительно смягчился, будто она хотела попросить в долг пару капель красоты. — Перейдем ко второму этапу. Я задам тебе несколько вопросов, но на сей раз они будут немного другими.

Неужели она задаст их в другом порядке?.. Администрация не меняла вопросы. Их было очень много, но за тридцать шесть раз я попадала на один и тот же список аж четырежды. Я даже записала их все, чтобы дома как следует отработать ответы – для своей же безопасности.